Подсластить пилюлю

      Они стояли на крыше, глядя в сумеречное небо. Антон был в своём оранжевом пуховике, не застёгутый, ловя языком снежинки. Борис Игнатьевич остановился рядом, и его тёмные глаза словно поглощали всё вокруг, как чёрная дыра. Оба молчали после ухода Егора, думали о разном. Антон не мог ручаться за начальство, но сам размышлял о том, что мальчик ещё сам не понимал своего счастья. Стоить собственную судьбу… пусть даже ценой одной короткой, но блистательной партией пешкой.       Заскрипел снег, и Борис Игнатьевич обнял его за плечи. Хватка не была крепкой, и при желании Антон мог легко отступить. Но рука, казавшаяся сейчас такой маленькой и большой одновременно, в его сознании представлялась чугунной. Обжигающей до волдырей и тяжёлой до синяков.       — Антон, у нас ещё есть дела, — тихо произнёс Борис Игнатьевич.       Громкость была сейчас неуместна. Не в эту тихую зимнюю ночь, полную событий и эмоцией, когда Антон осознал существование дамоклового меча, нависшего над ним. Меча, что он позволил со смирением повесить родным рукам.       — Знаю, — также тихо отозвался Антон, вдыхая обжигающий холод и прикрывая глаза. На ресницах медленно таяли снежинки, и капли скатывались по щекам.       — Ты сможешь всё объяснить Светлане?       Антон молчал, всё ещё прикрыв глаза. Медленно склонил голову, невольно стряхивая снег с волос.       Так чувствуют себя солдаты, получая приказы на грани морали? Когда сердце разбивается в дребезги, а в голове остаётся лишь тихий гул? Антон знал, что выполнит невысказанную просьбу. Выполнит любой приказ, сорвавшийся с губ наставника.       В отличие от тающих снежинок, слёзы были обжигающе горячи. Они текли без остановки, скатываясь по подбородку и шее, падая на крышу многоэтажки.       Объятья прервались, и Пресветлый шагнул перед Антоном, деликатно кладя ладони на чужие покрасневшие, ледяные щёки. Утёр ручейки слёз, нежно проводя большими пальцами под глазами.       — Извини, — чужое горячее дыхание обожгло обледеневшие щёки. Антон всё ещё смотрел в пол, замутнённым зрением видя лишь тёмное пятно их ног.       С губ сорвался всхлип. Он никогда не плакал вслух — детская привычка, плавно перекочевавшая во взрослую жизнь. Но сейчас, в этот момент ему было так больно, что было наплевать, что кто-то может его услышать. Просто хотелось, чтобы стало чуточку полегче. Он так устал. Хотелось, чтобы хоть кто-нибудь, хоть на мгновение, взял подержать его ношу. Укрыл, защитил.       Но единственный, кому Антон мог так довериться, стоял сейчас перед ним, извиняясь за причинённую намерено боль.       — Понимаю, — хрипло прошептал Антон, шмыгнув носом. Сопли текли также, как и слёзы, но шеф всё равно утирал их голыми ладонями, успокаивающе водя по лицу шершавыми пальцами.       Он в полной мере осознавал своё положение. Он сам согласился на это. Позволял двигать собой, как угодно, и когда. Всё ради дела Света — но так было лишь в самом начале.       Из Антона вышел бы отличный Тёмным, если бы не Пресветлый. Если бы…       У него — у них — оставалось так мало времени.       Антон поднял голову, положив свои руки поверх чужих, не давая убрать. Но это была лишь фикция.       Они оба знали, что не уберёт.       В глазах Бориса Игнатьевича была тьма. Завлекающая, успокаивающая, манящая. Она была древней, утаскивающая к себе, стоило лишь расслабиться.       Антон склонил голову и поцеловал наставника первый, переплетая дрожащие пальцы с чужими на своих щеках. Их губы были холодны, а у него вовсе обкусанные и потрескавшиеся. На вкус поцелуй был солёный от слёз и вяжущий от чего-то пряного. По всему тело пробежали мурашки, а внизу живота заныло.       Пресветлый целовался медленно, вдумчиво, будто у них было всё время мира. Когда Антон попытался добавить язык, то не больно прикусил, не давая углубить поцелуй. От одного этого мимолётного действия у Антона ослабли колени.       Это ощущалось не как первый поцелуй юных любовников, вовсе нет. Это был союз пары, прожившей вместе не одно десятилетие, и целующихся уже не потому, что хотят этого для себя, а лишь желают подарить свою любовь другому.       Оторвался первый тоже Антон, со сбившимся дыханием и засохшими дорожками слёз на щеках. Шеф выглядел получше: покрасневшие губы и залёгшая в глазах тень, напоминающая прячущегося в глубинах океана мифического монстра.       Их руки были опущены, но всё ещё переплетены. Они смотрели в глаза друг другу, мысленно отсчитывая последние секунды на крыше перед возвращением в реальность.       — Антон, я замёрз, — уже чуть громче шепота сказала Борис Игнатьевич, выводя большим пальцем по чужой ладони незамысловатые узоры. — Ты как?       Антон кивнул, бросая последний взгляд в сумеречную ночь, слизывая снежинки с губ. Его ждали. И это единственное, что мешало им исчезнуть.

***

      Он лежал на диване, опустив голову на колени наставника, позволяя гладить себя по волосам. У Антона не было сил на слёзы, потому что понимал, что сам позволил этому произойти. Но какая-то, всё ещё человеческая часть его души, билась в конвульсиях от боли и несправедливости. Чем я заслужила такое обращение? — спрашивала она, и Антон лишь смиренно склонял голову.       Они знали ответ, но всё равно не могли ничего с собой поделать.       Антон прижал колени к груди, затуманенным взглядом смотря на деревянный столик перед диваном, на котором стоял фарфоровый сервиз и сладости. Но его так мутило, что от одной мысли о еде становилось лишь хуже.       Иногда Антон думал, как она ощущается — смерть? Не момент, когда ты понимаешь, что вот оно. Сам уход. Было ли на свете чувство, способное это передать? И бывало лежал на кровати и фантазировал, как бы оно ощущалось? Как момент абсолютного счастья или безразличия?       И вот, стоя у того злополучного подъезда, когда даже ночи начали пахнуть весной, Антон понял, что такое смерть.       Это когда на долю секунды становится настолько нестерпимо больно, что ноги не держат. А потом — как когда ты заснул в машине, и родители аккуратно несут тебя в кровать, чтобы не разбудить. Но именно те же родители до этого заставили кричать навзрыв от боли.       Но как он сейчас позволял наставнику гладить себя по волосам, точно так же позволил поступить так с собой, даже если бы и знал. Но кто ему позволит это — знать правду?       Сверху вздохнули, и теплые, шершавые пальцы нежно провели по ушной раковине. По всему телу побежали мурашки, собираясь на загривке, куда дальше двинулась чужая ладонь. Пришлось закусить внутреннюю часть щеки и прижать руки ближе к груди. Едва различимо Антон буркнул, пачкая тем самым дорогие, точно сшитые на заказ, брюки слюной:       — Дурью маетесь.       — Маюсь, — согласился Гесер, тем не менее продолжая поглаживать антонову голову.       Городецкий нахмурился и уже хотел было перевернуться, как всё тело пронзила судорога, больше похожая на удар молнии. Вскрикнув, спрятал лицо в коленях шефа, сминая в ладонях идеально отглаженные брюки. Виновник хмыкнул и провёл всей ладонью по загривку.       — Чувствительный, — констатировал Пресветлый с довольством, но тем не менее не стал повторять прошлый трюк. Казалось его совсем не волновали испорченные брюки и тяжело дышащий Городецкий с мутным взглядом на своих коленях.       Не найдя слов, чтобы хоть что-то ответить, Антон прижал ладони к лицу, пытаясь справиться с наплывом чувств и ощущений. Он знал, что делал его наставник, но позволял-позволял-позволял…       Потому что не мог иначе. Хотел, но всё ещё был слишком человеком.       — Домой нужно, — спустя время прохрипел Антон, но не предпринимая попыток подняться. Утешающие его голову руки на секунду замерли, будто в размышлении, а после продолжили свою нехитрую ласку.       В небывалой тишине кабинета Гесер спокойно ответил:       — Поедем ко мне.       Голос и интонация его были обычные, ничего не выражающие — но Антон различал неразличимое — за мгновение распознавая не терпящий возражения тон. Способность, которой удивлялся даже Семён — у которого на развития этого навыка ушло в десять раз больше времени.       Антон поджал губы в попытке затушить вновь вспыхнувший огонь. Но всё равно не смог подавить, как он надеялся, совсем не канючащие слова:       — Вы опять начинаете.       — Я и не заканчивал, Антош, — ласково, словно неразумному дитю, пояснил Гесер, отводя лезущую тому в глаза челку.       Повернувшись так, чтобы видеть чужие глаза, Городецкий хмуро уставился на наставника, пытаясь молча донести свою позицию. Гесер же в ответ лишь поднял бровь, с изрядной долей иронии смотря в ответ.       Отведя отросшие пряди в сторону, Гесер прикоснулся к чужой щеке, проводя большим пальцем под глазом. И посмотрел так нежно-нежно, что у Антона сдавило грудь.       — У меня есть дача в Переделкино, лично сливы там сажал. Тебе понравится, — Гесер склонился над ним и говорил тихо, на грани шепота, но в этот момент Антону казалось, что все звуки исчезли, и в мире остался лишь один этот голос и звучал он прямо в его голове.       Антон дышал через раз, не имея сил оторвать взгляд от лица наставника. Идеально выбритый, без пигментных пятен — шеф имел все шансы стать моделью каких-нибудь мужских кремов.       — А работа? — в тон спросил Городецкий, отчего-то тут же почувствовал неловкость от собственного вопроса. Но Гесер лишь улыбнулся одними глазами и наклонился так близко, что Антон забыл, как дышать.       — Даю тебе оплачиваемый отпуск, — склонившись ещё ближе, нос к носу, хрипло проговорил Пресветлый. От одного его голоса Антона повело, а в ноздри ударил запах незнакомой пены для бритья и терпкого одеколона. А взгляд… от одного вида этих серых, словно грозовое небо, глаз, у него засосало под ложечкой. — На три дня.       — На неделю! — сам от себя не ожидая, хрипло заявил Городецкий, и тут же почувствовал, как краснеет.       Гесер, до этого выглядящий, как кот, наевшийся дурманящей мяты, от неожиданности отодвинулся и в полном недоумении уставился на вмиг поробевшего Городецкого, все скулы которого окрасились румянцем.       — Ну а что? — смущённо, но уже чутка посмелев, спросил Антон, пытаясь руками растереть красноту щёк.       Ещё несколько долгих секунд рассматривая столь прелестный образ на своих коленях, и откладывая его глубоко в закрома памяти, Гесер прокашлялся в попытке не расхохотаться. Однако назло лезущая улыбка всё равно выдавала истинный настрой.       — Наглость — второе счастье, да? — со смешком спросил Гесер, похлопав Городецкого по красным щекам и подталкивая того сесть. — Будет тебе неделя, но потом не жалуйся, что твои опять что-то начудили.       — Да они и со мной… чудят, — недовольно пробормотал Антон, вспоминая, как три дня назад Толик с Юлей устроили из их офиса настоящий парк Юрского периода. Благо дальше аналитического дело не пошло и смогли замять. И как только додумались, и где только достали?       Гесер не без иронии хмыкнул, легко вставая с дивана, пока Антон с шипением пытался разогнуть онемевшие конечности. И кто из них ещё видел строительство пирамид?       — Они тебя уважают, а меня — боятся, — подойдя к рабочему столу пояснил Пресветлый, посылая удивлённому Антону теплую улыбку. — И поверь, до твоего прихода они вытворяли вещи и похуже. Не аналитики, а исследователи-недоучки, право слово.       — Ну не прям уж боятся… — с слабой попытке оправдать коллег начал Антон, но замолчал, поняв, как слабо звучат собственные слова и кротко буркнул: — Просто… ну, уважают, но по-другому.       — Уважать «по-другому» — это бояться, Антош, — покачав головой, ответил Гесер. Подхватив со стола какие-то бумаги с ключами, кивнул в сторону двери. — Заедем по дороге в магазин, а то там совсем есть нечего.       — А вы банки не закатывайте? — с искренним любопытством спросил Антон, но наткнувшись на убийственный взгляд начальства обезоруживающе поднял руки. — Молчу.

***

      Антон ждал. Егор на его коленях ощущался пушинкой, котёнком. Светлана валялась на гальке, вытянув ноги, безразлично смотря на разразившийся шторм.       Они снова были на крыше, как в ту зимнюю ночь. Только сейчас был август. Но ничего сильно не изменилось.       Антон смотрел на небо, как тогда. Хотел не обращать — но обращал — внимание на сидячего рядом наставника. Ждал правды. Хотел правды. Правды, о которой он так давно молил.       — Да, я мог сделать и так, — вздохнув, словно глубокий старик, сказал Гесер. Посмотрел на мальчишку на коленях Антона и ласково погладил того по щеке. — Вот только, мой мальчик… всё, что я делал, помимо великой борьбы Света и Тьмы, всё, что делал в двадцатом столетии, было подчинено одному, разумеется, не в ущерб делу…       Говорил Гесер тихо, но все на крыше могли его слышать. Егор слепо моргал, пытаясь что-то углядеть в летней ночи и слушал. Завозилась Светлана, принимая позу снежного ангела, всё так же не смотря на них.       А Антон почувствовал, как спёрло дыхание. Вот она — правда, которую он вымаливал в особо тёмные ночи. Которую жаждал и ненавидел одновременно. Ту, от которой всю его грудь разрывало.       — Не надо! — крикнул он, в отчаянье смотря на наставника. — Я знаю!       Но Великий Маг покачал головой. Смотрел прямо в глаза с теплотой и нежностью. Смотрел всё время, пока говорил, пока Антону становилось нестерпимо больно:       — Всё, что я делал, — твердо, без сомнений продолжил Гесер. — Было подчинено ещё одной цели. Вынудить руководство полностью снять с Ольги наказание. Вернуть ей все силы и позволить вновь взять в руки мел Судьбы. Она должна была стать равной мне. Иначе наша любовь была обречена. А я люблю ее, Антон.       Света засмеялась. Тихо-тихо. И это было хуже всего произнесённого вместе взятого.       Они всё ещё смотрели друг другу в глаза. Гесер: тепло, нежно и ласково — улыбался и держал за руку, словно сообщил лучшую на свете новость. Но Антон мог только смотреть и молчать. Не мог вздохнуть, не то, что произнести хоть слово.       Их всех окутала тишина. За куполом ревел ураган, и ревел всё громче. Егор на его коленях не шевелился, как и он сам.       Но Света опустилась на колени перед Пресветлым и поцеловала его левую руку. Улыбнулась и прикрыла глаза, опуская голову. Гесер вздрогнул — и вздрогнул и купол — и на них вновь обрушался рёв урагана.       Антон не знал, как смог найти силы заговорить. Это был словно и не он — не он говорил, не он управлял собой — кто-то другой. А он, лишь замерев, наблюдал со стороны.       — А судьбу мира снова будем менять? — спросил он с надрывом. Все взглянули на него, но Антон продолжил: — Помимо наших маленьких личных дел?       Гесер застыл, с пустым выражением лица смотря на него. Потрясён? Или снова неудачная попытка в имитации?       Но всё же кивнув, резко и коротко, спросил:       — Ты не рад этому? — с искренним удивлением и наклоном головы уточнил Гесер.       Ком в горле Антона ощущался стальным, и словно миллиметром за миллиметром впивался в мягкие ткани. Он качнул головой.       — Нет.       Гесер вдруг улыбнулся. Открыто и широко, как Антон до этого никогда не видел.       — Что ж, Антон, нельзя ведь выигрывать во всём. И мне не удавалось. И у тебя не получится.       Впервые Антон посмотрел на Свету, столкнувшись взглядами. И почувствовал родство, которого не знал до этого. Они глядели друг на друга с горьким пониманием и воющим смирением. Они оба думали, что знают то, что неочевидно. Смотрели на Великих с тоской и надеждой.       Но вот, где они в итоге. Боролись с отчаяньем и верой, но оказалось, что всё это время делали это в паутине, ласково сплетённой их Великими наставниками.       И Антона засмеялся тихо-тихо, и этот смех ласково подхватил и унёс ураган.       — Знаю, — с небывалым весельем сказал Антон. Он не смотрел на Гесера, лишь на небо. Как тогда — но в этот раз он не отведёт взгляда. — Конечно же, знаю, Гесер. Но всё равно этого так хочется.       Январь — август 1998 года.       Москва.