Грехопадение

***

Сентябрьское утро пускает луч солнца в комнату, мерзко залезает на подушку и касается разбросанных чёрных волос, обрезанных по плечи, затем открытой шеи, щеки, обветренных губ, карабкается к глазам.  Я просыпаюсь.  Лучше бы этого не случилось.  Душ, механические движения: турка, кофе, чашка, серое платье, капроновые колготки, на которых пошла стрелка, фен, тушь… Нет, сегодня без неё. Всё равно сотрётся.   Всё равно буду рыдать.   На машине? Нет, боюсь, что вылечу на встречную полосу, снова подумав о том, как там сейчас Антон. Лучше такси. Наушники в уши, без музыки, просто шумоподавление, чтобы не слушать болтовню водителя. Голоса в голове орут. Наконец-то выходные закончились. Нет ничего хуже, чем лежать двое суток подряд, бессмысленно утыкаясь взглядом в потолок, раз за разом думая о том, как всё могло случиться десять лет назад. Бред и чушь, россыпь дурацких карт, которые только портят людям жизнь, миллион раскладов на будущее, тысячи астрологических прогнозов.  Вдох. Выдох. Надеваю отглаженный халат. Здороваюсь с коллегами, завязываю бессмысленный диалог с «подружкой», поправляю бейджик, волосы в хвост. Иванченко Олеся — врач-психиатр.  Стук каблуков по хлорному полу, стандартный обход пациентов, приём лекарств. Всё это сделано ради того, чтобы в последнюю очередь зайти в палату, цифры которой куда-то в корку мозга въелись. Я улыбаюсь. Сердце бьётся сильнее, руки дрожат, плечи поджаты.  Сегодня. Сегодня он увидит меня и вспомнит.  — Здравствуйте, Дмитрий. Как ваше самочувствие?— любимый сидит у окошка, меня встречает полностью голый затылок, больничная одежда в горошек ну совсем не идёт.  — Неужели началась осень?— тихий, смеренный голос, ровный, словно метроном. — Конечно, Дим. Листья опали. Журавли улетели,— говорю я, саму себя царапая этим прозвищем.  Не сегодня. 

***

— Давай, поцелуй папку,— ржу я, тянусь колючей щетиной к дочке. До чего ж славный ребёнок вышел, а!  — Фу, нет! Не буду, не буду!— Сашка смеётся, летит в другую комнату, но спотыкается о недавно разбросанные игрушки. Я смеюсь ещё сильнее.  — Серёжа, иди, пожалуйста, опоздаешь,— Оксана выходит со стороны кухни, придерживая уже округлившийся живот. Мы ждём второго. Всю жизнь мечтал о сыне, а как Сашка родилась, так понял, что в этих изумрудных зелёных глазищах вся жизнь уместилась. Пусть будет хоть тысяча дочек, главное с этой женщиной. Оксанка пахнет цветочными духами, волосы такие, бля, как первый снег ноября. Целую её в пухлые губы, в аккуратный носик, в плечо.  — С Позом давно созванивались? Он что-то заходить перестал,— пробормотала она в моё плечо, когда мы стояли вторую минуту на пороге, крепко обнимаясь. Я вздохнул.  — Если бы его ненаглядная жёнушка перестала пытаться вылечить его от прошлого, считая, что так ему будет лучше, может и созванивались бы чаще. Катю от одного упоминания меня трясёт, я ж знаю. Не хочу портить семейную идиллию. — Тебе плохо, когда вы долго не собираетесь втроём,— говорит Окси как-то грустно, крепче прижимаясь ко мне.  — На Новый год посидим обязательно.

***

Я иногда просыпаюсь в ледяном поту. Вскрикиваю, выпиваю стакан воды, успокаиваю сонную Катю. Выхожу на балкон, смотрю на звёзды, поджигаю сигарету. И думаю об Антоне.  Думаю, что мог бы приехать. Я знаю адрес, знаю, что он, наверное, даже удостоил бы меня встречей и тёплым словом.  Что мне так дерьмово без человека, которого я действительно считал и до конца своих дней буду считать родственной душой. Ведь эта связь глубже, чем я сам способен уместить в голове.  И никому этого не понять. Никому. Ни психологу, ни Кате, ни Серёге с Олесей. Даже Арсений не поймёт. Что вместе с его решением уйти туда, ушла и половина моего сердца. Странно, когда люди считают, будто любовь можно расценивать только в романтическом ключе. Есть что-то такое, что не измеряется в сексе, семье, кольце на пальце. В родителях, детях, друзьях, бывших.  Антон — моя самая большая любовь и самая большая боль.  Потом я тушу сигарету.  И ложусь в постель. 

***

Парижский вечерний воздух бьёт в нос. Голова кружится, таксисты сигналят. У меня в бокале хорошее вино. Губы накрашены ярким блеском, волосы закручены в тугие локоны, я красивая, счастливая, молодая. Подружка бормочет что-то о том симпатичном парне за соседним столиком, который явно положил на меня глаз. Подмигиваю. Он подходит ближе. Говорит на ломаном английском.  — Прекрасный вечер, дамы. Разрешите составить компанию?— смуглый, кучерявый, белая рубашка расстёгнута на три верхние пуговицы. Я включаю все своё природное обаяние, закусываю губу.  — Разве можно так бестактно говорить с девушками? Неужели в Италии такой ужасный этикет? Представьтесь, незнакомец,— твердит Мари на таком же страшном английском, как и у него. Вот это зоркий глаз у подружки. Я думала, что он мексиканец. — Ох, пардон. Антонио. А как зовут вас, красавица?— он смотрит на меня.  Смотрит смотрит смотрит Снова это имя  Снова эти золотые кудри и зелёные глаза Снова  Снова  Снова  Пять вещей, которые я вижу Четыре вещи, которые я могу пощупать  Три — Ира. Мне пора. 

***

Десять лет прошло. Много чего поменялось.  Я больше не капитан полиции. Не смог пережить ту ночь, когда Антон своими руками убил «высшего» в том подвале. Не простил сам себе, что Дмитрий Журавлёв оказался в психиатрической лечебницы, после сильнейшего воздействия наркотика.  Ирина вовсе закрылась от наблюдения специалистов, забрала документы и начала другую жизнь где-то далеко.  У Матвиенко всё хорошо. Или он прекрасно делает вид, что ему сладко живётся в стабильности с женой-лгуньей. Что ж. Со своим уставом в чужой монастырь не лезут.  Позову херово, но он действительно пытается проработать свои травмы. Работает с психологом, получил медицинское образование, рубит неплохие бабки.  Сердце больше всего ноет за Олесю. Столько времени, боли, ответственности на её плечах. И я уверен, что любовь к Журавлёву не угасает. Потому что сам горю.  У Леры всё чудесно. Муж, дом, Анютка стала совсем взрослой. Мы собираемся каждую субботу вместе. Те редкие часы, когда я чувствую себя полноценным человеком. Добровольский сел вместе со Стасом. Отдел передали Эдику. Приют расформировали, дело закрыли, выдали премии, повышения, погоны. Это же всё ложь. Что время лечит, раны затягиваются, а прошлое остаётся где-то там, на заходе солнца. Мы просто привыкаем жить с перманентной болью, которая бесконечной пластинкой крутится где-то на фоне. Я открыл фонд помощи детям, оказавшимся под влиянием религиозных сект. Заработок нестабильный, чуть выше, чем минимальный размер оплаты труда, но только так я могу искупить вину. И я в этом убеждён.  Все мои оставшиеся дни пройдут в ожидании того, что однажды Антон захочет вернуться. Я открою дверь, а там он. Повзрослевший, умный, с тем же огнём и силой внутри. И мы навсегда будем вместе. 

***

«И когда будет совсем невыносимо без меня… Набери воздух поглубже. Я с тобой, любовь. Просто не сейчас и не здесь.» Отец Антоний