Сломанные истинные

***

Чанбин мерно двигается, обнимает его, старается сжать в руках, и Сынмин рвано выдыхает, а потом тихонечко стонет и осторожно обхватывает его руками, лишь слегка обозначая объятия. Ему это несвойственно, но Чанбин удваивает усилия, старается выпустить как можно больше феромонов и, несмотря на протестующее мычание, утыкает Сынмина себе в шею. — Эй, мне же это вовсе не нужно, — гудит тот, но Чанбин тихо рычит на него, и Сынмин расслабляется, переставая отмахиваться, и глубоко дышит, вдыхая его запах. Чанбин знает, что на него это подействует слабо, но все равно старается так, как если бы старался для омеги. — Бин, а ты не мог бы… уже… — Тебе не нравится? Хочешь поменять позу? — Нет, но… мы ведь здесь не ради этого, а ты уже довольно долго меня… Он не договаривает, не называет вещи своими именами, и Чанбину горько от этого, но он упрямо трахает его снова и снова, меняет ритм, крутит тазом, пока не выбивает из Сынмина новые тихие стоны. — Давай же, скажи, как мне лучше это сделать. Я ведь хочу доставить удовольствие и тебе тоже. Это бессмысленно, если мы… — Тебе просто надо кончить, — перебивает его Сынмин, подкатывая глаза, — так что давай быстрее, а то это действительно становится неловким. — Сядь на меня, — пропуская чужие недовольства мимо ушей, приказывает ему Чанбин. Не просит, а именно приказывает, и Сынмин со вздохом подчиняется и больше не смеет спорить. В конце концов, он не может сопротивляться и подвергать сомнению слова своего альфы. Его движения неловкие, а лицо краснеет, когда он медленно перекидывает ногу через бедра Чанбина, придвигается ближе и дрожащей рукой касается его члена, пытаясь направить в себя. — Тебе вообще не нравятся члены? Или альфы в целом? — вырывается у Чанбина, а Сынмин со вздохом раздражения или удовольствия, так сразу и не поймешь, опускается на него до конца и ерзает, заставляя Чанбина несдержанно застонать, а потом и зарычать. — Нет, это… нормально. Нормально. Чанбину хочется взвыть. Он садится так, чтобы касаться губами чужой груди, и говорит Сынмину двигаться самостоятельно. Тот, мелко постанывая и опираясь на его плечи двигается, а Чанбин кусает и облизывает его соски, выбивая все больше и больше звуков. Их секс странный, и он всегда был таким, и Чанбин как будто бы давно должен был привыкнуть, что все между ними вот так — скомканно, неловко, странно. И жаловаться сейчас, спустя столько времени, кажется тоже странным. Но рваные неритмичные движения Сынмина все равно сводят его с ума, и Чанбин касается его члена, слабо раскачивающего и подпрыгивающего на каждое движение. Он даже не полностью твердый, но Чанбин, отбросив руки Сынмина, пытающегося прикрыться, все равно упрямо дрочит ему, и вымученно стонет, когда тот сжимается, брызгая на его живот тонкой струйкой спермы. Все мысли покидают голову, и Чанбин дышит открытом ртом, пытаясь насладиться, прочувствовать чужую пульсацию, подхватывает Сынмина под ягодицы и двигает им на своем члене, а когда понимает, что больше не может терпеть и чувствует, как клыки увеличиваются, не помещаясь во рту, тянет Сынмина к себе и со всей силой вгрызается в шею. Перед глазами будто взрываются фейерверки, он чувствует будто парит, будто завис между явью и чем-то нереальным, и все его тело — это один большой сгусток удовольствия, которое пульсирует и множится, пока он держит зубами чужую шею. Шею своего истинного. Но этот восхитительный момент проходит, истончается, и Чанбин отпускает Сынмина, с сожалением отдвигается от него и более не смеет даже касаться. Они лежат рядом, тяжело дышат и оба бездумно пялятся в потолок. Чанбин привык, что это их обычный сценарий, но вздрагивает, когда Сынмин вместо того, чтобы, как и всегда, быстро уйти в душ, поворачивается к нему и тихо говорит: — Метка стала заживать все быстрее и быстрее. — Да, — Чанбин кивает на очевидное и быстро облизывается, стараясь не смотреть на чужое обнаженное тело, — пара недель всего прошла, так ведь? — А в первый раз, ты помнишь? Полгода держалась, и нам не приходилось так часто… «Делить одну постель», — хочет договорить за него Чанбин, но молчит. Сынмин лениво потягивается, а Чанбин не может сдержать тяжелого вздоха. Он громко сглатывает, считает до трех и касается груди Сынмина, ласково проводя по коже и цепляя припухшие искусанные им же соски. — Ну хватит, Чанбин, — Сынмин скидывает с себя его руки и смотрит скривившись, — метку ты поставил, что еще тебе надо? Пора возвращаться к своим сладким омегам. Сынмин раздраженно трясет головой и поднимается, садясь на кровати, а Чанбин подскакивает, следом, впиваясь в него взглядом. Чужая широкая спина и узкая талия так и манят, чтобы подмять под себя, вцепиться руками и оставить десятки укусов. Клыки все еще не вернулись к обычному виду, так что Чанбин мог бы оставить на нем следы… Сынмин его истинный, он принадлежит ему, но он бета и для них обоих это кажется трагедией. Сынмин не может прочувствовать того, что Чанбин ощущает от их связи и близости, для него секс лишь блеклая копия того, что доступно альфам и омегам. Он не подвержен влиянию инстинктов, не сходит с ума от феромонов, ни своих, ни чужих. Он чувствует запах, но может ему противостоять, у него не подкашиваются колени, а ноги не разъезжаются в стороны при виде альфы. В конце концов, он не течет, так что им всегда приходится тратить много времени на обстоятельную растяжку. Сынмина это раздражает, потому что эта связь ему очевидно кажется обузой, но он впервые говорит такое, и для Чанбина это звучит чертовски обидно. — Каких омег ты имеешь в виду, Сынмин? — низко рычит Чанбин, чувствуя злость и бессилие. — Каких, каких? — Сынмин отмахивается от него и озирается в поисках одежды, — тех самых, которых ты обхаживаешь, пока моя метка держится на моей бета-шее. К чему этот разговор? За все эти годы я не сказал тебе ни слова и не требовал отчета, как и с кем ты проводишь время. Но согласись, лезть ко мне вне нашей вынужденной близости, как-то нецелесообразно? Чанбин рычит только громче и хватает Сынмина за запястье, заставляя повернуться и посмотреть ему в глаза. Они и правда вынуждены спать каждый раз, когда на Сынмине заживает метка — без нее Сынмин начинает сходить с ума, а Чанбин не может поставить метку просто так, ведь клыки у него вылезают только на пике наслаждения. И поскольку они связаны, такое может случиться только во время близости с Сынмином. — Чанбин, что ты делаешь? — Сынмин смотрит на него устало, — метка обновлена, со мной все будет в порядке еще какое-то время. Зачем ты пытаешься поругаться со мной? Это не моя вина, что мне нельзя поставить такую метку, которая не заживет. Настоящую. Я родился таким и не я выбрал тебя своим истинным. Я бы тоже, знаешь ли, предпочел быть ни с кем не связанным и не умирать от боли и бесконтрольного ужаса каждый раз, когда чей-то укус на моей шее начинает заживать. Так уж вышло, что ты связан с бетой, и мне правда жаль, но что ты от меня хочешь? — Мне мало, Сынмин, — хрипит Чанбин, — слишком мало одного раза. Недостаточно. Особенно такого — когда ты не касаешься, не целуешь, вообще никак не участвуешь. Только если я тебе приказываю. — Я тебе не омега, — резко отвечает Сынмин, выдергивая руку, — почему ты ждешь от меня того же, что получаешь от них? Зачем эта драма? Я же сказал, трахай их на здоровье и мне можешь не отчитываться, главное, примерно раз в месяц ну или чуть чаще, помогай мне справиться с моей проблемой, и все будут счастливы и довольны. — Проблемой?! — ревет Чанбин, хватает Сынмина и валит на спину, прижимая собой и злобно выдыхая в сантиметрах от его лица, — «проблема», так ты это называешь? — Бин, хватит, пожалуйста. Теперь тон Сынмина тихий, спокойный, почти безучастный, и Чанбин готов взбеситься еще сильнее, но он вдруг замечает. Лицо Сынмина уставшее, оно осунулось, а его взгляд потухший и безжизненный, и он отворачивается, а когда Чанбин хватает его за подбородок и вынуждает посмотреть в глаза, почти скулит, жмурясь. — Что с тобой творится? Выкладывай, Сынмин, я же вижу, что тебе плохо. — Я и так терпел сколько смог, —тараторит тот, задыхаясь, — я не знаю, что со мной, я соврал, что метка продержалась несколько недель. На самом деле она зажила за неделю, и я… я старался тебя не беспокоить, пытался держать это в себе, но это просто невыносимо и я… — Почему ты молчал? — Чанбин тут же теряет весь свой запал ругаться с Сынмином и осторожно его гладит, — почему не сказал, как только почувствовал себя плохо? — Думал, что ты не обрадуешься. Раньше ведь и правда нам это требовалось всего пару раз за год, а сейчас… Чанбин чувствует горечь. А еще ярость, пустоту, боль и возбуждение. И все это одновременно. Сынмин тоже замечает его стояк, упирающийся ему в бедро, и отводит взгляд, тяжело вздыхая. — Что я могу тебе дать? Я не могу заменить тебе полноценного партнера, не чувствую то, что чувствуют они, и, что самое главное, не хочу, не умею хотеть так, как могут хотеть тебя они. — Сынмин, послушай меня. Я не хотел этого говорить, потому что думал, что тебе-то это и так очевидно, ведь ты самый глазастый, пытливый и внимательный, и ты просто вдумайся — то, что ты чувствовал раз в полгода, потом раз в несколько месяцев, а теперь чувствуешь каждую неделю, — я чувствую каждый божий день. Мне больно, Сынмин, больно из-за того, что я не могу быть со своей парой, не могу касаться, не могу дарить и получать наслаждение в ответ. — Я пустышка, Чанбин, мне этого не понять, мне это не нужно, я не теку для тебя, хоть я и твой истинный. — Но это нужно мне. Ты нужен мне. — Но… — Я никогда ни с кем не спал. После того как встретил тебя в компании и понял, кто мы друг другу, я ни с кем не делил постель. Кроме тебя. — Врешь, — Сынмин таращится на него изумленно, а потом слабо пытается пихнуть в грудь, — быть того не может. Ты же молодой альфа с зашкаливающим либидо. А после нашего первого раза, моя метка зажила спустя много-много месяцев. И ты все это время… — Терпел. Ждал тебя. Надеялся, что у нас получится сблизиться. — Но ведь прошли годы, — Сынмин смотрит на него с тотальным неверием, а Чанбин горько усмехается и кивает. Да, годы. Годы осознания, что его истинный не омега, жаждущая внимания и лезущая в штаны денно и нощно, а бета с устойчивым гормональным фоном и стойкой нелюбовью к поцелуям и нежностям в постели. Все это время их близость была просто набором механических движений. Чанбину больно от воспоминаний о каждой из них, ведь после, когда Сынмин уходил, он всегда сгорал от возбуждения и желания, лежа в темноте и одиночестве. Потому что он хотел Сынмина, потому что то, что он чувствовал, прикасаясь к этому человеку, плавило ему мозги, а Сынмин… в силу своей природы просто не мог этого понять. — Чанбин? — тихо спрашивает Сынмин и касается пальцами его лица. И Чанбин льнет к нему, мурчит, как большой кот, и не может заткнуться. Он хочет ласки и нежности. Он хочет касаний и поцелуев. Он просто хочет Сынмина, потому что он его истинный и ни отсутствие запаха, ни отсутствие феромонов не убивают его желание, ведь это даже больше, чем просто инстинкт. Это нечто древнее, непознанное, и никто, а Чанбин и подавно, не может это объяснить — почему из миллиардов людей ты можешь смотреть только на одного единственного человека, а все остальные перестают быть видимыми. — Ты мне нужен, — скулит Чанбин в отчаянии, — клянусь, я понимаю, я все понимаю, но ты так нужен мне. Я схожу с ума, я хочу тебя касаться и я хочу, чтобы ты касался меня. Не вынужденно, не раз в определенный отрезок времени. Каждый раз, каждый день. Я хочу тебя постоянно и я молчал, потому что думал, что для тебя это будет обременительно, но, Сынмин, ты так сильно меня обижаешь тем, что считаешь, что я был с другими. Я бы никогда не посмел так поступить. Я ведь альфа, черт возьми, и для меня эта связь священна. Как бы я посмел прикоснуться к другому человеку? Бете, альфе, омеге, неважно? — Я думал, что это часть твоей сути — желать омег и подчинять их, а для меня ты просто делаешь исключение и отдаешь дань традиции, проводя ночи со мной. Только тогда, когда мне это нужно. Сынмин все еще касается его, а Чанбин прямо сейчас не понимает, почему не признался раньше. Почему столько лет молчал. Они ведь в одной группе, они постоянно рядом, и Сынмин так часто его хватал и трогал. Да, на камеру, да, по сценарию, но ведь они проводили вместе достаточно времени, чтобы Чанбин мог найти повод и сказать. Они ведь стали друзьями. Смогли сблизиться, хоть между ними и не было романтики. Перед глазами пролетают тысячи моментов, когда Чанбин мог взять Сынмина за руки, мог поцеловать, мог признаться, что для него эта связь не только вынужденное испытание. Для него она важна и ценна, и он хотел бы хотя бы немного расширить то, что есть между ними. Не только безликий секс, когда метка заживает. Он хотел бы, чтобы эти отношения, эта близость были значимыми для них обоих. — Я не был с другими, — тихо выдыхает Чанбин, ласкаясь о чужие пальцы, а еще несдержанно потираясь о всего Сынмина, — я ждал, что однажды мы поговорим и что-то изменится, и мы… это было глупо, знаю, но я просто… я знаю, что это сломанная связь, что она односторонняя, что беты вообще истинных не имеют. Я знаю, что мне нужно во сто крат больше, чем тебе, но я клянусь, Сынмин, даже если ты взашей меня сейчас выгонишь, я никогда не пойду к другим. Это исключено. Я думаю и мечтаю только о тебе и мне жаль, что в очередной раз, спустя столько лет, я взваливаю на тебя груз этой связи. Но я хочу большего. Я хочу отношений, хочу быть с тобой, понимаешь? Сынмин трясет головой и смотрит изумленно, а Чанбин не сдерживается и склоняется над ним, отрезая его от всего остального, и целует, мягко прихватывая губы. И в его голове в этот момент рождается и умирает целая вселенная, а Сынмин наверняка просто чувствует прикосновение кожи к коже. Это так несправедливо, что они никогда не смогут быть на равных, но Чанбину кажется, что он сейчас окончательно сойдет с ума, если не поцелует, если не коснется, если не обнимет Сынмина хотя бы еще раз. А потом еще. И еще. — Бин, — задыхается Сынмин, когда он разводит его бедра в стороны и касается мягкого растянутого входа. Внутри Сынмина мокро и скользко от смазки и спермы, и Чанбин мурчит, чувствуя гордость от того, что он оставил этот след. Будто бы пометил Сынмина еще одним способом. Чанбин тянется за смазкой и выливает ее на себя, наскоро распределяя, а потом целует Сынмина снова и снова. Пока тот не вцепляется пальцами в его волосы, ногтями прочесывая кожу, пока неосознанно не разводит бедра шире, вот тогда, чувствуя чужие стоны, ловя их губами, Чанбин медленно входит. Это ощущается иначе, еще ярче, чем обычно, и Чанбин на секунду слепнет, а когда наконец промаргивается, видит под собой взъерошенного раскрасневшегося Сынмина. Его припухшие яркие губы блестят от слюны, и он часто моргает и ерзает, непонимающе стеная. — Я хочу тебя укусить, — просит Чанбин, а Сынмин дергается и распахивает глаза. — Но ведь метка уже стоит. — Я хочу искусать тебя всего. Я хочу этого, Сынмин. Просто хочу. — Но я не знаю. Но… это ведь… — Сынмин запинается, а потом протяжно стонет, когда Чанбин качает бедрами, входя в него глубже и замирая так, — кусай, наверное. Я не знаю. Я не понимаю. Я ничего больше не понимаю… почему это ощущается так странно? Чанбин накрывает его собой и медленно скользит внутри, любовно выцеловывая чужую шею со следом свежего укуса, и Сынмина выгибает под ним, он громко стонет и подается вперед, насаживается сам, старается двигаться так, чтобы толчки ощущались сильнее. — Тебе нравится? — спрашивает Чанбин, прикусывая его ухо, и Сынмин всхлипывает и вцепляется ему в плечи с такой силой, что Чанбин понимает — он в шоке. — Это никогда не было так. Почему сейчас? Почему… что изменилось? — Ты со своим альфой. Ты носишь мою метку и ты чувствуешь связь со мной. Так, как не чувствовал никогда, потому что всегда дожидался, чтобы эта связь истончилась и оборвалась. — Но… — Я не знаю правильного ответа, Сынмин, но мы ведь и правда никогда не были так — сразу после метки. Ради удовольствия, а не из необходимости. Сынмин вымученно стонет на его слова, а потом потерянно охает, когда Чанбин отстраняется и снова усаживается, опираясь на изголовье кровати, и манит его к себе. — Ты почувствуешь это так, как чувствую я. Иди ко мне, Сынмин. Пожалуйста, иди ко мне. Сынмин медлит, неуверенно вертит головой, а потом все же подползает и садится на него. Медленно, несмело опускает голову вниз, пряча пунцовое лицо. Он возбужден, и на памяти Чанбина это впервые так сильно заметно. — Ты хочешь, чтобы я снова… сам? — Нет, но мне просто нравится смотреть на тебя так. Это красивое зрелище. Чанбин тянет его к себе, коротко целует в губы, наслаждаясь чужой дрожью и томным вздохом, а потом впивается клыками в шею. Сынмин вскрикивает, а потом всхлипывает и скулит, но не пытается вырваться, только обмякает, обхватывая его руками. Чанбин приподнимает его ягодицу, стучит членом по раскрытой дырочке и аккуратно скользит внутрь, почти не встречая сопротивления мышц. Для них это всегда было проблемой. Для Сынмина это было проблемой. Не будучи омегой, он не чувствовал возбуждения при виде альфы, не хотел ни подчиняться, ни раздвигать ноги, принимая чужой член. Каждая их близость начиналась с того, что Сынмин на долгое время запирался в душе, а потом болезненно хмурился, пока Чанбин его растягивал под себя. С омегой это было бы просто, и омега была бы в восторге. С Сынмином это превращалось в кропотливый труд и долгую подготовку, которая потом не оправдывала себя. Сынмин неизменно терпел, хоть и никогда не ругался, просто дожидаясь, пока у Чанбина вылезут клыки, и с благодарностью принимал свою метку. Но после этого он уходил, всегда уходил, больше ни в чем не заинтересованный. Чанбин знал, что так будет. С ними обоими провели беседу, когда стало понятно, что реакции Сынмина, его неспособность противостоять его словам, его подчинение и слабость, когда Чанбин к нему прикасался — это не просто совпадение, не шутка и даже не заигрывание беты с альфой. Если Чанбин твердо говорил что-то сделать, Сынмин не мог ослушаться. Чанбин помнит, как они, еще совсем юные, смеясь и не до конца веря в происходящее, поспорили друг с другом. И Чанбин приказал Сынмину пойти и дать пощечину Чану. И Чанбин до сих пор помнит, как округлились глаза Сынмина, как он застыл, как дернулся его кадык, как он задушенно прошептал «нет», но после того, как Чанбин повторил приказ, молча поднялся и пошел в сторону студии. Чанбин шел следом и не верил, что это действительно случится, но Сынмин открыл дверь, зашел внутрь, вежливо со всеми поздоровался, а потом направился прямо к Чану, замахиваясь для удара. Чанбин помнит, как схватил его, оттаскивая прочь, как обнял со спины, прижимая к себе и шепча на ухо просьбу прекратить, успокоиться. Сынмин тяжело дышал и дрожал в его руках, но очень быстро расслабился, тяжело выдохнул, а потом стал оседать вниз. Тогда они узнали, какого рода между ними связь. Тогда Чанбин узнал, какими сочувственными могут быть лица врачей и представителей компании, когда ему сообщили, что вероятно им с Сынмином придется быть рядом до конца жизни. Он помнит горечь на языке, когда ему сказали, что он будет вынужден обновлять метку Сынмину раз за разом, потому что она будет всегда заживать, даже несмотря на то, что они истинные. Он помнит, как ему сказали, что если он затянет, найдет причину этого не делать, то пока он не укусит Сынмина впервые, он вполне сможет развлекаться с другими омегами без всяких последствий. Чанбин помнит липкое чувство отвращения, которое испытал, когда чужие сальные предложения и намеки слетели с чужих губ. «Нет ничего страшного в том, чтобы водить за нос бету». «Да, ему будет плохо, если вы не закрепите связь, но если укусить его один раз, то потом измены он будет переживать намного тяжелее. Это ведь гуманно — просто не метить его до поры до времени». «Бетам это не надо. Ты и сам это поймешь. Сочувствую тебе, парень, ты вытащил очень несчастливый билет в этой жизни». Чанбин ненавидел этих людей, взрослых, образованных, говорящих ему, совсем еще юному альфе, такие отвратительные вещи, науськивающих его быть изменником и обманщиком. А потом он смотрел на пораженного молчащего Сынмина, который таращился на него своими огромными глазами, дергал за рукав и беспомощно спрашивал: — Бини-хен, это что, правда? Они серьезно? Мы что, истинные? Мы с тобой? И Чанбин жалеет, до сих пор жалеет, что не схватил его и не поставил метку в тот же день. Потому что к тому моменту, когда они все же оказались в одной постели, Сынмина уже мучали боли, и он уже очень многое узнал об альфах и их истинной природе и желаниях. Все это время Чанбин думал, что если бы сделал все сразу, то между ними не было бы этой пропасти. Сынмин не был бы отстранен. И, возможно, он не только бы позволял касаться себя чуть больше, возможно, он вполне искренне бы этого хотел. И Чанбин утопает в собственных сожалениях, проваливается в эту бездну прошлых ошибок, не может дышать, не видит ничего хорошего, никакой радости и надежды впереди. — Бин, мне больно, — хрипит Сынмин из его настоящего, заставляя воспоминания отступить, померкнуть. Его взрослый, хлебнувший горя, одиночества и обиды, Сынмин, жмурится и закусывает губы, а Чанбин останавливается и испуганно спрашивает: — Что такое? Мои движения слишком резкие? Где тебе больно? — Здесь, — Сынмин тыкает пальцем в висок, потерянно скулит и машет головой, словно пытаясь отмахнуться от этой боли, — ты о чем-то задумался, а мне будто мозги вскипятили. Что такого ты вспомнил? — Все свои ошибки, — невесело отвечает Чанбин и прижимает Сынмина к себе ближе, впечатывая в себя и касаясь губами губ, — я вспоминаю все, что делал неправильно, каждый момент, когда медлил и не шел напролом. Пусть ты не станешь омегой, но я все равно тебя не отпущу. Больше нет. Я устал играть в эту игру, будто мы ненастоящие истинные, будто мы сломанные. Нет, я думаю, что наша связь крепка так же, как и любая другая. Мы чувствуем друг друга и, когда мы рядом, между нами вспыхивает пламя, которое заметно абсолютно всем. Но мы почему-то продолжаем притворяться слепыми. — Но со мной связь и правда слабее, — потерянно пожимает плечами Сынмин. А сам касается его обнаженных плеч, любовно гладит, рвано дышит и прихватывает губами губы, словно хочет поцеловать, но отчего-то не может. Боится или считает, что не имеет права. — Откуда тебе это знать, Сынмин? Ты ведь никогда не познаешь никакую другую связь. Как и я. Мы есть друг у друга, и мы друг для друга целый мир, и у нас никогда не будет ничего другого. Понимаешь? — Это так звучит… — Это правда. Мы есть друг у друга. И нет ничего иного. Неважно, кто мы, альфы, омеги, беты. На самом деле, важно лишь то, что мы вкладываем в эту близость, и я… я так хотел, чтобы ты меня коснулся. Хоть раз. Подошел ближе, обнял. — Я обнимал тебя тысячи раз. — Это другое. Ты играл роль, как и положено хорошему айдолу, но, когда выключались камеры, ты был вежлив и участлив, но ты отстранялся от меня. — Я хотел дать тебе пространство. Я понимаю, что, по сути, я тебя ограничиваю. И я хотел, чтобы ты был с другими, не оглядываясь на меня. — Но я этого не хотел! Мне не нужны другие. Мне нужен мой истинный, кем бы он ни был. Мне нужен ты, понимаешь? — А если это будет не так… ярко? — Сынмин смотрит на него болезненно, а Чанбин чувствует, как покалывает кожу там, где Сынмин его касается. Он чувствует внутреннюю дрожь и хочет только одного — кусать Сынмина, пока мысль о его принадлежности не перестанет гореть в голове красными огнями, будто сообщая об опасности, о катастрофе. И Чанбин знает, что сейчас сможет укусить его множество раз. — Это будет так необыкновенно, как ты ни разу не чувствовал. Ты уже видишь разницу, не так ли? Давай наконец познаем друг друга, как и должны. Давай сделаем это впервые, Сынмин. И Сынмин аккуратно привстает, а потом медленно опускается на него и повторяет так раз за разом, громко дыша и выстанывая его имя. Чанбин целует его, лижет губы и ощущает все иначе, чем полчаса назад. Та же поза, те же движения, но он словно горит изнутри, и когда терпеть становится невозможно, он валит Сынмина на спину, подминает под себя и трахает быстро и глубоко, сцеловывая чужие стоны и крики. Он касается чужого члена, и Сынмина выгибает дугой в ту же секунду, он кончает, а Чанбин вгрызается в его горло, туда, где уже стоит одна метка. Но он не жалеет усилий, кусает намного злее, глубже, держит Сынмина зубами, пока его самого трясет в оргазме. В этот раз и правда все иначе. Потому что Сынмин захлебывается стонами, смотрит распахнутыми глазами, дерет ногтями кожу на груди, будто она горит огнем. Он цепляется, сжимает Чанбина ногами, не отпуская, не позволяя отстраниться, и Чанбин со всхлипом прижимается к нему, понимая, что именно сейчас произойдет. Впервые за столько лет. — Не бойся, не бойся, — хрипит он, словно заведенный. Он чувствует, как в основании члена раздувается узел, шепчет Сынмину успокаивающие слова, гладит по волосам, утыкает себе в шею, стараясь воздействовать феромонами. Но Сынмин дрожит, стонет в голос, зовет его по имени, будто не чувствует рядом, и оплетает руками и ногами с такой силой, что Чанбин удивленно охает. Сынмин ерзает, а обеспокоенный Чанбин не сразу понимает. Сынмин пытается трахнуть себя узлом, двигается и стонет все слаще, его голос меняется, становится томным, тягучим, он часто дышит и облизывает шею Чанбина, оставляя влажные дорожки. А потом он всхлипывает и вгрызается в него зубами. Необыкновенное, необъяснимое чувство разрывает мозг Чанбину в клочья, он вскрикивает, его тело продирает судорогами и мурашками, а сердце заходится в таком бешенном ритме, что кажется, сейчас выломает ребра. — Кусай сильнее, — хрипит он, почти ничего не видя перед собой, — кусай так сильно, как только можешь. Укуси меня так, чтобы оставить след. Пометить. И Сынмин совершенно дезориентированный, взмокший, с горящими глазами и слишком маленькими слабыми клыками, кусает его так, что мир наконец меркнет окончательно, и последнее, что чувствует Чанбин — это запах крови и нежное тихое мурчание вылизывающего его Сынмина, а еще его узость, пульсацию и влажное тепло, разливающееся между их животами.

***

— Ты знал, что так будет? Сынмин лежит в прострации и заваливает его вопросами, но Чанбин только дергает плечами и урча вылизывает его живот. Он понятия не имеет, что и как там у кого бывает. Все, что интересует прямо сейчас — это сперма Сынмина разбрызганная по его животу. Чанбин с благоговением слизывает ее, с сожалением понимая, что за все это время ни разу не попробовал ее на вкус. Сейчас она кажется вкусной, сладкой, словно деликатес, вкуснее которого Чанбин никогда не пробовал. Он хочет еще и еще. Поэтому, пропуская чужие возмущения мимо ушей, Чанбин спускается, чуть ниже и лижет мягкий член, а потом аккуратно берет его в рот и посасывает, обращая наконец взгляд на Сынмина. — Что ты делаешь? — беспомощно спрашивает тот, а потом стонет и откидывается назад, прикрывая глаза руками, — я не могу столько раз, я не… Я же бета, Чанбин, у меня низкое либидо. Чанбин выпускает его член изо рта и тот влажно и тяжело шлепается о живот. — А мне кажется твое либидо вполне себе высокое. Ну либо же оно подстроилось под мое. Наконец-то. В любом случае я не выпущу тебя отсюда, пока не свалюсь без сил, понятно? Ты будешь моим. За все те годы, что мы… — Бин. — Я ведь даже не знаю, что ты выкинешь завтра, так что… Я просто хочу получить свое. Получить тебя всего, пока ты снова не сбежал. — Бин, послушай. — Не хочу ничего слушать. Ты мой и я имею на это право. — Об этом я и хотел сказать. Пока ты еще в сознании. — Потом поговорим. — Нет, послушай меня сейчас! Сынмин возмущенно восклицает, и Чанбин нехотя отрывается от его живота, все же не удержавшись и оставив там глубокий укус. Его клыки так и не хотят убираться, чем он с большим удовольствием пользуется. — Ты тоже меня укусил, между прочим. Я запрещаю тебе говорить, что ты об этом жалеешь. Я сейчас серьезно. — Чанбин, я просто хочу сказать, — Сынмин сглатывает и привстает на руках, глубоко вдыхая будто, решаясь, готовясь к тому, что скажет в следующую секунду, — это чувство появилось далеко не сразу, но оно появилось. Я стал ревновать тебя к другим. И боль усилилась многократно. То, что раньше ощущалось просто как дискомфорт, теперь стало сжигать меня изнутри. Метка болела и пульсировала. И она затягивалась, зарастала, а по ощущением — воспалялась и гнила, медленно убивая меня. И все это началось, когда я впервые подумал о том, что я… что ты мне нравишься и мне жаль, что мы не вместе. Что мне жаль, что хоть мы и истинные, но между нами нет отношений, нет влюбленности. — Так я тебе нравлюсь? — совсем тихо шепчет Чанбин, подбираясь, словно готовясь к броску. — Да. И когда я осознал эти чувства, мое тело будто сошло с ума. Оно требовало тебя все чаще и чаще, будто понимая, что другим способом ты в моей постели не окажешься. Ты сказал, что наша связь работает не хуже, чем любая другая и, возможно… возможно, ты прав. Будто мое тело взбунтовалось против моего разума и заставляло меня идти к тебе, раз по своей воле я этого не делал. — Ты хочешь сказать, что… — Я просто хочу сказать, что ты не заставляешь меня здесь находиться и не берешь свое по праву. Я не хочу, чтобы ты был со мной, а сам думал, о том, что утром я сбегу с первыми лучами солнца. На самом деле… я не хочу убегать, Чанбин. Ты мне нравишься и то, что ты тоже хотел этой связи все это время… не знаю, как мы это упустили. Но если сейчас наши желания совпадают, давай просто наконец станем теми, кем нам предначертано быть? — Я люблю тебя, — тихо говорит Чанбин и склоняет голову, целуя след от укуса на животе и заставляя Сынмина вздрогнуть, а его член дернуться, — и я желал тебя, но смиренно ждал. И если сейчас ты серьезно говоришь, что хочешь со мной отношений, то, Сынмин… я так рад это слышать! Я правда хочу этого. — Хорошо, — Сынмин неловко дергается, а потом хватает его за руку и тянет наверх, — тогда поцелуй меня, ладно? Мне это снилось. Так часто, на самом деле. Поцелуй меня, Чанбин, и никогда не оставляй. Сегодня мы все исправим. — Нечего тут исправлять. Мы никогда не были сломаны. Просто, наш путь был долгим, но мы ведь нашли друг друга, верно? Чанбин поднимается выше, очерчивает губы Сынмина пальцем, заставляя его смущенно дернуться, а потом целует. Так, как хотел несколько лет. Так, как имел полное право целовать со дня их встречи. Так, как будет целовать его много-много лет, которые они будут вместе, потому что они связаны навсегда и сегодня эта связь по-настоящему ими была закреплена.

***