Отменю

Общение Кайла и Йоханнеса начало сходить на нет, как и волна популярности, прокатившаяся после Евровидения. Всегда ведь проще быть рядом друг с другом, когда вы в шаговой, максимум получасовой доступности. Когда страны разделяют, не только плевые километры Базеля, подвластные шагу, но и целые ментальные вселенные, поддерживать ту же плотность взаимодействия становится непосильной задачей. И это было бы полбеды, если бы не он. Бреде. Новый парень Кайла. Взявшийся из ниоткуда и так стремительно, так бесцеремонно прописавшийся в жизни Алессандро, что Йоханнес порой ощущал себя статистом в чужой, до тошноты приторной драме. Бреде, человек, который пять лет находился в отношениях, и выпрыгнул из них ради девятнадцатилетнего мальчишки с Евровидения, которого тогда знал от силы полтора месяца, еще и бывший его, честно, Питч смотрел вырвано из контекста, не любил копаться в чужом грязном белье. И сам этот… Бреде не выглядел внушающим особое доверие.  Все информация, как и многие другие, доходила до Питча обрывками, словно сквозь вату, противной таблеткой, встающей поперек горла, но оседала где-то глубоко, отравляя и без того хрупкое спокойствие. Подышать ему было некогда, а тут еще вместе кислорода пытаются пропихнуть углекислый обратной переработкой.  Никогда в лоб Йоханнес этого не говорил – ни Кайлу, ни кому-либо другому. Он лишь хмурился, когда слышал это имя, и старался переводить разговор на другие темы. Уважал и любил сильнее, чем хотелось бы это всё сказать. И лезть в чужую жизнь, вроде как, мама говорила - не красиво. Но и услышав фразу: «я бы так никогда не поступил», стоит только перевернуть песочные часы и ждать. На крайнем совместном эфире, где Кайл, якобы не определившийся в том, какие отношения между ними – между ним и Бреде, конечно, не между ним и Йоханнесом – решил транслировать свою личную жизнь на аудиторию, Питч окончательно понял: это не его. Не его цирк, не его обезьяны. Стебать он мог долго, подкалывать, язвить. Это было его стихией абсурдности действительности.  Но поддерживать то, что его патологически раздражает одним фактом своего существования, он не сможет. Физически. Это был тот предел, за которым любое притворство становилось пыткой. Принятие того факта, что вы не можете заставить кого-то заботиться о вас, любить вас и быть вовлеченным. Это либо приходит естественно, либо не приходит вообще. А Питч не был любителем раздираться изнутри, царапаясь под самыми ребрами, как крошка стекла на голову, от которой отмыться слишком сложно. Не страстями одержимым — а постоянным пикированием и лавированием где-то между. Хотелось абсолюта. Он знал, что будет. Просто потому что потом сам Кайл будет рыдать ему же в трубку. Сначала это будет жалобный, полный горечи стон о том, что его бросили, с немым желанием спокойствия и сочувствия. Потом – яростный, отчаянный крик о том, что его использовали, с громким и определяющим видом направления гнева. Но слишком добрый, чтобы сделать что-то со свершимся фактом, кроме принятия. Или, что было вероятнее всего, учитывая Кайлову склонность к самообману и идеализации, он будет шептать, что ему показалось, что он ошибся, что он вылепил у себя в голове совершенно другого человека.  Кайл такой… открытый. Наивный. Доверчивый до болезненности. Ребенок, одним словом. Ребенок, который хватается за яркие фантики, не задумываясь о том, что внутри может быть горькая пилюля или, что еще хуже, абсолютная пустота. Питч знает. Просто каждый такой маленький конец пережить удавалось. Человеческая природа такова. Всегда за концом начало, и так далее. Только крышка гроба ничего не меняет. По крайней мере, для человека, который под ней. Потому что он уже ничто, прикрытое чем-то.  Йоханнес, со всей своей интуицией, обостренной опытом и собственными ошибками, видел, как Кайл меняется. И, к его глубокому сожалению, не в лучшую сторону. Появилась какая-то новая, странная манерность в движениях, в речи, в улыбках. У Питча она была даже в своей наигранности естественной, привычной, где-то даже умилительной. Здесь нет. Алессандро стал перенимать общие жесты с Бреде, будто пытаясь вписаться в чужую, наскоро сколоченную декорацию. Больно все у них было показательно. От и до. Каждое объятие, каждый взгляд, каждое, блядь, совместное селфи и комментарий – все для сети. Для аудитории, для лайков, для поддержания имиджа идеальной пары, которой по факту, сложно было судить, являлись ли они в целом. Неопределенность выгодна обоим. Кайлу для поддержания кредита лояльности женской аудитории, Бременсу, как человеку, который совсем не ассоциировался с крепкими и серьезными взаимоотношениями. Целоваться можно и без отношений. Зачем они, если тебя и так обнимут, поцелуют, вовремя и подрочат, и дадут, верно? Йоханнес до последнего думал, что это шутка какая-то, очередной  перформанс, прогрев для будущих синглов Кайла. Что это лишь напускное, игра. Но нет.  И нет, Питч не собирался разделять общего счастья. Пусть даже Кайл посчитает его хуевым другом. Пусть клеймит его бездушным, черствым, эгоистичным. Пусть. В конце концов, сам же Кайл не отвечал на его сообщения часами, а то и днями. Это выходит за рамки полномочий Йоханнеса. Он вредный и злопамятный. Постоянно с Бреде, постоянно в его орбите, словно луна, прикованная к своей планете. Лайки на его постах ставил через раз, если вообще ставил. Разве это дружба? Разве это то, что они строили? Нет, это был монолог, который Йоханнес вел сам с собой, наблюдая, как его друг растворяется в чужой тени. И Питч понимал, что не соврал тогда, на совместном эфире, когда сказал, что написал бы песню про Кайла. Грустную песню. Очень грустную. Полную пустых бездушных фраз, но Кайл такие любил, называя романтичными в своей двойной двусмысленной интерпретации. Забавно, наверное, при этом писать о родео на члене. Питч бы сгустил краски акварели до состояния масла с жирными разводами кисти, расписал бы, как без него плохо, и, конечно же, как хорошо с ним. Нарочито, до приторности,. Но это был бы не он. Вместо «Он» появится «Она», вместо «любовь» - «привычка» и «аддикция», вместо старательного пейзажа - мазня и прозрачность дегенеративности современного искусства. Потому что даже своему бывшему парню, которого он, бесспорно, любил, но уже не так, Питч не соврал, когда они расстались после Евровидения, что любит он другого. Сердце глупое, упрямое, назойливое. И отданное. Выдранное и отданное. Только забирай. Он был честен тогда, до конца, до последней ноты. И даже своевременно зная о Бреде, о всей этой фарсовой завязке, Йоханнес бы не поступил иначе. Как и сейчас бы притворялся, что это ничего не значит, а ревность вскипает лишь только потому, что менее всего его касается. И много тех, кто лучше, смешнее, красивее, ярче. Но все они проигрывают.  Все пальцы хрустнули от злости, кроме одного, и больших усилий стоит сопротивляться дикому желанию сломать свой собственный палец. Не стал бы Питч врать, не стал бы использовать, просто потому что это было бы удобно. Йоханнес не был таким. Его правда была горькой, но честной. И это было все, что у него оставалось, пока Кайл танцевал свой показательный танец счастья с тем, кто, по глубокому убеждению Йоханнеса, был всего лишь очередной, слишком яркой, слишком навязчивой, но такой же эфемерной вспышкой. Как популярность на Евровидение. За окном дождь шел противный, не приносящий ни прохлады, ни облегчения. Он просто был. Вкупе с жарой он создавал ощущение неприятной, въедливой липкости, будто Йоханнес не в аристократичной, чопорной Вене, а в тропиках до сих пор – запертый в душном, влажном коконе, что даже кондиционер не справляется, а разводит лишь большую сырость. Отпуск закончился. И та легкая, отстраненная, циничная, но все же способная на беззаботность часть Йоханнеса – как-то вместе с ним. Сиссаль, вечно рачительная и всея мать, спрашивала, когда они могли бы собраться в инстаграме для очередного эфира. Ее, разумеется, как очень яркий в хорошем смысле попугай, поддерживала Мириана, вечно жаждущая онлайн-взаимодействия. Они были замечательные. Йоханнес же старательно делал вид, что он невероятно, критически, смертельно занят – своим, черт возьми, телефоном, будто он мог, кроме рецепта тако из двух ингредиентов открыть ему еще и пару порталов в альтернативные вселенные.  Он, конечно, врал. Врал себе, врал им. Зная, чем это закончится – неизбежным Кайловым счастьем, транслируемым на весь мир с улыбкой до ушей, вечные залипы в своей прострации и странные минутные провокации, которые всегда приходились на участь Питча, и его собственным, Йоханнесовым, тошнотворным неприятием этого всего. Питчу было проще найти непременно неотложные дела на пару месяцев вперед, любой степени маразма. Отполировать до блеска каждый гвоздь в старом антикварном комоде, пересчитать до крупинки сахар в банке, научиться жонглировать чайными ложками. Что угодно, лишь бы избежать этого всепроникающего шоу, в котором он был вынужден быть зрителем первого ряда. Потому что после последнего, проклятого видео в репостах TikTok’а Кайла, когда он беззастенчиво целуется с этим… даже слова приличного было не подобрать. «Этот», «оно», «долбаеб побольше», как самое распространенное и одновременно стыдное. В голове роились лишь самые грязные, самые ругательные эпитеты, но даже они казались слишком слабыми, чтобы описать всю глубину его омерзения.  Йоханнес знал, что он не стерпит. Не всей похабной стороны этого, сколько публичного жертвоприношения их некогда хрупких, но настоящих, мягких и адекватных отношений. В голове стучал единственный пульсирующий вопрос: зачем? Зачем так напоказ? Зачем превращать нечто личное в дешёвый контент? И Кайла, конечно, заденут любые его резкие слова, любые косые взгляды, любая неприкрытая правда. Да, что ты! А облагораживать ее до сантиментов – тоже, уж работа. А вот жить ими, дышать ими – это, видимо, и есть истинное искусство. Для Кайла. И для его этого… Бреде. И Питч, по созвучию не с персиком, а с сукой, думал: наверное, это все же дурацкое, липкое чувство ревности и собственничества. Оно расползалось по венам, артериям, образуя дурацкие тромбы. Никогда он не любил делиться. Ни друзьями, ни вниманием, ни, тем более, теми людьми, к которым он хоть что-то чувствовал. Кайл был для него чем-то… своим. Пусть и не в том романтическом смысле, который так жаждали фанаты и который они так упорно пытались приписать их отношениям, но своим, черт возьми, своим! Уникальным. Неповторимым. А теперь все. Стал и в романтическом. Дожил. Иногда и любовь не в радость, не правда ли? Не объяснить словами то, что чувствуешь, когда сидишь рядом и слышишь знакомый звонкий смех, видишь глаза, наполненные радостью, чувствуешь, что любишь больше всего на свете. И это не адресовано тебе. Больше. Он не то, чтобы скучал по своей энергии в те моменты, но не верил, что её когда-то было настолько много. Сообщение висело непрочитанным. Со стороны Йоханнеса. И он бы с удовольствием написал что-то в стиле: «Прости, что не написал – я непременно бы это сделал, если бы только не любил тебя на самом деле». Такая ироничная, едкая, насквозь фальшивая строчка, которая означала бы ровно противоположное. Но нет, он не напишет. Потому что на самом же деле телефон не был занят. Он был отключен. Лежал вверх экраном с дурацкой совместной фотографией, той самой, на которой Кайл, в своем наивном счастье, прижимался к этому… Бреде. Фотографией, которую он выложил, чтобы все видели их «счастье». «Алессандро с душой, наверное, там дрючат», – эта вульгарная, отвратительная мысль пронеслась в его голове, и Йоханнес улыбнулся. С чувством. Мышцы челюсти напряглись до хруста, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.  Питч, с абсолютно спокойным выражением лица, но с безумным, полыхающим темным огнем в глазах, без сожаления проломил бы Бреде голову этим самым телефоном.  Размозжил бы его череп до того, что кнопка перезагрузки бы отлетела, и делал бы это методично, пока от несчастного айфона не останется только залитый кровавым пятном экран и осколки пластика. Чтобы не писал и не просил ответить на сообщения Кайлу. Чтобы вообще ничего не просил. Не смог бы. Йоханнес перестал считать. По образцу и подобию, как перестают считать дни до конца света, когда он, кажется, уже наступил. Сколько дней Кайл не звонил, не писал, не появлялся в его ментальном поле – эта метрика утратила смысл. В Мадриде, на том фестивале, было какое-то временное помутнение океана мыслей, мыльных пузырей, которые Питч, убедился, были лишь миражом. Оно также назойливо поморосило, как дождь, из-за которого перенесли мероприятие, и им удалось пересечься, обменяться парой слов, и также быстро развернулось, оставив после себя лишь влажный след на асфальте. Ну и размытое фото. Питч любил "размытые" фотографии людей, потому что кто-то хотел запечатлеть момент, но им было слишком весело, чтобы стараться сделать хорошее фото. Но тут, увы, все было прозаичнее. Спешка. Дождь. Рваные объятия и «мне в отель, завтра вылет рано, извини». Йоханнес хотел бы сказать, как чертовски иногда бывают люди в комментариях, эти всезнающие, всевидящие, но при этом совершенно слепые фанаты, даже не зная всей сути, правы. Просматривая фанатские нарезки и видео, которые выхватывали обрывки его взглядов, его невольных движений, его мимолетных улыбок, Питч даже не догадывался, что так палится. Что он тонет с самого начала. Медленно, неотвратимо, погружаясь в пучину, которую сам же себе вырыл. А Питч воды не боялся.  Он был привычным к морю, к его необъятности и непредсказуемости. Но утонуть – вот чего он боялся. Утонуть в чужих чувствах, в чужих ожиданиях, в чужой глупости. И он тонул. С самого начала, как увидел это маленькое, тактильное солнышко, которое Кайл принёс в его серый, упорядоченный мир. Но, благо, Кайл либо глупый, что в общем-то подтверждается его недавними поступками, либо филигранно умеет им твитить, когда это ему нужно. Как Питч с его плохим зрением – снять очки, и вроде как, в домике. Мир становится размытым, нечетким, и все углы сглаживаются. Так и Кайл. Он, кажется, мастерски размывал любые прямые углы, любые намеки на серьезность, на потенциальную боль. И Йоханнес понимал, что… ничего не исправит. Ничем. Ни словами, ни поведением, ни отчаянными попытками вернуть что-то, чего, возможно, и не было. Время возможности, которую можно было бы использовать, – прошло. Оно утекло сквозь пальцы, как тот мерзкий, липкий дождь.  Хотя… это деграданство, этот публичный флирт, эти демонстративные поцелуи с Бреде… было бы ли оно у них таковым? Если бы они оказались на месте Кайла и Бреде, если бы он сам решился на этот шаг – стал бы он точно таким же? Йоханнес бы разочаровался? Утонул бы в своих чувствах и разбитых неоправданных надеждах, хотя и взрослый, вроде, уже не должен в сказки верить? Он и сам не знал, почему эти мысли так назойливо зудели у него в висках перед сном. Почему ему нужен этот геморрой. Наверное, потому что воспоминания помнят другое. Они, в отличие от людей, неизменны. Сердце также скуляще пустовало. Какое-то полное, всеобъемлющее одиночество, несмотря на всеобщую любовь фанатов, на поддержку близких, на успех. В этой картине, полной ярких красок и звуков, не хватало одного пазла. Маленького, но решающего. Где-то в центре. Того, которого по заводскому браку не доложили в коробку. «Word» уже открыт, несмотря на то, что пять утра. За окном все еще мрачно, но скоро светает. Искусственный включать не хочется - не та атмосфера. Клавиши уже скрипят под его пальцами, рождая текст. Давно не брал в руки. Но и на себя сил не было. Небрежный, яростный, сырой. Эпоха потраченной впустую, наивной любви сменится. Он не Себастьян, петь про слэй-состояние, про блеск и глянец. Он пишет про блядство чужое, и как это стало в порядке вещей, про то, как люди выбрасывают друг друга, как старые вещи. А он сам будто раненный кобель, брошенный на обочине, и выжатый, как половая тряпка, не жалко.  Конечно, потом посыл Йоханнес окультурит. Придаст ему форму, обернет в метафоры, замаскирует истину под красивыми, но острыми словами. Сделает это похожим на поэзию, на искусство. Но пока… Нет. Пока это сырое, неразбавленное страдание градусов в 40.  И оно разгорается внутри него огнем, таким жгучим, таким всепоглощающим, потому что в голову больше ничего не лезет. Эти строчки, как и его чувства в реальности, – ущербные и не цельные. Недоношенные. Больше родить, однако, кроме этого ничего не получилось. Тараканы чешут череп изнутри – не раздавишь тапком, не вытравишь химикатами. Они там, в его голове, устраивают свой безумный хоровод и светодискотеку нервного тика. Ненавидеть ведь, конечно, проще, чем прощать. Как ни крути. Ненависть – это активное действие, которое дает иллюзию контроля, дает выход эмоциям. А прощение – это капитуляция, принятие чужих ошибок, чужой слабости, и, главное, своей собственной. Но Питч устал выбирать сложные пути. Устал сражаться с ветряными мельницами чужой глупости и собственной тоски. Может быть, иногда, проще просто отпустить. И дать ненависти сделать свою работу. На своем эфире Йоханнес исполнил кусочек. Вырожденного и патологического с самого начала шедевра, который, по всем законам жанра, не должен был быть обречен на успех, а сдохнуть где-то глубоко внутри. Эта песня могла бы быть другой. Но не смогла. Она не родилась такой, потому что не могла родиться в том вакууме тремора разочарования. Так же, как и Кайл мог бы быть с ним. Мог бы быть рядом, мог бы понять, мог бы выбрать. Но не срослось. Не склеилось. Эта мысль была, пожалуй, самой острой, самой пронзительно. Соплей и удрученной обиды более в строчках не было. Лишь слишком натуралистические и настоящие, до тошноты противные ощущения и эмоции. Не было идиотских, избитых фраз про любовь до гроба, про вечное счастье и звездное небо – только обида, нефильтрованная злоба, холодная, въедливая пустота. Он не сумел придумать лучше, да и не хотел – просто легче от того, что все это спел. И, к удивлению, многим, это откликнулось. Возможно, сами переживали нечто подобное, возможно это действительно слишком частая проблема. Боль была универсальна.  Столько же неожиданно написал и Кайл. Питч, погруженный в свой внутренний монолог, даже не заметил, что Алессандро, как оказалось, смотрел его эфир. Не заметил его имя среди бесконечного потока комментариев, не почувствовал его присутствия в виртуальном пространстве. Кайл написал короткое и простое: «дай мне шанс». Йоханнес иронично усмехнулся. Видимо, все не так гладко в его отношениях с Бреде. Или они успели расстаться? Йоханнес не знал, не следил, да и не хотел следить. Он кинул все новости о Кайле в папку «неинтересное», где мог, а их диалог в архив. Блокировать не стал, просто – в архив, подальше с глаз. И это сообщение – «дай мне шанс» – тоже пришло обычной смс-кой, не через мессенджер.  Наверное, много возьмут за роуминг, подумал он, невольно отмечая эту мелкую, ироничную деталь. Кайл, всегда такой демонстративно свободный и необремененный мелочами, вдруг скатился до банальных смс. Йоханнес, не церемонясь, ответил по-простому, без изысков, без рефлексии: «Ты в отношениях». Он упрекнул так, будто они там к свадьбе готовятся, будто его слова были не просто констатацией факта, а обвинением. И в его сообщении не было никчемного вопроса, только утверждение. Кайл долго что-то печатал. Йоханнес, глядя на три точки, словно на медленно разворачивающуюся драму, даже успел встать, дойти до кухни, налить себе кофе. Горячий, крепкий, без сахара. Изысканный меланж. Вернулся к телефону. Три точки все еще пульсировали на экране. Питч уже представил себе эту простыню текста, которую он не имел сил и желания читать, полное объяснений, оправданий, возможно, даже слез. Кайла всегда отличала эта многословность, когда он пытался объяснить свои внутренние лабиринты. Но вместо огромной простыни, которая бы из-за объема разделилась на несколько, пришло короткое. Неожиданно короткое. «Хочешь, отменю?» Эта фраза повисла в воздухе, словно облако ядовитого газа. «Отменю»? Что «отменю»? Отношения? Счастье? Свою жизнь? Будущее? Это звучало настолько инфантильно, настолько безответственно, настолько по-кайловски, что у Йоханнеса на секунду привычно перехватило дыхание спазмом. Но на этот раз смеха. Он представил, как Кайл, этот наивный мальчишка, сидит где-то там в Осло, глядя в свой телефон, на его диване, в его квартире, готовый «отменить» свою жизнь по слову Питча. Как будто все это было лишь кнопкой «отмена» в какой-то игре. И возврат на старый уровень, чтобы попробовать сначала. И сам Бреде – это просто эпизодический босс, которого можно удалить из сюжета по щелчку пальцев по одному из хороших скинов. И в этот момент, глядя на эти два слова, Йоханнес почувствовал, как вся его злоба, вся его обида, вся его ярость… схлынули. Как волна, отступившая от берега, оставив после себя лишь голый, мокрый песок, сразу расцелованный солнцем.  Питч ответил: «Хочу».  И даже не задумался над этим. Ни секунды. Просто эгоистический каприз. Мгновенный, неосмысленный выброс чего-то, что копилось внутри. Злорадство? Усталость? Желание поставить точку или, наоборот, получить подтверждение своей власти? Он и сам не знал. Да и не был Йоханнес уверен, что Кайл что-то сделает.  Что этот инфантильный, воздушный мальчишка, способный «отменить» свою жизнь по щелчку пальцев, действительно пойдет на реальные, болезненные поступки. Он ждал следующую простыню текста, полное слезливых извинений и оправданий. Но ответ Кайла пришел немедленно. И это не был текст. Это был сторис в Instagram. Питч, уже отложивший телефон, чтобы вернуться к своему бесцельному блужданию по квартире, вдруг услышал уведомление. Он поднял взгляд. Наверное, что-то глупое. Питч лениво взял телефон. На экране развернулась картинка, от которой у Йоханнеса перехватило дыхание. Черно-белый снимок. Кайл. Один. Сидит на полу в пустой, кажется, комнате. Выглядит потерянным. А сверху, белыми буквами, аккуратно, будто выведенные дрожащей рукой, слова: «Пустые фразы, красивые слова. Сколько еще буду я врать сам себе?»  Это была строчка из той самой песни, которую Йоханнес только что пел в эфире.  Строчка, которую он считал настолько личной, настолько своей, что даже не надеялся, что Кайл поймет. Все спонтанное, действительно, обычно становится самым запоминающимся. А затем появилась новая сторис. Видео. Несколько секунд. Рука Кайла. Она медленно, методично стирает что-то с экрана телефона. Питч приблизил. Одна за другой исчезают фотографии. С Бреде. Все. Каждая совместная улыбка, каждое объятие, каждый публичный поцелуй – все, что так раздражало Йоханнеса, исчезало в небытие. Диалоги следующие. И на фоне этого беззвучного уничтожения – лишь одна фраза, написанная поверх видео: «Отменил».  Просто. Безоговорочно. Мир Йоханнеса на секунду замер. А потом взорвался. Телефон начал вибрировать без остановки спустя пару минут блаженной тишины осознания. Сиссаль. Мириана. Новостные паблики, на которых не были отключены уведомления, так как они действительно были интересными. Беззвучные от фанатов из вкладки открытого директа. Все.  Социальные сети сошли с ума.  Заголовки уже начинали мелькать перед глазами: «Кайл разорвал отношения?», «Бреде брошен: что случилось за кадром?». Это было то, чего Йоханнес не ожидал. Бреде, как оказалось, не был готов к такому «отменению». Он был зол, опустошен и, судя по обрывкам информации из сети последующих пары дней, уже начал давать ответы, полные горечи и непонимания. Но не обвинений. Через час, когда Йоханнес наконец смог отложить телефон, чтобы хоть как-то перевести дух, пришло еще одно сообщение. Обычное, в директе, не SMS. От Кайла. «Я прилечу».  Это был не вопрос. Он прилетел через два дня. Встреча была неловкой, разговоры еще больше. Будто родные люди стали слишком чужими, чтобы разговаривать и нужно учиться заново. Йоханнес ничего от нее не ждал. Поэтому согласился. И Кайл ждал и надеялся на согласие. Алессандро был на удивление тих. Но не подавлен. Он выглядел уставшим после перелета, но в его глазах, всегда таких живых и озорных, теперь плескалась какая-то новая, неведомая Йоханнесу эмоция облегчения, смешанная с чем-то еще. Такая же теплая, как венский меланж в руках у Питча. Первые пару дней были странными. Кайл поселился у Йоханнеса. Не в романтическом смысле – нет. Просто Питч предложил не тратиться на отель, у него большой дом и комнат много, а Алессандро и не отказался. Они жили в одном доме, в разных комнатах, но будто на разных планетах. Кайл, потерянный, словно щенок, найденный на улице, бродил по квартире Йоханнеса, пытаясь найти свое место. Он был тихим. Слишком тихим для того Кайла, которого знал Йоханнес. Питч пытался вести себя как обычно, но Кайл был везде, при этом еще и находясь рядом. Его присутствие ощущалось во всем – в запахе кофе по утрам, который Кайл научился варить для двоих, в негромких звуках его репетиций танцев из соседней комнаты, в невысказанных вопросах, висящих в воздухе, хотя часть была обсуждена. Питч наблюдал. Он ждал подвоха. Ждал, когда Кайл снова наденет маску, когда вернется его прежняя показушность. Но ее не было. Была лишь искренность, доходящая до болезненности. Кайл не просил прощения, не пытался оправдаться. Он просто был. Рядом.  Молчал. Слушал, когда Йоханнес начинал что-то рассказывать, даже если это было что-то незначительное. И постепенно Йоханнес начал чувствовать, как что-то внутри него оттаивает стремительно и бесповоротно. Нежность? Да, все та же, приятная и легкая. И никогда привычка. Парадоксально, но именно после публичного разрыва с Бреде, и после того самого сторис, их связь, пусть и неопределенная, стала ощутимой для всех. Публикация новой песни Йоханнеса – той самой, из эфира – стала сенсацией. И она не была «вырожденной» и «патологической» в глазах слушателей. Она была проникновенной. А вскоре Кайл выпустил свой новый сингл. Нечто совсем не похожее на его предыдущие работы – более зрелое, под фасадом привычной энергичной зажигательности.  Кайл больше не торопился. Он ждал. Возможно, впервые в жизни. Он смотрел на Йоханнеса с той же наивной, но теперь более глубокой преданностью, с какой не смотрел когда-то на Бреде. А Йоханнес, глядя в эти глаза, чувствовал, как тает его цинизм, как сердце приятно сжимается, как и парень, нежась на его плече вечером.  Питч все еще не был уверен, что это правильно, что это не приведет к новой боли. Но он уже не хотел «отменять» то, что между ними возникло. Потому что, возможно, впервые за долгое время, эта неопределенность не была липкой. Она была… живой. И немного пугающей. Йоханнес, привыкший к относительному одиночеству в своем доме, стал замечать, что завтрак стал появляться на столе по утрам сам, а духи любимые наоборот убывать, приятно щекоча нос чужими волосами при теплые объятиях. Что Кайл неловко, но настойчиво предлагал приготовить ужин, и хоть его кулинарные способности оставляли желать лучшего, Йоханнес впервые за долгое время ел не в одиночестве, они вместе бесились, пытаясь сотворить нечто странного вида, но бесспорно, притоговленного с душой. Они стали сидеть часами в одной комнате, он – за ноутбуком, Кайл – с телефоном, лежа на его животе или плече, и эта тишина была не напряженной, а комфортной, словно старый, уютный плед. Алессандро периодически отвлекал, показывал смешные тик-токи или рилсы с котами. Питча это не раздражало, а скорее, умиляло. Их отношения, которые когда-то были лишь пищей для фанатских теорий, теперь стали настоящим достоянием массмедиа. Каждый их шаг отслеживался. Каждая совместная фотография, даже сделанная случайно, на улице, становилась поводом для новых заголовков. Они стали «той самой парой».  Питч начал находить какое-то странное удовольствие в том, как они вдвоем, словно сговорившись, обходили острые углы в интервью, отшучивались, смеялись над собой. Их смех стал настоящим, не натянутым. Однажды Кайл, отвечая на вопрос о личной жизни, сказал: «Я сейчас просто… живу. И это, возможно, самое захватывающее путешествие в моей жизни».  Он взглянул в камеру, и Йоханнес почувствовал, что взгляд все же адресован именно ему, едва заметно, но искренне улыбнулся. Это был их секрет, их маленький бунт против всеобщего любопытства. Решающий момент наступил, когда они сидели в студии глубокой ночью, когда город уже спал. Кайл записывался. Питч так, пришел в рамке поддержки, ну, и проконтролировать, чтобы Алессандро опять не затянуло до пяти утра.  Кайл смотрел на него, и в его глазах была не только музыка, но и что-то гораздо большее. Что-то, что было между ними, висело в воздухе, и требовало выхода. Сеанс закончился. Техники ушли. Они остались одни в полумраке студии, залитой лишь мягким светом мониторов. Эхо их голосов все еще витало в воздухе. — Ты… ты был великолепен, – прошептал Йоханнес, и сам удивился тому, как дрогнул его голос. Кайл медленно подошел к нему. Не было никаких слов, никаких объяснений. Только взгляды, в которых тонуло все невысказанное, все пережитое. Он поднял руку, коснулся щеки Йоханнеса – легко, почти невесомо, как касаются чего-то хрупкого и драгоценного. Йоханнес не отстранился. Наоборот, он чуть подался вперед, навстречу этому прикосновению. Глаза Кайла опустились на его губы.  Йоханнес почувствовал, как сердце, которое так долго скуляще пустовало, вдруг забилось, громко, оглушительно. Он видел не наивного мальчишку, не инфантильного артиста, а Кайла. Своего, родного. Того, кто умел быть глупым, но и поразительно глубоким. Того, кто, несмотря ни на что, был здесь, рядом. Кайл наклонился. Медленно. Их дыхание смешалось. Губы Кайла были мягкими, теплыми. В поцелуе не было страсти, не было бешеного желания. Была… нежность. И осторожность. Как будто они оба боялись спугнуть то хрупкое, что наконец-то обретало форму между ними. Йоханнес ответил.  Сначала неуверенно, потом все сильнее, прижимая Кайла ближе, ощущая его тепло, его запах. Это был не первый поцелуй, который они могли бы когда-то дать публике, не случайное прикосновение на вечеринке, не шутка, вышедшая из-под контроля. Это был первый, не по порядковому номеру, но точкой отчета.  И Йоханнес знал – что это явно не последний.