Грехопадение

      

***

Меня трясёт. Так дёргает, что я едва держу в руке стакан воды, который плеснул следователь. Мужчина напротив медленно перелистывает бумажки в папке, смачивая палец слюной. Мерзость. — Антон. Давайте начнём с самого начала, пожалуйста. Ваша история, признаться честно, кажется весьма запутанной. — Вы действительно будете допрашивать меня сейчас?— возмутился я, вымазав мента презрительным взглядом. Он тяжело вздохнул. — Это стандартная процедура. Арсений Сергеевич уже дал показания. — Когда я смогу его увидеть?— мысль о преподавателе, как и всегда, сработала ключом зажигания. Мужчина потёр щетину. — Постарайтесь вспомнить все события в хронологическом порядке. С того дня, как Попов пришёл в вашу школу. 

***

Неделю назад Крайняя зима в церковном приюте выдалась ужасно холодной. Диковатый ветер обволакивал кирпичные стены, заставляя младшую группу слечь с тяжелой ангиной. Сегодня на утренней службе в обморок упала одна из молоденьких монашек, температура поднялась до сорока одного. Моего ближайшего товарища после первого урока отвели в медицинский пункт. Я переживал за него, безусловно, но в происходящей реальности это всё не имело смысла. Ведь это была моя последняя зима в этом месте. Последняя зима с мерзкой постной кашей на завтрак и ужин, со скрипучей деревянной кроватью, с идиотскими службами, молитвами, запретами и ограничениями. Девятнадцатого апреля я стану свободным человеком. Соберу вещи, паспорт из отдела с документами, возьму накопленные деньги и уеду отсюда навсегда. Забуду этот страшный сон. Только бы пережить эти месяцы…  Я стоял у стенда, разглядывая фотографии пропавших детей. Неделю назад произошло третье исчезновение за последние полгода. Вчера приезжала полиция, опрашивали старшую группу, особенно тщательно тех, кто учился с Ириной в одном классе. Мы с Кузнецовой были не только приятелями, а некоторое время состояли в отношениях. В далеком девятом классе мы расстались, но продолжили поддерживать дружеское общение. Вместе посещали хор, иконопись, в свободные часы гуляли по Воронежу. В груди неприятно щипало, когда я смотрел на ее красивое лицо с фотоснимка. Я пользовался большой популярностью среди девчонок, пусть и в таком месте, но многие хотели пообщаться или просто стрельнуть глазками на очередном уроке «Божьего слова». Но Ира была другая. Она не сделала ничего, чтобы я обратил на нее внимание, просто была собой. И это цепляло. Ребята со старшей и средней группы выражали соболезнования, заверяли, что ее обязательно найдут. И я в это верил. Но доблестная полиция не спешила с расследованием, уроды приехали спустя шесть суток после ее пропажи. — Не пойму, одни эти приютовские пропадают, что ли?— сказал Илья Макаров, видимо считая, что я не слышу его. — Да хер его знает, Илюха. Они ж там все ебанутые сектанты какие-то,— сказал его спутник, двигаясь дальше по коридору. Я пропустил эту мимо ушей, продолжая рассматривать свою Ирину. — Че ты тут растележился, урод?— родной голос узнаю из тысячи. Это Сережа Матвиенко, толкнул в плечо и теперь недовольно смотрит на меня. Я улыбнулся и поглядел на него сверху вниз. Свежий синяк красовался на его лице, клок волос был вырван, являя миру красивую лысину. — Серый, а тебе че, в прошлый раз не хватило? Морда вон еще не зажила, а уже снова нарываешься,— мы подрались в среду, два дня назад, во время свободного часа. Случайно зацепились на площадке около приюта. Помню только то, что он пизданул что-то про Иру. Дальше ничего. Сережа сложил руки на груди и злобно пялил мне в глаза. Рукав кофты слегка отогнулся, высунулся огромный сиреневый синяк с обширными кровоподтеками. Я сочувственно взглянул туда, пацана вдруг стало жалко. Я же знаю, что такое месиво не смог нанести голыми руками. Значит, это было наказание. От «высшего».  — Не тебе пасть открывать, подстилка церковная. Ходи и оборачивайся, Шастун,— Серёга быстрым движением загнул рукав назад, проследив за моим взглядом. Развернулся на пятках и зашагал прочь, в сторону стоящей неподалеку Оксаны. Она неловко улыбнулась мне, взяла Серёжу под руку и зашагала куда-то, что-то злобно шепча ему под ухо. Это был не первый раз, когда он так называл меня. И мне все хотелось спросить, чем же я заслужил такое прозвище? Почему я? Нет, определенно, я замечал особенное отношение ко мне со стороны персонала: повариха вдруг каши побольше наложит, воспитательницы поласковее пиздюлей дадут, но за свои проступки я получал ровно столько же, сколько и все остальные. Почти. И на горохе стоял, и молитвы десять часов без остановки зачитывал, и снег в минус сорок расчищал. Но меня не били никогда, нет. Я просто считал, что не за что было. Сначала я думал, что так обращаются со всеми. Но когда в восьмом классе Димка вернулся от «высшего» с разбитым ебалом в мясо за то, что пришел с прогулки на час позже, я знатно офигел.  За это я стал «церковной подстилкой»? Матвиенко привели в приют два года назад, хоть и был без пяти минут совершеннолетним. Остался он под крылышком Стаса, второго человека после «высшего». Якобы после смерти родителей Серёжу усыновил ближайший родственник семьи, а поскольку Станислав Шеминов проживал здесь, Серого тоже засунули сюда. Общались они тесно, пацан явно знал больше меня насчет этих исчезновений. Может, получится выведать у него насчет всего, что здесь происходит? Все работники этого приюта ходили словно зомбированные, мертвые. Только в детях младшей группы была заметна искра, которая пропадала к старшему возрасту. Я отошел от стенда и направился на последний урок на сегодня — хор. 

***

Толпа детей разного возраста стояла в старом и душном коридоре, что-то активно обсуждая. Девочки слабо перешептывались, их волосы светились под разноцветной мозаикой окна. Олеся стояла одна и тупила взгляд на табличке с номером кабинета. Я поздоровался с теми, кого до этого не видел на уроках, пацаны приветливо пожали руки. Я подошел к Иванченко. Положил руку на плечо, от чего она тихонько вздрогнула. Черные волосы упали с плеч на спину, открывая миру милый румянец на щеках.  — А, Антон… Привет,— слабо улыбнулась она, потягиваясь с осторожными объятиями. — Дарова. Журавля не видела? Его сегодня не было на уроках. Заболел?— спросил я, прижимая к себе маленькое тельце. Она отодвинулась и потянула меня за руку в сторону мужского туалета. Я потупил, но двинулся за ней. Мы остановились у двери, после которой начинался отсек с раковинами. Я слышал, что в кране бежала вода. Там кто-то был.  — Антон, мне страшно. Я боюсь, понимаешь?— быстро шептала она, держа меня за руки и заглядывая в глаза.  — Лесь, ты чего… Это из-за Иры? Не переживай, ее найдут. Я уверен в этом,— я гладил ее по худым рукам, пытался успокоить. В глазах у нее стояли слезы.  — Дима. Он стал другой, Антон. Он твой друг, ты должен ему помочь. Сегодня с утра его вызвал «высший». Вчера ночью он тоже был у него. Вернулся странный, пьяный, задурманенный. Антош, карты говорят…,— я невольно усмехнулся. Олеся гадала на картах, что уверенно скрывала перед всем персоналом церковного дома. Если бы они увидели эту бесовщину, она бы не отделалась даже самым строгим наказанием. — Лесь, я же говорил тебе, не верю я в эти карты,— снова погладил ее по руке. Она дернулась, посмотрела на меня тяжелыми глазами. Странная она, эта Олеся.  — Не перебивай меня, Антон. Карты говорят, что еще есть шанс спасти его, понимаешь? Он мой самый близкий человек, меня не станет, если он уйдет. Те, кто ушел, не возвращаются. Они в темном месте, им страшно. Скоро их не станет. Четырнадцать дней до нового полнолуния. Ты должен успеть, слышишь? Ты должен помочь хотя бы ему, Антон! Только ты можешь, ты особенный. Карты говорят, времени мало,— мне вдруг стало страшно от того, что она говорит. Я растерялся, отступил от нее назад, упираясь в стену. Она подошла в плотную, схватила мою руку и вложила туда смятый листок. Дверь со стороны раковин открылась. Оттуда вышел молодой мужчина. На вид лет до тридцати, на мой манер привлекательный. Он был не такой, как все остальные здесь. Живой. Яркий. Я смотрел на него, он метал взгляды от меня к Олесе. Серый костюм, до последней пуговицы застегнутая рубашка, очки с черной оправой. Ярко-голубые глаза, аккуратный нос. В руках партии хора. Я не видел его раньше никогда и нигде, но это лицо казалось мне до ужаса знакомым. Я засунул бумажку в карман брюк, смущено двигаясь к выходу.  — Постойте, молодые люди,— окликнул он нас, когда женская рука уже потянулась к ручке.  — Да?— неловко обернулся я, используя самую обаятельную улыбку из всех доступных в арсенале. Голос у мужчины был бархатный, нежный, чистый баритон.  — Арсений Сергеевич, что же вы опаздываете? Подслушиваете разговоры учеников в туалете?— сощурила глазки Олеся, от чего преподаватель смутился, хмуря брови. Я не мог оторваться от его лица. Красивое, с родинками, разбросанными по белой коже.  — Я… Нет, я тут по другому делу… Ну, понимаете,— улыбнулся он, поправляя челку,— мы уже виделись с вами, девушка? Не припомню, чтобы я представлялся.  — Я и так всё знаю, Арсений Сергеевич,— заговорчески пролепетала Олеся, выходя из туалета, громко хлопая дверью.  — Вы извините, она всегда такая. Антон,— я протянул руку, здороваясь с педагогом. Он снова тепло улыбнулся и подал руку в ответ. Мужчина был лишь слегка ниже меня, что немного удивляло. Я бы ростом сто девяносто семь сантиметров, приятно смотреть в глаза человека без прогиба в пояснице.  — Вы на урок хора, Антон?

***