Лишь для тебя

      Вэй Ин сосредоточенно хмурился, уверенно следуя по вымощенной гладким деревом дорожке. Она петляла, расходилась и притом так заманчиво блестела в дневных лучах, что хотелось исследовать ее всю; но стоило помнить, насколько скользким и определенно сногсшибательным был ее блеск. Даже опадающие летним снегом лепестки фруктовых деревьев не порочили ее безупречную гладь — паутинка путей оставалась девственно ухоженной, будто недавно построенной. Впрочем, мужчина не задумывался о том, куда вели ответвления — шел прямиком к широким дверям обители Лань Сичэня.       Деревянная рама неприветливо зашипела, когда Вэй Усянь переступил порог комнаты. Ее хозяин сидел к пришельцу спиной, будто уже знал, кто пожаловал, и ничуть не беспокоился о внезапном госте. Одиноко стоящий гордый стол, безукоризненно чистый, способный, кажется, в точности отразить лицо сидящего за ним, вмещал на себе только чайник и три чашки: очевидно, глава клана Лань действительно ежечасно готов был принимать заклинателей самых разных мастей. Как гласила одна китайская мудрость: "сначала предложи врагу чай, а потом уже бей". Хотя, вероятнее всего, таковую Вэй Ин выдумал на ходу, невольно усмехнувшись гостеприимству Цзэу-цзюня. Так или иначе, он почтительно поклонился, и только после этого показался прямо перед лицом Лань Хуаня.       — Так какое у вас ко мне дело, господин Вэй? — мягко, почти участливо улыбнулся мужчина. Бархатный взгляд его снизу вверх чудился едва ли не нежным, но Вэй Усянь все равно ощутил в нем малую, тщательно скрываемую толику потаенного гнева. Он знал, что не слишком нравится Лань Сичэню лично, но был искренне рад, что тот не пытается помешать его с Лань Ванцзи отношениям. Хорошего, как говорится, понемногу.       — Я хочу узнать дату рождения Лань Чжаня, — просто сказал Вэй Ин. Встретив укоризну во всем внешнем виде главы клана, он поспешил неловко оправдаться: — сам он не говорит, отмахивается, заявляет, что это не так уж важно. Но я-то хочу сделать ему подарок именно в честь дня рождения!       Лань Хуань несколько долгих секунд молчал. Проницательные глаза исследовали симпатичное лицо, совершенно искренне возмущенное, лишенное и малейшей возможности солгать. Впрочем, подобные ответы и правда были в духе Ванцзи: он скорее опустил бы все, связанное с собой, на второй, а то и на третий план в угоду праздникам окружающих, чем устроил собственное торжество. Первый нефрит побежденно покачал головой и склонился к остывающему чайнику, чтобы разлить чай по истинно гусуланьским минималистичным чашкам. Вэй Ин принял это за приглашение и почти фривольно уселся напротив главы.       — Двадцать третье января, — разрезал повисшую тишину вкрадчивый голос Лань Сичэня, — хотя, если честно, я полагал, что уж этим Ванцзи с вами точно поделится.       — Да куда там! — пораженно вздохнул Вэй Усянь, принимая чай с мелким поклоном головы, — кому, как не вам знать, что он не выносит всей этой шумихи, — тут Лань Сичэнь кивнул, и подобие улыбки заиграло в уголках его губ, — А я якобы не обязан делать из этого праздник, потому что ему и без этого хорошо. Но день рождения лишь раз в году! Как я могу пропустить день, который пренадлежит ему одному?       Сичэнь молчал. В глубине души его натурально выводили из себя многие привычки Вэй Ина, но началась эта неприязнь исключительно после его отказа Лань Ванцзи. Как же он тогда отталкивал его, умолял проваливать... Но в тот момент он впал в неистовство, а сейчас даже не помнит в точности, что именно произошло. Сейчас перед ним сидел словно совсем другой человек: немного неловкий, с толикой смущения в расцветающих розах щек, притом всей душой желающий сделать его брата счастливым. Два образа, поразительно резонирующие друг с другом, схлестнулись как морские волны в шторм, и Лань Хуань ощутил странное покалывание в области сердца. Вопреки бунтующей душе разум подсказывал, что этот парень все же абсолютно неплох. Не зря же Второй Нефрит клана Лань так глубоко и искренне полюбил его! Может, все же стоит дать Вэй Усяню второй шанс в собственной голове? Глава невесело хмыкнул и прикрыл глаза, скрывая нижнюю половину лица в чашке с чаем.       — На самом деле, я уже нашел подходящий подарок, — без стеснения потревожил гладь тишины Вэй Ин. В очередной раз, — а просто так, без повода, Лань Чжань ведь не примет его.       Впервые за все это время Лань Сичэнь выглядел заинтересованным. Он едва заметно выгнул тонкую черную бровь и недоверчиво поджал губы. Склонив голову к плечу, он вопросительно кивнул. Вэй Усянь неопределенно повел плечами, будто не знал, стоит ли раскрывать все карты разом. Он задумчиво прищурился и окинул слишком серьезным для столь обыкновенно беспечного человека взглядом; напомнил, что когда-то и сам был Старейшиной Илин, и будто просканировал главу. В итоге Вэй Ин заключил, что проговориться тот не сподобится.       — Нефритовая подвеска, — немного неловко признался Вэй Усянь и потер затылок. Темную сторону луны будто снова скрыл белый день, — она напитана духовной энергией гор Хуаншань. Единственная в своем роде! — мужчина слишком уж эмоционально всплеснул руками, и Лань Хуань только поджал тонкие губы. Вэй Ин принял это за вызов и совсем смущенно продолжил: — и совпадение, понимаете ли... Он назван Нефритом, подвеска из чистого нефрита... Да и не мне рассказывать, как сильна энергия тех мест. Пусть Лань Чжань несравненный заклинатель, я хочу, чтобы каждый раз, используя свою духовную силу, он мог чувствовать поддержку этой подвески. Создастся впечатление, что и я сам ему помогаю.       Сконфузившись еще до конца фразы, Вэй Ин опустил голову и принялся разглядывать сцепленные на коленях руки. Ему не было в новинку выставлять свои чувства напоказ, но делать это без наигранной преувеличенности, не прибегая к наполненным кокетливого комизма сценам, так искренне и тихо, оказалось чрезвычайно смущающим. Будто толстую яркую кожуру фрукта бесцеремонно содрали, созерцая теперь сочащуюся сладким соком нежную мякоть. Глава Лань только беззвучно хмыкнул и протяжно выдохнул, Что-то прикидывая в голове. Все же этот мужчина... любит его брата. И это уже делает его не до конца плохим человеком.       — Мы могли бы приобрести ее прямо сейчас, чтобы не упустить момент продажи, — спокойно, с ноткой удовлетворенной уверенности предложил Лань Сичэнь, пригубив чай. Ему не оставалось ничего, кроме возможности проявить себя хотя бы как хорошего старшего брата. Но, вопреки его ожиданиям, Вэй Усянь отрицательно помотал головой и даже приподнялся на своем месте, из-за чего непослушные пряди шелковыми паутинками упали на белое лицо, цепляясь за губы и нос. Он с минуту помолчал, прежде чем взмахнуть руками.       — В этом нет необходимости, глава Лань, — голос, полный уверенности, осел в сознании Лань Хуаня мутным илом. Теплые чувства мелкими рыбками скрылись в нем и уснули; он почти скривил губы в неодобрительной усмешке. Отказ звучал вежливо, но оказался куда острее, чем можно было подумать изначально, однако Вэй Ин продолжил: — я хочу заработать на нее сам. Чаще буду ходить на ночную охоту или возьмусь за старые изобретения, доработаю, а потом стану продавать.       Тяжелое сердце застыло в груди сверкающей льдиной. Принимать слова этого человека превратно и в штыки стало чертой привычной, характерной большинству в мире заклинателей. Даже простой люд, далекий от любого из орденов, не стал бы долго думать над его речами и просто отвернулся, как отворачивают от луны свои нежные лепестки капризные цветы. Но стоило дать ему лишь секунду, чтобы объясниться... Вэй Усянь из Старейшины Илина превращался в обычного человека, равного любому другому. Лань Сичэнь раздосадованно покачал головой, чем весьма озадачил собеседника, но в итоге только меланхолично улыбнулся и кивнул. Когда они расставались в дверях, Первый Нефрит гулко выдохнул и не успел даже вспомнить о тактичности, как сказал тихое:       — Позаботьтесь о Ванцзи, господин Вэй.       Смотря в спину удаляющегося мужчины, Лань Сичэнь сурово поджал губы и навсегда решил: он больше не позволит себе верить в образ, навязанный ему кем-то другим.

***

      Вэй Ин никогда не отличался показательной задумчивостью. Порой он выглядел даже чрезмерно беспечно и распущенно, как томящаяся в лучах солнца бабочка. Работяги-муравьи из клана Гусу плясали вокруг него, иногда позволяли себе кидать в его сторону укоризненные взгляды, но говорить — не говорили ничего. Может, из-за воспитания, может, из-за того, что любое замечание было бесполезно. И именно поэтому, когда вечно беззаботный мужчина вдруг оказался тише воды, ниже травы, адепты не сдержали удивленного шепота. Его изгнали? Или он снова совершил преступление? Или, напротив, его решили наградить? Может ли быть, что он станет новым преподавателем Облачных глубин? Юношам невдомек было, что складка участливых, в чем-то несравненно нежных переживаний, расчертившая лоб, может появиться лишь в одном случае, явно далеком от недальновидных предположений.       Тишина цзинши оставалась родной и по-своему уютной; тонкий аромат чая, витающий в воздухе рассветным туманом, помог Вэй Усяню выдохнуть. Он завороженно провел пальцами по низкому столу, кинул быстрый взгляд на дверь, за которой стояла широкая кровать. В оконном проеме лениво качался на ветру колокольчик, реагирующий на духов, который Лань Чжань однажды сделал под чутким руководством возлюбленного. Каждая деталь, казалось, обрела утерянный в вечности смысл, когда мужчины коснулись ее вместе. Леденящая душу пустота обратилась приветливым теплом, серость стен оказалась убежищем. Куда ни взгляни — невозможно было представить лишь одного. Рука об руку, лицом к лицу, они наконец шагали по одной стороне реки.       Когда Лань Ванцзи минул порог, его тут же обвили знакомым собственническим жестом горячие руки. Они могли расплавить, оставить никчемной лужей у ног, но тянули ближе, обнимали крепче, метались между спиной и лицом; остановились на щеках и по-хозяйски повлекли за собой. А Вэй Ин целовал так, будто раз и навсегда, будто боялся исчезнуть призраком средь гор: а если то ему и суждено, он не станет жалеть, когда оставит тепло своей пламенной любви на чужих — родных — губах.       Они всегда находили друг в друге то, чего не хватало им самим.       Возможно, именно поэтому Лань Чжань почти испуганно распахнул ясные медовые глаза, не ощутив изнеженного сном тела рядом с собой. Утро обычное, размеренное, почти привычное, но блеклое и несуразное. Акварель размылась водой и сошла с холста бурным потоком, а карандашный набросок, одинокий и кое-где стертый, стыдливо смотрел в непроницаемое лицо. Как может быть, чтобы муза оставила своего творца и забрала с собой все, что даровала? Второй Нефрит только удрученно вздохнул — не мог справиться с тревогой, окутывающей его каждый раз, когда дело касалось Вэй Ина. Сердце жалось в груди беспомощным котенком, ежилось и замерало каждые пару минут: однажды ушедший без слов вновь пропал так неожиданно и бесследно... Лань Ванцзи лишь многим позже нашел в себе силы поискать его в пределах гор Гусу.       Сотни шагов не привели к искомому. Раздосадованный, Лань Чжань решился на крайние меры — заглянул в покои брата. Когда и того не оказалось на привычном месте, мужчина и вовсе приуныл: младшие адепты стыдливо сгибались в поклоне, как увядшие лилии на морозе, приняв негодование старшего на свой счет. Хоть облик его продолжал блистать поразительной отстраненростью, что-то заставляло всякого встречного невольно ужаснуться. И, быть может, случилось бы что-то поистине страшное, если бы глава клана не оказался на тренировочной площадке.       — Брат, — тут же оживился Лань Ванцзи. Если бы кто-то мог понять его столь же хорошо, сколь и Лань Хуань, он точно счел бы прославленного заклинателя поразительно похожим на белоснежного кролика, доверчиво глядящего глазами-пуговками на своего благодетеля.       — Доброе утро, — засияла ласковая улыбка на белом лице, — если честно, я думал, ты уже отправился в Чунцин. Что смогло стать причиной задержки?       Лань Чжань тут же нахмурился. Если бы он был хоть немноим больше подвержен влиянию Вэй Ина, то непременно бы еще и громко фыркнул, но принципы приличного заклинателя из раза в раз оказывались сильнее. Лишь краткий вздох призрачным облаком вырвался из груди.       — Ты не знаешь, куда подевался Вэй Ин? — без обиняков решил сознаться в цели своего визита Лань Чжань. Оставалось только ужаснуться нотке настойчивости в его голосе.       — Господин Вэй отправился в Илин, — чуть подумав, ответил таки глава, — на гору Луаньцзан. Сказал, что дело не терпит отлагательств. И что не нужно его беспокоить, — добавил торопливо мужчина, когда Лань Ванцзи развернулся на пятках. Нет, он бы точно сорвался в указанное место в ту же секунду, если бы уважал брата хотя бы на толику меньше.       — Вэй Ин не будет против, — не оборачиваясь, бросил Лань Чжань, прежде чем действительно скрыться за поворотом. Лань Сичэнь только покачал головой: как же может быть, чтобы люди так сильно тревожились друг о друге, забыв обо всем на свете? Похоже, это и есть любовь, воспетая в балладах изображенная на картинах вечности. Цветок ни за что не расцветет без солнца, ночь ни за что не воссияет тысячами звезд без луны, и все они будут стремится друг к другу, как выброшенная на берег рыба — к морю.

***

      Шагать по выжженым дорогам Могильного Кургана — странное дело. Особенно, когда ветер напевает; напоминает, что где-то там, глубоко меж камней и грязи вместе с тысячами трупов без рода и племени плещутся капли твоей собственной крови. Напоминает, как ходил сюда, изможденный и отчаянный, в поисках того, кто исчез рассветной дымкой в летнем зное. Как, не смотря на причудливые танцы теней сотен деревьев, иссушенных запахом смерти, стремился туда, где потерял его. Как тщетно пытался угадать хотя бы намек, краткое послание в торопливом шепоте звенящей тишины и уходил ни с чем. Как гулко разбивалось раз за разом хрупкое сердце и собиралось вновь лишь для того, чтобы отправиться на его поиски. В который раз. Разница, однако, очевидна: он знал, что найдет его, как только достигнет импровизированного порога неприветливой пещеры.       — Вэй Ин, — уязвленно, но при этом с навязчивой ноткой облегчения выдохнул Лань Ванцзи. Он даже не заметил, как затаил дыхание, касаясь холодных камней кончиками пальцев.       Вэй Усянь тут же развернулся. Его широко распахнутые глаза, казалось, сияли серыми созвездиями изнутри. Совсем как тогда, в унылой библиотеке, когда обоим всего по пятнадцать, а в голове не укладывается, что в далеком будущем они окажутся в подобном месте. И та же злополучная улыбка, ознаменовавшая когда-то погибель и возрождение души безупречного Ханьгуан-цзюня. Она расцветала юньмэнскими лотосами, очаровывала плавным изгибом нежной искренности, не давала ровно вздохнуть и пленяла взор и разум. Именно с нее, легкой и непринужденной, все началось — Лань Ванцзи был уверен.       — Лань Чжань! — привычное восклицание громким звонким голосом согрело грудь, — Что-то случилось? В Облачных глубинах беда?       Мужчина покачал головой. Уголки его губ дрогнули в беззвучной усмешке, когда черно-красный вихрь очутился перед ним в одно мгновение. И сразу — спокойствие, уверенность, стабильность. Ощущение, что пришел домой, где бы ни был на самом деле.       — Я не нашел тебя утром, — просто признался Лань Ванцзи, — ты никогда не вставал так рано.       — Гэгэ, — прозвучало уже куда теплее, — я просто решил поработать чуть больше. К чему так тревожиться?       Лань Чжань не ответил. Он просто протянул руки, просто прижал к себе, просто поцеловал — просто, потому что рядом, осязаемый и совершенно живой. Такой же яркий, впечатляющий и красочный, как Юаньсяо глубокой ночью, такой же родной, как горы Гусу, такой же, как он сам: влюбленный в той степени, которую и вообразить трудно. И все, что могло бы повиснуть в воздухе, отозвалось в неспешном движении губ, в безотчетном желании быть ближе.       Когда Лань Ванцзи покидал печально известную гору Луаньцзан, его лицо озаряла улыбка.

***

      Может ли что-нибудь сломить непоколебимую волю и стойкую веру? Если ни один из ветров не сможет склонить упругий стебель к земле, единственный из них возьмет на себя бремя повторяться, зациклиться и таки добиться результата. Что-то, что имеет тенденцию повторяться, непременно приведет к исходу, может, даже отличному от изначальной цели. Остаются лишь сухими листьями по осени унылые факты: рассеченная сотню раз в одном и том же месте кожа превратится в глубокую рану.       Лань Чжань не был склонен к очевидному унынию. Каждую свою неудачу, каждый подлян от судьбы он принимал смиренно. Стоически он выдерживал самые жестокие испытания жизни, притом не теряя ровной осанки; видеть его сломленным было настоящей роскошью. И, пожалуй, несмотря на исключительную редкость, именно эта картина была самой ненавистной для Лань Сичэня: он не находил себе места, встречая океаны печали в меркнущем золоте глаз. Догадаться было несложно; Вэй Усянь и правда упорно работал, поэтому бессмысленным будет сказать, что времени на привычные обряды у него осталось крайне мало. Он уходил, чуть первые лучи солнца окрашивали еще не упавшую с листьев росу, а возвращался когда одеяло ночи уже плотно укутывало даже самый мелкий камень под ногами.       — Обычно все деньги, что Вэй Ин получал за работу, хранились у меня, — вдруг поделился Ванцзи с братом, когда чай уже остыл, а комната начала давить стенами на уставшее сознание, — он всегда говорил, что так надежнее. Что ему не нужно ничего, пока рядом... я.       Тон привычно холодный, отстраненный. Спина все такая же прямая, руки неизменно сложены на коленях в почтительном жесте — как долго они бы оставались на своем месте, будь рядом Вэй Усянь? Оставалось лишь догадываться, ведь такового не наблюдалось в пределах и пятисот ли, а именно с этого пункта начинались странности: строгие брови, сведенные к переносице, поджатые бледные губы, полуприкрытые глаза, которые, казалось, вот-вот истекут золотыми слезами.       — Но несмотря на то, что он так много работает, — все тише, все более печально, — ни одной монеты так и не появилось в мешочке цянькунь.       Молчать — единственный выход. Понимающе склонить голову, тяжело вздохнуть и потрепать по плечу, как завещано любому старшему. Но продолжать поддерживать легенду — все равно что затягивать петлю на шее, обрекать на пустые домыслы и оттягивать конец пытки.       — Мог ли он... — предположение почти смелое, но явно отчаянное и отчасти безрассудное застыло на языке горькими травами, — мог ли Вэй Ин... забыть обо мне?       Невысказанное "разлюбить" сложилось морщинкой в уголках губ, осело в горле тошнотой; слишком грубо, чтобы быть сказанным, при этом слишком очевидное, чтобы остаться в тени. Даже простая мысль казалась занесенной рукой палача, а слово могло бы стать точкой невозврата, последним выстрелом на долгой охоте.       — Нет, Ванцзи, — слишком уверенно, подчеркнуто серьезно, будто непреложная истина, — господин Вэй... он способен на многое. Тебе ли не знать! — Лань Чжань непроизвольно повел бровью, будто подобное утверждение было чересчур правдивым, — Но забыть тебя ему не под силу. Он вновь заставляет тебя ждать, но, уверен, на этот раз тебе не придется...       Лань Хуань не договорил. На самом деле, он допускал, что фраза и не должна заканчиваться: она так или иначе отозвалась в сердцах братьев полярно разными струнами. Один из них будто вновь вкусил радость долгожданной встречи спустя долгие годы разлуки, второй же стиснул зубы, борясь с подступающим раздражением. Отчего же любовь, столь утончённая в своем стремлении к нежному единению душ, всегда наполнена неоднозначностью? Она оборачивается то пристанищем, раскочегаренным камином средь лютующей зимы, то жесткой соломой вместо постели. И самое в ней несуразное вовек заключается в том, что влюбленные несмотря ни на что будут тянуться друг другу. Так и Ванцзи, до боли встревоженный, все равно отчаянно желал оказаться рядом с тем, кого неустанно жаждало его сердце. Можно ли его винить?

***

      Вэй Усянь пребывал на грани восторга и горьких слез, когда деньги оказывались в его руках. Он был все ближе к цели, но, по правде говоря, это оказалось куда более длительным процессом, чем казалось изначально. Но сидя на тигре слезть с него сложно, поэтому мужчина не смел унывать. Он прилагал все больше усилий, довольствуясь одной лишь мыслью: как же Лань Чжань будет рад! Даже потенциальная возможность сделать любимого на миг счастливее оставалась ласковой кошкой в ладонях и согревала изнутри даже когда осень нежданно облила холодным дождем. Капли-кристаллы разбивались на тонких пальцах и меркли под ногами в грязных лужах — зима была близко.       Вэй Ин успел только устало вздохнуть, прежде чем ворваться в пелену. Все его мысли занимал один лишь Лань Ванцзи; какая разница, насколько померкло все вокруг, когда в душе щебечут птицы? Сердце билось в радостной эйфории, тянулось к мужчине, давно спящему в Облачных глубинах. Его кадриль был отдельной, новой жизнью, причиной дышать и стремиться. И одна лишь эта тонкая красная нить — любовь — могла раз и навсегда связать мертвеца и обратить его в живого. Душа может тлеть быстрее, чем тело, и иссушиться, как сгоревшая ива; лишь возможность безвозмездно отдать ее другому давала смысл дышать. Разве может быть что-то важнее, чем человек, ради которого хочется жить?       Рука замерла на полпути от умиротворенного лица. Холодная и мокрая, она могла потревожить чуткий сон — выражение усталости в уголках глаз смотрелось почти укоризненно. Вэй Усянь не мог сдержаться, однако, чтобы не поцеловать гладкую бледную щеку, прежде чем сменить одежду. Уже в кровати, чуть поодаль от Лань Чжаня, он вдруг в полной мере осознал, как сильно изменилась его жизнь. Раньше, отвергнутый и гонимый всем миром, он и помыслить не мог, что однажды будет так спешить домой. Помыслить не мог, что назовет Второго Нефрита, столь близкого к небожителям, своим мужем.       Муж... Это слово звучало странно даже в мыслях. Но вот он — из плоти и крови, вполне реальный; по ночам он был удивительно теплым, почти обжигающим, и оттого воображение поражало осознание действительности. Мог ли он сам, Вэй Усянь, быть достоин такого человека? Порой он чувствовал, что недостаточно хорош, что не в силах подарить то счастье, которое Лань Ванцзи заслуживает. Стоило ли говорить, что Вэй Ин грезил отдать возлюбленному весь мир и самого себя в придачу, если тот бы внезапно захотел? Объятый нежностью дум, мужчина перебирал тонкие иссиня-черные пряди Лань Чжаня и малодушно мечтал, чтобы тот вдруг открыл глаза. Проснувшись, он бы выглядел серьезно и уравновешенно, но на деле оказался бы неспособным отказаться от долгого объятия. Сколько бы ни касались друг друга — не надоедало, не могло наскучить. Словно изнеженные кролики они ощущали небывалый холод, стоило разлучиться, и стремились во что бы то ни стало вновь воссоединиться.       Вэй Ин поцеловал острый нос и, по привычке закинув ногу на Лань Ванцзи, уснул. Слабая улыбка играла на его сухих губах даже во сне; он видел, как идет по воде, не используя золотое ядро, а где-то на краю неба его ждала размытая белая фигура, протягивающая бледную руку. Он знал, что там был Лань Чжань, но не мог даже представить, что в реальности этот же Лань Чжань вопреки принципам, выработанным годами, не мог сомкнуть глаз. Он сквозь ресницы глядел на мужчину рядом и не знал, что должен чувствовать: эфемерный, совсем легкий зудящий жар чужой кожи волновал кровь и заставлял сердце заходиться в танце чуткой нежности и испепеляющего желания, но при этом кровь стыла от разницы температур, от холода, затаившегося в сердце скользким червем сомнений. Как Вэй Ин может так беззаботно целовать его сейчас, если днем ведет себя столь отстраненно? Может ли это значить, что рассвет приливом омоет новое начало, и все вернется на круги своя, когда сон спадет с плеч в чужих объятиях? Лань Ванцзи глубоко вдохнул и протянул мелко дрожащую руку к заманчиво изогнувшейся талии, будто прикосновение могло удержать призрака, который растворился с первым лучом рассветного солнца.

***

      Мозоли на пальцах причиняли уже совершенно очевидный дискомфорт. Детали, как маленькие танцовщицы на далекой сцене, плясали под затейливую мелодию в огрубевших руках. Очередной компас зла оказался готов уже гораздо быстрее, чем предыдущий, и Вэй Усянь даже усмехнулся. Можно ли стать еще более совершенным в том, что изобрел сам? Детище, взращенное под участливым и щепетильно нежным взором, становилось будто старше и осознаннее, как юноша спустя годы тренировок; Вэй Ин кусал губы в нервном возбуждении из-за возможности совершенствования в чем-то кроме духовных сил. Человеческие силы казались абсолютно безграничными, по-своему величественными, когда касались чего-то истинно грандиозного. Мозг и руки одного могли изменить судьбу тысяч. Разве это не поразительно? Именно поэтому мужчина отчасти наслаждался возможностью сделать хотя бы что-то. В конце концов, рядом с таким высоконравственным человеком, как Лань Чжань, должен быть некто не менее милосердный и благородный, ведь так?       Мужчина стер со лба пот и шумно выдохнул, когда импровизированный порог пещеры переступила нога не совсем живая. Вэнь Нин скромно потупил взгляд и спрятал застенчивую улыбку в поклоне, когда тяжелая ладонь опустилась на его плечо; бабочкой вспорхнувший взгляд стеклянных глаз на секунду застыл, прежде чем мелькнуть искусственным солнечным зайчиком: на низком столе почти кокетливо извивался крохотный огонек.       – Господин Вэй, – казалось, склонность говорить тихо останется с Вэнь Нином навсегда, но сейчас его голос казался поразительно вкрадчивым, – я рад видеть Вас в этом чужом лице.       – Когда ужасающий Призрачный генерал стал столь сентиментальным? – Вэй Ин подавил в себе желание поджать губы: он часто делал так, когда прошлое вдруг настигало его всеядной океанской волной. Он не то чтобы действительно ненавидел свое прошлое, отнюдь. Скорее горькое сожаление жгло кончик языка и опаляло грудь металлом тавро, отметина которого осталась не на коже, но в памяти. Тогда он был еще совсем юн и до абсурда амбициозен…       – Простите, – тут же отступился Вэнь Нин, однако сокрушенно покачал головой, – вы так часто бываете здесь, не отрываясь от работы, что мысли появляются сами собой.       Вэй Усянь пожал плечами. Что бы ни было раньше, ныне он работает без тяжести тоски в запястьях; все будет хорошо. Что бы это «хорошо» ни значило, оно обязано прийти – тот, кто ждет, непременно дождется, тот, кто бродил в ночи, выйдет в рассвет. Разве не так работает жизнь? Она не склонна к конкретике и постоянности, и статичность может являться лишь пестрыми картинами и долгими снами. Как бы ни было отчаянно сегодня, завтра ни за что не станет его повторением: рано или поздно туман рассеивается, льнет к земле и обдает ноги приливом холода новизны. Всякое расставание станет поводом для встречи, каждая пауза объявит о новом слове. Впрочем, главное вовремя отпустить балласт, будь то печаль или меланхолия.

***

      Зима всегда неожиданна. Она приходит неслышно, ступая босыми ногами по знакомым тропам, дышит в затылок, при этом не издает и шороха. Она одета в торопливый шепот крестьян, в белоснежные меха снежных барханов и ажурные вязи инея: такая элегантная и утонченная, она по своей сути безжалостна и черства. Лань Ванцзи убедился в этом, когда кровать обдала утренним холодом одинокого пробуждения. Вытянув руку, он надеялся найти хотя бы край одежд – может, Вэй Ин неосторожно скатился с кровати во сне? Он же бывает таким неспокойным… Но ни одежд, ни самого Вэй Усяня рядом не оказалось. Он вновь растворился без следа, как случайная рябь на воде. Упорхнув в леденящую даль последним осенним листом, он оставил после себя лишь терпкий аромат масла; Лань Чжань почти инстинктивно сжал подушку в объятиях, чтобы ощутить на толику больше, чем бестелесную мысль. Как можно мечтать даже о мелочи, когда каждый день разбиваются вдребезги даже самые мелкие чаяния? Но сердце отчаянно стремилось, ныло от желания увидеть вновь.       Тело сковало тонкой коркой юного льда. Все естество пронзили заточенные иглы неясного сожаления и уже почти тривиальной печали. Выходит, и правда ничто не вечно под луной? Все же есть вещи угасающие, выцветающие, совершенно недолговечные, готовые покинуть жизнь человека в одно из мгновений. И никаким золотом не залить трещины на разбитом сердце – оно зайдется горькой кровью. Так и Лань Ванцзи, неподвижно лежащий на одинокой кровати, гадал, чего же жаждет человеческая душа в самом деле, если никогда не остается в покое. Его собственная, молчаливая и трепещущая, сейчас могла только боязливо жаться к ребрам и вздрагивать, когда дуновение ветра из-за окна стелилось у ног ленивой змеей. Руки машинально сжимали подушку, и висок вдруг обожгла дорожка одинокой слезы. Неужто одним ударом удалось разрубить все былое?       День за днем, луна за солнцем, тоска за разочарованием. Можно ли начать сначала? Тогда бы Лань Чжань ни за что не упустил и секунды подле Вэй Ина: ни в юности, ни в войне, ни где бы то ни было. Но к чему безмолвная бравада пустых слов, если рядом его нет именно сейчас, когда утренняя истома еще не покинула тело, а томительное уныние уже затопило разум? Как бы ни хотелось закрыть глаза и, открыв их, осознать, что все было пеленой дурного сна, пришлось встать и ступить через порог нового дня, опустошенного и чуждого. Все было не так, пока рядом не было его.

***

      Держа в руках элегантную нефритовую подвеску, Вэй Ин ощущал попеременно триумф и облегчение. Долгие месяцы его неустанной работы воплотились в этом с первого взгляда непримечательном подарке; утонченные черты таили в себе неведомые запасы духовной энергии, а нефрит, будто хрусталь, сверкал на солнце россыпью звезд, отражаясь в уголках глаз разноцветными всполохами. Мужчина не знал, что именно так завораживало его: длинная кисточка, мерно развевающаяся на легком дыхании охладевшего ветра, педантично выгравированные витиеватые иероглифы по бокам или вырезанные на манер фонарика тонкие узоры? Хотя на своем веку Вэй Усянь повидал великое множество диковинных вещиц, а некоторые даже сотворил собственной рукою, вопреки всему именно небольшой артефакт в его ладони, в сущности, не слишком исключительный, оказался самым удивительным. Быть может, подумалось Вэй Ину, так влияет на человеческое восприятие любовь совершенно искренняя; любая деталь имеет потенциал стать особенной, даже будучи абсолютно заурядной в действительности. Даже ступающая по тропам пафосная зима казалась на порядок романтичнее, когда сердце грела мысль о скорой возможности увидеть благодарную улыбку Лань Чжаня… Ох, Лань Чжань.       Вэй Ин тяжело вздохнул. Из-за навалившейся работы они виделись так редко, что даже парой фраз не перекинулись за прошедшую неделю, а за три месяца и вовсе едва ли набралось бы слов на небольшой рассказ. Оттого еще больше хотелось наконец утонуть в родных объятиях, прильнуть поцелуем к распахнутым в удивлении бледным губам и больше не отходить от Лань Ванцзи дальше, чем на пару чи. На самом деле, Вэй Усянь всегда считал, что игра стоит свеч, поэтому думал лишь о безоблачном будущем, совершенно забывая следить за несколько сомнительным настоящим. Но может ли быть, чтобы люди теряли друг друга так просто? Нет, полагал заклинатель, эта песня явно не о них. С лучезарной улыбкой, освещающей промозглую январскую ночь, мужчина отправился к дому – месту, где в размеренном дыхании терялся сон его возлюбленного. Разве может быть в мире место ближе и роднее, чем место, где тебя неустанно ждут?

***

      Утро, как всегда, не церемонилось с беднягами, цепляющимися за возможность провести в кровати подольше. Пять часов – достаточно темно, чтобы счесть неважным встать, но недостаточно, чтобы изменить привычки Лань Ванцзи. Он открыл глаза и собрался было встать, но вдруг запоздало осознал, что спина непривычно горяча, а талия сжата. Он успел забыть – и отчаянно возжелать в тишине холодной ночи – это ощущение чужого тела рядом. Нога Вэй Усяня, как бывало, пригвоздила бедра Лань Чжаня к кровати, поэтому, когда тот попытался встать, Вэй Ин тут же распахнул заспанные глаза. Как слепой котенок, ищущий мать, он наощупь придвинулся ближе и протянул руки. Его улыбка, столь блаженная и нежная, заставила непоколебимого Второго Нефрита затаить дыхание.       – С днем рождения, Лань Чжань, – Вэй Ин обнял мужчину за шею, уткнувшись носом в его ключицу. Ванцзи же, обескураженный, ошеломленный и немного растроганный, ощутил, как к горлу подступает ком. Он не двигался: не отвечал, но не отталкивал. Первое не выходило чисто механически, хотя желание сковывало запястья терновой плетью, а второе он бы никогда не допустил бы даже в мыслях. Злой, радостный, грустный, любящий или нет, это в любом случае тот самый Вэй Ин, который однажды вдохнул в медленно умирающую душу Лань Ванцзи новую, яркую и необузданную жизнь.       Пару минут они так и сидели, безмолвные и размышляющие о чем-то своем. Солнце, совсем слабо выглядывающее из-за горизонта, подсвечивало лишь малую толику – Вэй Ин махнул рукой, и мановение породило мелкие огоньки в лампадах по всей комнате. И именно тогда Усянь наконец отодвинулся, чтобы оглядеть Лань Чжаня. Он хотел сказать, не откладывать, но не сдержался: лишь глухо рассмеялся. Лицо само собой оказалось неприлично близко к лицу напротив и…       Лань Ванцзи затаил дыхание. Ни единый мускул не дрогнул в его теле, но раненой бабочкой затрепетало сердце, когда он, едва шевеля губами, сухо произнес:       – Но я ведь больше не нужен тебе.       Неосторожная фраза заставила Вэй Усяня проснуться окончательно. Широко распахнув глаза, он смотрел на мужчину перед собой то ли как на душевнобольного, то ли как на диковинную зверушку. Всего одно предложение – краткое, почти обыденное, но наполненное потаенной душевной болью такой силы, что Вэй Ин даже опешил. Брови сами собой сошлись на переносице; весь облик мужчины вдруг сделался сложным, как тщетная попытка запечатлеть движение в искусстве, по природе своей статичном. Он мог только бесцельно распахивать искусанные губы и тут же смыкать их вновь: с чего бы именно начать? Вопросы проносились один за другим прямо под веками, но ни один из них не сотрясал воцарившуюся тишину.       – О чем ты, Лань-гэгэ? – Вэй Усянь сжал плечи Лань Чжаня, да так, чтобы тот ни за что не вырвался, – ты спятил?       Лань Ванцзи не ответил. Он только поджал губы и почти слышно скрипя зубами пересилил порыв подскочить и сбежать. Почему эти руки, огрубевшие до мозолей, так приятно и правильно ощущались сквозь тонкую ткань ночного одеяния? Почему иссиня-черные волосы, разметавшиеся по плечам и ниспадающие на полуприкрытую грудь и спину, чудились шелком, мягкость которого непременно нужно было ощутить? Почему голос, спокойный и размеренный, почти напевный, заставлял сердце застыть? И пусть Лань Чжань знал ответ, он не хотел и виду подавать: где-то в горле уже застрял ком подступающих слез.       – Ты ведь больше не… – Ханьгуан-цзюнь скривил губы в подобии скорбной гримасы, – не желаешь меня?       Он не нашел лучшей альтернативы, чтобы выразить будоражащую его мысль. Челюсти и без того свело эфемерной кислотой, и даже представлять не хотелось, как повлияло бы иное слово. Но его душевные метания остались за кулисами для оцепеневшего Вэй Усяня; мужчина так и сидел, вцепившись в плечи возлюбленного. Взгляд его оказался хрустальным, устремленным в пустующую глушь. Как же все так обернулось, думал он, и тут же сбросив онемение, не нашел ничего лучше, чем прижаться к губам Лань Ванцзи поцелуем.       – Лань Чжань, мой милый Лань Чжань, – бормотал он едва слышно, пока неосознанно прижимался все ближе, все теснее, будто желал стать единым целым, – как ты мог об этом подумать, а, Лань Чжань? Ты ведь такой умный благородный муж!..       – Мгм, – привычно бросил в ответ, прежде чем глубоко вздохнуть, – Вэй Ин так долго скрывался от меня… Так долго пропадал, – он хотел было что-то добавить, но махнул головой и прикрыл глаза.       Вэй Усянь издал громкий звук, похожий на стон внезапной боли и удивленный возглас одновременно. Он даже не задумывался о том, что его неустанная работа создаст столь грубую иллюзию, такую отвратительно пошлую мысль в голове Лань Ванцзи. Для него было само собой разумеющимся пропадать в глубинах глухой пещеры, чтобы в очередной раз, измазав белые руки до самых локтей, мастерить все новые и новые талисманы и инструменты для заклинателей, которые сразу после – но не всегда – охотно платили. Разве мог он предположить, что золотые глаза будут смотреть на него с такой глубокой тоской?       Вэй Ин стремительным порывом отпрянул от Лань Чжаня, но спустя всего минуту копошения в неаккуратно сброшенной ночью одежде он вновь стоял на коленях вплотную к Ванцзи. Его ладони, крепко сжимающие плотный сверток, мелко дрожали, но все равно упрямо подталкивали предмет к мужчине напротив. Тот нахмурился, но все же решился принять: мог ли Вэй Ин так настойчиво вверять ему нечто опасное?       – Открой, Лань Чжань, – несравненно ласково пролепетал Вэй Усянь. Его голос, по обыкновению громкий, звонкий и вездесущий, не в пример редко приобретал налет робкой нежности, но сейчас… Казалось, сердце Лань Ванцзи разбилось в очередной раз; он ощущал себя фарфоровой статуэткой, которую уронили с вершины горы.       Тем не менее, пальцы словно по мановению схватились за края ленты, чтобы как можно скорее развернуть загадочный сверток. В нем лежала подвеска достаточно аскетичная, чтобы не бросаться в глаза своей вычурностью и притом чрезвычайно изящная и искусно вырезанная для того, чтобы пленить взгляд. Застыв, Лань Чжань оторопело двигал губами, словно выброшенная на берег рыба. Он хватал ртом воздух, которого неожиданно перестало хватать. Горло обожгло волной несуществующего вина: мужчина с секундным опозданием осознал, что подарок Вэй Ин подготовил специально для него. Не то чтобы он таковых никогда не получал, однако сейчас, когда мужчина, казавшийся столь далеким, так скромно и с искренней дрожью протянул его… Стыд и облегчение застыли медным стержнем прямо вдоль хребта, блокируя дыхание и пресекая любую попытку пошевелиться.       – Лань Чжань – вновь позвал Вэй Усянь. Его тонкие пальцы крепко сжали колено Ханьгуан-цзюня, словно он силился утешить опечаленного ребенка, – прости.       Краткое, самое обычное слово. Его знал любой, даже самый необразованный человек. Но оно отозвалось дрожью, током прошедшей по спине – неужели в комнате все это время было так холодно?       – Я… – мужчина замялся, медленно выдыхая, – даже подумать не мог, что ты вдруг решишь, будто я скрываюсь от тебя. Так сильно увлекся идеей заработать на подарок для тебя, что позабыл обо всем на свете.       Нервный, натянутый смех и неловкие взмахи руками: Вэй Ин чувствовал себя одновременно виноватым и самым счастливым. Как он мог позволить Лань Ванцзи ощутить себя столь одиноким? И как он мог сейчас думать, что Лань Чжань чрезвычайно мил? Две сущности схлестнулись в нем ураганом и натягивали все струны, пронизывающие тело. Слова становились все более торопливыми, а нервное придыхание в конце фраз – более отчетливым, и невозможно спутать безучастный, но ласковый шепот январского солнца с навязчивым, почти перманентным жжением полной луны. Горящими осколками разлетался свет там, где начиналась ночь; томящей нежностью кололо кожу наваждение, сверкающее там, где заканчивалась тьма души. Может ли цветок оставить луну, если продолжает цвести благодаря лишь ей одной?       – Лань Чжань, – позвал Вэй Ин в который раз. Инстинктивно или нет, он обхватил ледяные ладони своими, горячими и заметно огрубевшими, – взгляни на меня.       И так – глаза в глаза серебро и золото, огонь и лед. В одном лишь взгляде прикосновение большее, чем кожа к коже, слова громче и отчетливее, чем в любой опере. Как бывает, когда море сталкивается с песочным берегом и утихает, забывает о ярости волн, остается в застывшей средь торопливых ветров гавани зеркалом. Они оставались одетыми, но оказались не в пример обнаженными друг перед другом в своей единственной уязвимости; оба были связаны алой шелковой лентой чувства, сильнее которого не мог быть ни один из рассветов. Они добровольно связали сами себя и взаимно по рукам и ногам, перетянули белые шеи, как строптивые лебеди в неволе. Единственной разницей оставалось то, что ленты не резали – смягчали падение.       – Лань Чжань – вновь, словно мантру, пролепетал Вэй Усянь. Его руки скользнули выше, задержались на предплечьях и таки достигли щек: у Лань Ванцзи не осталось и шанса опустить взгляд, – я обращусь пеплом, чтобы ты мог согреться в моем огне. Понимаешь?       Лань Чжань оставался безмолвным. Но слова более и не требовались: он порывисто склонился к лицу напротив, припечатал нечто важное поцелуем, чтобы не сбежало, не рассеялось в дымке неуверенных солнечных лучей. И снова взгляд. Отрезвляющий, прямой, необходимый – Вэй Ин лишь улыбнулся в ответ. И ответ был готов, он остался на сплетенных в новом поцелуе языках прохладной сладостью. И вдруг осознание: они так скучали. Так жаждали прикасаться-прикасаться-прикасаться, убедиться в реальности человека подле, раствориться в обжигающей страсти крупинкой соли. Они тянулись, минуя обязанности и одеяния, не могли остановиться, даже когда пояс больно впился в поясницу; запястья терньями связало безотчетное желание отдаться на милость любви, повисшей в одном на двоих дыхании.       Сладострастный выдох разнесся по цзинши удаляющимся эхом, когда Вэй Ин припал к груди Лань Чжаня, чтобы украсить его шею десятками невидимых поцелуев-бабочек. Ванцзи же едва мог сдержать желание сгрестии в охапку и никогда больше не выпускать – в конце концов он просто нетерпеливо сорвал с Вэй Усяня и без того распахнутую чжунъи.       Они горели, чтобы согреться вместе.