Кольца, серьги и соболиные шубы

– Федька, сынок, а это ли не серьги у тебя новые в ушах болтаются? – Алексей всматривался в лицо сына, стараясь прочесть хоть что-то за надменной усмешкой, но зря. – Погоди, а не перстень ли это у тебя новый с руки самого государя нашего? Я такой вчера на застолье на мизинце его видел... За какие же заслуги он тебе его пожаловать успел? – А что же, отец, ты уж счёт-подсчёт всем побрякушкам моим ведёшь? Не срамно тебе так за взрослого сына печься, батюшка? – Да как ты говоришь со мной, Федька?! А самому тебе не срамно всю эту бабскую херню носить? Не срамно тебе в летнике выплясывать? А ты об отце подумал... Но Фёдор не стал дослушивать, а просто вышел, хлопнув тяжёлой дверью. Всё ещё красные глаза заболели от новых жгучих слёз. Он рыдал вчера, рыдает сегодня и наверняка будет рыдать завтра. Да и плевать, ему не стыдно. Ему можно вообще ничего не стыдиться... *** На вчерашнем пиру. Фёдор действительно плясал в летнике. Снова. Он веселился, пил больше, чем ел и всё вертелся возле государева трона. Все уж привыкли к таким вольностям, видя, как царю они нравятся. Басманов использовал это и в разгар застолья нагнулся к уху Иоанна. – Мне просить тебя кое о чём надо, царь батюшка. – Хорошо, Федюш, проси, коли надо тебе чего. Али ночи дождёшься... – последние слова, принесённые еле слышным шёпотом, обожгли кожу Басманова, но виду тот не подал. – Я... дождусь. Грозный только улыбнулся в ответ. Когда уже за полночь Фёдор прибыл в покои государя, прикрыл за собой дверь и приблизился к Иоанну, тот обхватил его руки своими и принялся с жаром целовать изящные белоснежные пальцы сначала прямо в перстнях, но затем сбрасывая их на пол. Целовал ладони и их тыльные стороны, запястья с болезненно просвечивающимися сине-фиолетовыми венами. Басманов молча ждал, когда сойдёт первый порыв страсти, чтобы наконец сказать то, что давно собирался. Иоанн постепенно успокоился, но руки Фёдора из своих не выпустил. – Молви, Федь, что хотел. – Государь я... Я военными делами заниматься хочу или в советники к тебе пойти... А не всё это... – блять, он долго готовил речь, но в итоге произнёс всё не так, как хотел, неуверенно, словно сам в своих словах сомневался, но это лишь потому что увидел, как смотрит на него царь. С любовью, с желанием и... с насмешкой. Иоанн не дал ответа, которого Басманов уже и сам не ждал. К чему? Всё было ясно, как божий день. Он навсегда останется "царской Федорой". Не будет ему ни почёта, ни уважения, ни славы, а будут только серьги, кольца и соболиные шубы... Может, оно и к лучшему, коли Господь так определил... Как бы в подтверждение этого царь притянул его к себе и увлёк в поцелуй, сбрасывая на пол его рубаху и богато расшитый кафтан, в которые он зачем-то переоделся после застолья, мог бы остаться в летнике, никакого достоинства царь в нём всё равно уже не видел. Иоанн жадно целовал его, пока раздевал, пока укладывал на постель и всю ночь до самого рассвета, пока "любил" или, если быть точнее, брал Фёдора. Басманов не старался сдерживать обжигающий комок в горле, его щёки были мокрые от слёз, а глаза жутковато красные. Царь думал, что это из-за его слишком грубых и резких движений и поэтому целовал Фёдора в лицо, шептал на ухо красивые и утешающие слова, гладил его, успокаивал... Но рыдания душили Фёдора не от телесной боли – её он не чувствовал. Ему казалось, что он вообще больше ничего не чувствовал и не почувствует никогда, кроме душевных страданий, досады и лютой ненависти к себе от того осознания, которое на него навалилось. Он навсегда останется блядской царской Федорой, никогда не сможет ничего изменить потому что он, чёрт его дери, любил и кольца, и серьги, и соболиные шубы, и любил, когда царь целовал его лицо и руки. Он ненавидел себя за эту даже не любовь, а зависимость, но знал, что заберёт её с собой в ту могилу, в которую его направит сам же Иоанн. Но до могилы он ещё несколько лет проведёт в царской постели и к собственному стыду даже не сможет об этом жалеть в опале. Когда они закончили, Фёдор, несмотря на боль во всём теле поднялся и принялся одеваться. – Федь... – Да, государь. – Там на столе для тебя шкатулка. Там серьги. Возьми их и носи. – Благодарю, царь батюшка. – Почему говоришь так обречённо, будто не люб тебе мой подарок? Раз так, тогда вот. – Иоанн протянул ему перстень со своего мизинца, которые сваливался со всех пальцев Басманова, кроме большого. Фёдор также взял серьги и вставил их в уши, не думая о том, что вместо них могла быть новая сабля и отряд воинов, возглавляя который в бою, он мог бы чувствовать себя живым и счастливым по-настоящему, но он решил упорно об этом не думать. *** Старался не думать он и сейчас, покидая покои своего обеспокоенного отца.