Искажённая летопись

– Нет! – вскрикнула Лань Синьюэ, хватая ее за плечи. – Не делай этого! Мы найдем другой путь! Вместе! Мэй повернулась к ней, "глядя" сквозь туман. Она прикоснулась к лицу Лань Синьюэ, запоминая каждую черту пальцами, теплоту кожи, соленый вкус слез на кончиках пальцев (последнее, что она еще чувствовала). – Нет другого пути, Синьюэ, – прошептала она. – Это мой выбор. Моя жертва. За тебя. За Цзинъи. За Мэна. За Ляншу. – Она прижалась лбом ко лбу подруги. – Запомни меня. Запомни нас. Этого... этого будет достаточно. Для меня. Лань Синьюэ зарыдала, обнимая ее с силой обреченной. Мэй ощутила последние запахи: пыль храма, лотос с шелка Лань Синьюэ, влажность ее слез. Затем она отстранилась. Взяла зеркало. Сосредоточилась на том отчаянии, той тоске по дому, что привели ее сюда. На образе университетской библиотеки, защищенной диссертации... на себе, Ли Мэй. – Делай, что должна, Лис, – бросила она в пространство. Лис взмахнул рукой. Воздух вокруг Мэй завихрился, засверкал. Зеркало в ее руках раскалилось докрасна. Она почувствовала, как всё начало вырываться из нее: знания о династии Лян, имена, даты, вкус персика в дворцовом саду, звук голоса Лань Синьюэ, читающей стихи, тепло ее прикосновений, образы Цзинъи, Мэна, Лу Цзымина, Ян Ина, Лань Чжэня... Сама сущность Шэнь Ло. Как свитки, брошенные в огонь, они вспыхивали и превращались в пепел в ее сознании. Боль была вселенской, не физической, а экзистенциальной – стирание себя. Последним, что она "увидела", было лицо Лань Синьюэ – искаженное горем, но прекрасное. И любовь. Глубокую, жгучую любовь. Этот образ, это чувство вцепилось в самую глубину ее души, сопротивляясь стиранию. Запомни... Ярчайшая вспышка. Хлопок воздуха. Пустота.

Эпилог

Ли Мэй открыла глаза. Холодный линолеум под щекой. Запах старой бумаги, пыли и... кофе. Она лежала на полу в своей университетской кабинке в архиве. Рядом валялось треснувшее бронзовое зеркало, теперь абсолютно темное и инертное. Она села. Голова была пустой и легкой. Слишком легкой. Она осмотрелась. Знакомые стеллажи, компьютер, стопки книг. Она поднялась, подошла к окну. Современный город. Машины. Люди в обычной одежде. Дом. Радости не было. Была опустошающая пустота. Кто она? Ли Мэй. Да. Доктор исторических наук. Защитила диссертацию... диссертацию? О чем? Она подошла к столу. Название работы: "Политические реформы ранней династии Лян: анализ причин краха проекта Цзяна Фэя". Она открыла файл. Текст был знакомым... и чужим одновременно. Она читала, и знания возвращались – сухие, академические. Но не было ощущения. Не было глубины понимания, страсти, знания изнутри. Она описала провал реформы... но почему она была так уверена в деталях? Как будто списала с... Она схватила зеркало. Холодный металл. Трещина. Ничего. Никакого отзвука. Никакого чувства, кроме смутной, необъяснимой тоски. Глубокая, как пропасть, печаль, не имеющая источника. И образ. Смутный, как тень. Женщина с глазами, полными печали и ума. Аромат... цветка? Она не могла вспомнить названия. Этот образ и печаль были единственным, что осталось. Ее трофеем. Ее проклятием. Она вышла из архива. Мир был ярким, громким, чужим. Она защитила диссертацию. У нее была карьера. Но она чувствовала себя призраком, ходящим среди живых. Иногда, читая летописи Лян, она ловила себя на слезах. Почему? Она не знала. Знания были. Памяти – не было. Только дыра. И немой вопрос в пустоте: Кто та женщина? И что я забыла, чтобы спасти ее? История текла своим чередом. В учебниках упоминался скромный придворный историк Шэнь Ло, чьи смелые доклады помогли вовремя скорректировать роковые реформы Цзяна Фэя и спасти провинцию Ляншу. Но для Ли Мэй это было лишь сухой строчкой. Ее собственная история, ее великая жертва и великая потеря, осталась немой болью в сердце и тайной, похороненной под трещиной в бронзовом зеркале, которое она спрятала на дно самого дальнего ящика. Она вернулась. Но домом это уже не было.