Ухожу гулять со смертью

***

— Ты опять гулял ночью? Куда ты ходишь? Феликс дергается и замолкает на полуслове, глядя на Сынмина странно затравлено. Сынмин знает, что вопрос прозвучал слишком резко и неожиданно. Знает, что это невежливо — спрашивать друга о таком. В конце концов, он мог бегать на свидания. Сынмин знает, что Феликс ему ничем не обязан, но все-таки он всматривается в чужое лицо с грустью и любуется огнем горящими на щеках веснушками и вдруг понимает. Вряд ли Феликс с кем-то встречается. Вряд ли не может уснуть просто так. Вряд ли ему нужно ночью уходить из дома из-за проблем с родителями, ведь на самом деле никаких проблем у него вовсе нет. Что-то не так, и возможно… Феликс просто слышит чужой зов. — О чем ты, Сынмин-а, — тянет Феликс каким-то неестественным голосом, — я очень сладко спал. Никуда не ходил. Я не гуляю по ночам. Сынмин знает, что это ложь. — Ты же знаешь, Ликс, что происходит. Люди пропадают. Молодые парни и девушки, все нашего возраста. Юные, все еще живущие с родителями, не создавшие собственных семей. Не познавшие других. — Ой, ну что за глупости! — тут же восклицает Феликс, и лицо его неумолимо краснеет, а веснушки становятся еще заметнее, — конечно же, я уже… ну… познал или типа того… — Ликс, — тихо зовет его Сынмин, подходя ближе и кладя руку на плечо, — они не возвращаются живыми. Просто исчезают как будто и не было. Ты помнишь их? С некоторыми мы играли в детстве, кто-то жил по соседству. Они ушли, просто растворились в ночи, открыв дверь, услышав чужой зов и музыку. — Какая музыка, какая дверь? Откуда тебе вообще знать такие подробности! — Феликс отворачивается от него, скидывая с себя руку, и нервно расхаживает туда-сюда, закусывая губу до крови. Сынмину так жаль его. Говорят, что для того, кого выбрала смерть, пути назад больше нет. Только вот Сынмин знает, что это вовсе не смерть. Это демон в человеческом обличии, мерзкая нечисть, что выбирает самых красивых юношей и девушек и крадет их из их домов, нашептывая в ночи песни, соблазняя несбыточными обещаниями и вечной жизнью. Сынмин видел его. Совсем случайно, задержавшись в лесу дольше положенного, расставив капканы, вооружившись луком и просто уснув под кустом. Это лето было теплым, еще не испепеляющим, не набравшим силу, и ветерок был таким легким и свежим, а пение птиц так завораживало, что Сынмин улегся на траву, глубоко вздохнул и лишь на секунду, как ему показалось, прикрыл глаза. Сынмин плохо спал всю неделю, помогая родителям в их работе, чтобы обеспечить его сестру всем необходимым перед свадьбой, поэтому уже довольно поздно уйдя в тот день на охоту, он просто уснул, а когда проснулся, на небе уже были видны звезды. Сынмин помнит, как брел домой без добычи и как услышал чужое тихое пение. Он подобрался к опушке леса, аккуратно ступая и стараясь не издавать ни звука. Сынмин был неплохим охотником, отец научил его многому, так что ему удалось бесшумно подкрасться к небольшой поляне, ярко освещенной тонким полумесяцем. Сынмину показалось, что света должно быть меньше, но на траве серебрилась вечерняя роса блики словно отсветы драгоценных камней вспыхивали то там, то тут, и в этом великолепии, прямо посреди поляны кружился в танце молодой мужчина. Его тело было крепким, а гладкая смуглая кожа в свете звезд и луны лоснилась, притягивая к себе взгляд и вызывая желание прикоснуться. Мужчина двигался плавно, соблазнительно изгибался и то тихо мурчал себе под нос, то нежно и высоко пел на незнакомом языке. В глубине души тогда Сынмин понял, кто перед ним. Люди уже тогда начали исчезать. Но этот человек, существо, кажущееся человеком, выглядело так завораживающе, так притягательно, что из своего укрытия Сынмин следил за ним, затаив дыхание и не только не смея, но и вовсе не желая отводить взгляд. Темные кудрявые волосы падали на глаза, а на висках и сзади затылок был выбрит до короткого ежика, и Сынмин то и дело сжимал руки в кулаки, ощущая острое внезапно возникшее желание подойти, коснуться, провести пальцами, погладить его. Он манил к себе словно дикое необузданное животное своей красотой и грацией, и Сынмин едва сдерживался, чтобы не выйти из своего укрытия. Чужой голос был то низким, так что тело продирали мурашки, то высоким, заставляющим сердце трепетать и биться где-то в горле. Он был так красив, так прекрасен в своем танце, который не должны были увидеть человеческие глаза. Но Сынмин видел его, смотрел на него, запоминал каждое движение, каждый изгиб тела и взмах руки. Он смотрел долго, не в силах отвести взгляд, даже не моргая. И когда наконец мог прикрыть глаза, из них потекли слезы. Сынмин был ошеломлен, обескуражен, все его существо рвалось вперед, туда к этому не человеку, будто бы точно зная, что там его примут, обнимут и закружат в этом прекрасном танце. Глядя на него, Сынмин почти не сомневался, что его научат танцевать. И петь эту странную берущую за душу песню, слов которой Сынмин никак не мог разобрать. Ноги дрожали, а горло сдавил спазм, он хотел и петь, и танцевать, кружиться в лунном свете посреди поляны, почувствовать чужие руки на своей обнаженной коже… Сынмин рвано глотнул воздуха, а потом прикрыл глаза, сделал глубокий выдох, развернулся и побежал. Он бежал до самой деревни, до двери своего дома, не оглядываясь и не откликаясь на тех, кто его звал. А его звали. Умоляли, плакали, заклинали и просили. Десятки голосов сплетались в один и умоляли не убегать. Только он тихо шептал себе под нос «нет, ты не сможешь, не заберешь меня, не поймаешь», и продолжал бежать. Сынмин остановился только когда забежал в дом, закрыл дверь на засов и съехал по стене вниз, чувствуя, как в груди неистово колотится еще живое сердце. Сынмин думал, что обречен, что именно за ним придет демон в следующую ночь, но… он не услышал ничего. Ни зова, ни пения. Он крепко спал, а мимо его дома в ту ночь не бродили тени. Люди продолжали исчезать один за другим, но Сынмин чувствовал, что он в безопасности. А когда родители наконец отдали замуж его сестру — успокоился окончательно. Никто из его маленькой семьи больше не мог пострадать. И теперь Сынмину вдвойне больно, что этот демон выбрал Феликса. Раньше Сынмину казалось, что он чувствует к своему другу что-то нездоровое, неправильное, что-то, что может разрушить их дружбу и навсегда поселить в чужих глазах тень презрения. Сынмин не знал ответов, не понимал собственных чувств, а когда увидел демона, танцующего в облике мужчины, все сразу встало на свои места. Ни одна танцующая девушка не вызывала в нем столько трепета и желания. Их смех, их красота, изгибы их тел не манили и не привлекали. А сухое жилистое тело Феликса, когда он сбрасывал одежду, чтобы с разбега прыгнуть в реку — да. И мерцающее в свете звезд и луны крепкое ладное тело демона — да. — Не поднимайся ночью с постели и не открывай никому дверь, Ликс. Для тех, кто впустит зло в дом, назад дороги нет. Те, кто ответят на зов демона, домой уже не возвращаются. — Это не… ты не понимаешь… — Это дурман. Обман, колдовство. Это все ради того, чтобы ты впустил его в свой дом, туда, где ты находишься под защитой, туда, куда без приглашения ему дороги нет! — Сынмин, я… — Не ходи за ним, Ликс, — в отчаянии шепчет Сынмин, — пожалуйста, только не ты. Что ты слышишь? Он зовет тебя, да? Нашептывает тебе в ночи, мешает спать? Его голос словно мурчание большого кота, и тебе кажется, что нет ничего проще, чем просто открыть дверь и наконец увидеть его, да? Потому что он кажется прекрасным? Не монстром и не чудовищем, а кем-то необыкновенным, чарующим? Феликс поднимает на него отчаянные больные глаза. Он не может выговорить ни слова, только кивает, горько усмехаясь. — Пожалуйста, друг, не надо, это же верная смерть и ты это знаешь, — Сынмин снова касается его, берет за руки и переплетает их пальцы, — ты найдешь там только смерть. Он, словно сирена из сказок, зовет тебя своим чудесным голосом, но это вовсе не сказки. Это нечисть, зло, воплощенное в теле человека. — Откуда тебе знать, Сынмин, кто он такой? — Не ходи, Ликс. Если бы я только мог… я бы пошел вместо тебя. Феликс тяжело вздыхает и позволяет себя обнять. Он дрожит и что-то невнятно бормочет, и Сынмину кажется, что совсем ничего не слушает и не понимает. Говорят, те, кого отметила смерть, не смогут сбежать. Но Сынмин верит, что ему удастся спасти своего друга.

***

Сынмин, слегка щурясь, смотрит на полную луну. Она тяжело висит над горизонтом, наливаясь теплым оранжевым светом. Красная луна — дурное предзнаменование, — говорят его родители и старожилы деревни. И именно поэтому Сынмин не спит. Очень хочет склонить голову и забыться наконец тяжелым сном, но он гонит дрему прочь и вглядывается в небо, будто пытается что-то там найти. Но его сердце неспокойно. Он случайно увидел, как Феликс слонялся ночью по округе, словно пьяный и потерянный, и тогда Сынмин понял, что произошло. Странно, что демон не забрал его сразу. Но сейчас Сынмину очевидно, что тот может просто прийти за Феликсом, и тот наверняка откроет дверь. Сынмин отчего-то знает, что демон явится сегодня. Только эта мысль проносится в голове, как Сынмин слышит тихое далекое пение. Звон и шум нарастают, и Сынмин подбегает к окну, разглядывая, как по улицам танцуют тени в отражении лунного света. Кто-то идет темными дорожками, медленно, лениво, и ночь становится ярче и будто бы даже звезды освещают его путь. Путь к дому его друга. Сынмин раздумывает пару мгновений, чувствует отчаянный стук своего сердца, а потом срывается с места. Он выбегает из дома и стремительно идет другой дорогой к дому Феликса. Он еще не знает, что будет делать, но он должен успеть первым, предупредить, уберечь. Он понимает, что опоздал, когда видит слабые огни в окнах дома Феликса. Он слышит стук, разносящийся по всей округе — это демон бьется в его закрытую дверь, хохочет и нашептывает в ночи так громко, что даже Сынмин слышит. Это мурчание парализует, сбивает с толку, но Сынмин, закусывает губу и бежит вперед. Он обегает дом с другой стороны, влезает в окно, пробегает мимо темной комнаты, где спят сестры Феликса. Тот же как лунатик стоит посреди большой комнаты, застыв в белой ночной рубахе и слегка покачиваясь. Феликс делает шаг вперед, и они оба вздрагивают, когда слышат грохот замка, и скрип двери, слетающей с петель. Сынмин не знал, что демон может зайти внутрь без согласия, не знал, что ему необязательно выходить навстречу и открывать дверь. И Сынмин не знает, что делать, не понимает, как это должно помочь, но все равно кидается вперед, отталкивая в сторону не ожидающего этого Феликса, и к моменту, когда человек, которого Сынмин видел танцующим посреди леса, заходит в дом, именно он, а не Феликс, стоит у него на пути. Сердце заходится в диком танце, Феликс позади вскрикивает, но Сынмин больше ничего не видит и не слышит — только улыбку на чужих полных чувственных губах и тихий пробирающий до костей низкий чарующий голос. — Ты не слышал мой зов, не откликался, смог убежать. Я столько искал тебя, но не мог дозваться. Ты спал в своей постели, пока другие выбегали мне навстречу, не в силах сопротивляться моему голосу. Но я знал, что найду способ встретиться с тобой лицом к лицу. Знал, что на пороге этого дома меня встретишь именно ты. Сынмин судорожно вздыхает не понимая, а потом понимая, о чем тот говорит. Он ломанулся через весь лес, наверняка наделал много шума, и нет ни единого шанса, что этот демон его не услышал и не заметил тогда. Значит, он действительно звал его, значит и вокруг его дома ходил кругами. Но Сынмин не услышал, не поддался, и тогда… Сынмин хочет закричать, но демон сверкает яркой улыбкой и протягивает ему кубок. — Я в любом случае выпью с одним из вас сегодня. Но тебе я позволю выбрать, Сынмин. Кто из двоих это будет. Ты или твой друг? Он знает его имя. Он шел за ним, одурманил Феликса, чтобы его спровоцировать и заставить прибежать сюда сегодня ночью. Сынмин понимает, что все это время именно он был мишенью, что это его жизнь хотят украсть, но… — Я выпью с тобой… — тихо говорит он и запинается, смотря вопросительно. — Меня зовут Чанбин, — демон медленно подходит ближе, его движения плавные, мягкие, и он протягивает кубок, а Сынмин завороженно берет его в руки, стараясь не касаться чужих пальцев. — Чанбин… — эхом повторяет он и ему кажется, что он слышит далекую музыку, крики и смех. Напиток горечью оседает на языке и обжигает гортань, и Сынмин кашляет, но все равно проглатывает, отмечая с какой жадностью Чанбин следит за ним. — Осторожнее, — мурчит довольно тот, — было горько, правда? Это потому, что ты пил один. А ведь этот напиток должно разделить с кем-то другим. В его руке тоже появляется бокал, и он тянет его к Сынмину. Звон толстого стекла низко гудит, вибрируя и заставляя Сынмина потеряться в пространстве, на секунду буквально оглохнуть. Он быстро делает второй глоток и задыхается. От сладости и свежести напитка, от тонких пряностей и прохлады. — Это… — Прекрасный напиток, верно? Пробовал ли ты что-нибудь вкуснее, Сынмин? Сынмин качает головой, а Чанбин усмехается, разворачивается и открывает входную дверь. Он выходит наружу, а Сынмин плетется следом, не обращая внимания на то, что бокал исчезает из его рук. Теперь он знает, что ему придется пойти за демоном. За Чанбином. Ночную тишь разрезает раскат грома, а на небе вспыхивает молния. Начинается дождь. Сынмин вздрагивает, но Чанбин берет его за руку и тихо шепчет: — Не бойся. Ночь кажется теперь непроглядной, капли дождя словно слезы стекают по щекам, и Сынмин задыхается от дыма летних костров, в которых днем люди сжигали траву. Лето заканчивается, и скоро все окрасится злотом. Сынмин идет, не разбирая пути, цепляясь за чужую руку и понимая вдруг: она теплая. — Не бойся, — повторяет Чанбин, а Сынмин сжимает его пальцы крепче и подходит чуть ближе, ощущая исходящий от чужого тела жар. Чанбин вовсе не похож на холодного мертвеца, он теплый, мягкий и такой красивый. Красота его лица, соблазнительные линии фигуры, томность голоса и яркость улыбки. Он необыкновенный, как будто нереальный, но он притягивает взгляд, и Сынмин несмело косится на него и стыдливо краснеет, когда его интерес замечают. Демон смеется, а Сынмин дрожит, но не от ужаса, а от предвкушения. От вожделения, от понимания, что чтобы его не ждало, ведь какое-то время они проведут вместе, не так ли? И Сынмин, словно опьяненный, улыбается, ведь теперь он чувствует некое подобие радости и гордости, что именно он смог выйти навстречу Чанбину первым, именно он… Сынмин вздрагивает, вспоминая, и морок слетает, и сознание возвращается к нему, и он тяжело оборачивает голову назад и видит чужую застывшую позу, видит сияющие в ночи глаза, полные ужаса и осознания. — Я, но лишь бы не ты… — одними губами шепчет Сынмин с грустью. Сынмин смотрит на него, всматривается темноту ночи, а Чанбин вдруг останавливается. Он поворачивается к нему и разворачивает Сынмина к себе, мягко кладет руку ему на подбородок и тянет ближе, в свои объятия. Он целует его, ласково раздвигая губы теплым влажным языком, вторгается внутрь, заполняет собой, и Сынмин, хоть и снова может мыслить ясно, все равно сдается, прикрывает глаза и плавится в чужих руках. Здесь для него все равно ничего нет. Он бы никогда не увидел любовь и желание в глазах своего друга — а вот демон смотрит на него так, будто он настоящее сокровище. Даже если это очередной морок, даже если это все ложь, чтобы увести его за собой в чащу леса и убить, даже если так — Чанбин все равно целует его так нежно и чувственно, что Сынмин с охотой верит в его интерес и отдается чужим рукам с искренностью. Дым костров отступает, уступая место сладости дикой малины, влажному запаху мокрой травы и свежести росы. Мелкий накрапывающий дождь останавливается, и Сынмину кажется, что он вновь слышит музыку и смех. Сынмин вдыхает полной грудью и сам тянется вперед, вплетая пальцы в чужие мягкие кудрявые волосы. Он целует этого человека, существо, что забрало столько молодых людей и погубило их во тьме. Сынмин знает, что тоже не переживет эту ночь. Знает, но чужой поцелуй не становится менее сладким и желанным. Он будет любить его столько, сколько ему позволят. Сынмин помнит, как Чанбин танцевал в ночи. Как ласково луна касалась своим светом его тела, как он плавно изящно двигался и как проникновенно пел. — Я хочу танцевать с тобой, — всхлипывает Сынмин, — прежде, чем я умру, я хочу хоть бы раз потанцевать с тобой. — Споешь для меня? — спрашивает Чанбин, стирая слезы-дождинки с его щек. — Да, — отвечает Сынмин, прикрывает глаза и сам идет вперед, беря Чанбина за руку и оставляя свою жизнь позади.

***

— Папа! Купи эту игрушку, ну пожалуйста! Я хочу эту лошадку! — Это не похоже на лошадку, милая, — Феликс с сомнением смотрит на странное животное с вытянутой шеей, белым мехом и забавными ушами, — это… Он осекается, с удивлением цепляясь взглядом за пару в нескольких метрах впереди. Он видит молодого невысокого мужчину с темными кудрявыми волосами, а рядом с ним юношу. Высокого, глазастого, с забавной улыбкой и громким заразительным смехом. Они тоже что-то выбирают на этой ярмарке, и Феликс, не обращая внимания на попытки дочери потянуть его в сторону к новому прилавку, изумленно таращится на эту пару. — Сынмин… — шепчет Феликс, понимая, что тот совсем не изменился. Прошло пятнадцать лет после его исчезновения, после того, как Сынмин закрыл собой Феликса от демона и позволил увести себя, спасая Феликсу жизнь. А теперь он стоит все такой же юный, смеющийся, и смотрит в глаза своего демона с нескрываемым восторгом и любовью. Феликс узнает и его тоже — за все эти годы не смог забыть его низкий голос и яркую улыбку, за которыми Сынмин пошел будто околдованный. Феликс знает, что в ту ночь демон приходил не за ним, понял, когда тот прямо сказал, что искал встречи с именно Сынмином. Но Феликс думал, что Сынмин погиб, и корил себя за это всю свою жизнь, полагая, что это он виноват, что надо было сидеть дома и не гулять ночами, надо было сопротивляться чужому зову, но сейчас… он видит своего друга живым и здоровым, и когда тот начинает поворачиваться в его сторону, Феликс быстро отводит глаза, подхватывает дочь на руки и стремительно уходит прочь. Он не знает, что будет с Сынмином, если они встретятся сейчас. Он даже не знает, узнает ли тот его. Но Феликс просто надеется, что если ему удалось выжить, если с ним все в порядке, и злобный демон, забравший десятки других жизней, отчего-то сохранил жизнь Сынмина по какой-то из причин… Феликс просто надеется, что он сам сейчас не станет причиной того, что это изменится. Поэтому он просто сбегает, решая не нарушать это хрупкое равновесие. Им нельзя видеться, теперь они принадлежат совершенно разным мирам, но Феликс помнит, как Сынмин однажды сказал ему, что спас бы его, если бы мог. И ведь он и правда спас. — Спасибо, — шепчет Феликс, прижимая дочь к груди и гладя ее по мягким пушистым волосам, — спасибо, что подарил нам жизнь, Сынмин-а.

***