Тебе же мерзко

Языки сплетаются в один узел. Губы скользят, смазанные слюной, облизанные и искусанные. Душно. В голове душно. По ощущениям, мозг начинает плавиться. Или отекать. Нам-Гю умрёт? А Су-Бон? — Еблан. — Брюнет быстро отстраняется, вытирает свои губы рукавом помятой кофты, и прячет там же свою руку – в глубинке рукава. — Сука, просто ублюдок. Нахуя ты это сделал? Въебало сильно? Шаг назад. Ноги не теряются, не путаются. Он стоит ровно. Губы горят, и ему мерзко. От всего. От закладки в другой руке, сохранённой в кулаке. От удушающего отчего-то воротника футболки. От своих грязных кроссовок. От черных прядей, которые спадали ему на щёки, кудрясь на конце. От сладкого запаха электронки Су-Бона. От алкоголя в горле. От смеха, который звучал недавно в этих стенах заброшки. — Почему ты молчишь?! — Кричит, нет – вопит. У него срывается голос, поэтому следующие слова выходят наружу тихими, звучащие не его голосом. — Стыдно, да? А Су-Бон молчит. Стоит на том же месте. Губы он облизал, руки не спрятал – они висят по швам. Стыдно ли ему? Нет. Больно? Пусть соврёт, болит у него только кончик языка, который прикусил Нам-Гю. Ему не плевать. Он не чувствует себя дрянью, но и уверенности полного вагона у него нет. Иссякла. Сглатывает, прикрывая глаза. Открывает, смотрит в пол, ближе к чужим кроссовкам. — Вмазать тебе? А? Хочешь? — Видит, как обувь брюнета скользит ближе к его взгляду. Фиолетоволосый дёргает уголками рта, но не улыбается. Просто нервы, наверное. — Если бы знал, что ты голубой, не возился бы с тобой. Нам-Гю останавливается. Бросает в грудь Су-Бона закладку, одну из двух. Другая уже в них. Они искали её здесь, приняли тоже здесь, и смеялись, и говорили, и целовались тоже здесь. Стояли здесь. Молчали здесь. Рвали друг другу кисти рук, в надежде скинуть с первого этажа старого здания, здесь. Пакетик, замотанный в черную изоленту, теряется на пыльном пространстве под ними. Танос стоит, даже не смотрит, куда та упала. Сейчас ему было неважно, где она лежит. Была бы другая ситуация, он бы как искушённый упал на колени, рыская и щурясь, дабы найти дрянь. Длинноволосый уходит. Шаг. Два. Три. Четыре. Пять. Он у выбитого окна. Садится на подоконник и вытаскивает сигареты. Они, блять, даже не его. Су-Бона. Мысль об этом приходит резко, и опьяняет так же. Бросает и её. В окно. Школьникам будет приятно. И животным тоже. В кармане, кроме как презерватива и связки ключей ничего нет. Всё у Бона. — Ты же знал, да? — Голова поворачивается в сторону стоящего парня. Жалости ноль. В теле кипит рассудок, помутнённый и ржавый, мерзкий. От того-то ему и худо. — Знал, что я так отреагирую? Су-Бон кивает. Подтверждает слова Нам-Гю и смотрит в место, где сидит тот. Больно? Спрыгивает с подоконника. Быстрым и уверенным шагом идёт к ярким волосам. Как же бесит! Они его бесят. Он сам себя бесит. Тяжелая рука превращается в кулак. Тонны. Кулак такой же, в каком держал наркотики. Только сжат сильнее, подушечки пальцев белеют от силы давления. Одолевает боль в районе челюсти. Зубы на месте, губа разбита, язык пульсирует. Само по себе лицо отворачивается по горизонту траектории удара согнутой ладони Нам-Гю. Больно? Немного. Ещё два удара. Танос принимает это, как должное. Просто потому, что зависим. Он одержим им. Нам-Гю давно заменил ему наркотики и сигареты. Разъебывало больше мефедрона от одного вида отросших черных волос. Последний удар сопровождается толчком другой руки. Теряет равновесие и падает. Глаза закрыты. Грудь вздымается быстро. Ноги холодеют. Нужна ампутация? Нет, просто ветер скользит по полу, сметая пыль. Вся куртка насквозь пропиталась запахом сырости и вони дешёвых сигарет. Больно? Да. Нам-Гю плюёт куда-то на штаны Су-Бона. Харкается, как электронка ярковолосого. Отдаёт полученное. Но они оба не жаловались на жижу во рту, которая жгла получше всякого кипятка. Сейчас, якобы, брюнету надоело это чувство. Су-Бон с бока поворачивается, поднимаясь на руках. Сплёвывает кровь, накопившуюся за несколько ударов, и встаёт в полный рост. Не поправляет волосы, которые взлохмочены после падения. Просто вытирает ребром ладони алую жидкость с носа и смотрит на неё несколько секунд, прежде чем сказать что-то. Впервые, за эти минуты бушевания Нам-Гю. — Хватит врать самому себе. Ненавидел бы меня, въебал бы по больной ноге. — Хрипит, и не отрывает взгляда от засыхающей крови на руке. Ветер холодный. Пробивается сквозь развалины этого здания, скрипит висящими деревянными останками, заставляет штукатурку падать и оставляет за собой только неприятное ощущение пустоты внутри. Здание когда-то было живым. Нам-Гю вглядывается на размазню крови у себя на костяшках. Переводит его на Су-Бона и хватает его за плечи, встряхивает, будто чего-то хочет и не говорит. — Ты что, совсем придурок? — Недобрая ухмылка дергается на лице и быстро исчезает. Глаза выискивают в чужих какое-то оправдание своим действиям. — Не неси чушь!.. — Прекрати. — Выдыхает в губы брюнета и поднимает очи, уставшие и слегка раздражённые. — Смысла тебе орать сейчас нет. Покричишь и успокоишься. А дальше что? Заживёшь хорошей жизнью без меня, закончишь happy end-ом? Вычеркнешь меня из контактов, добавишь в черный список во всех соцсетях? Хорошо, блокируй. Огороди стеной. Тебе же, блять, этого хочется, да? Кто тебе этот мефедрон купил, а? Кто? Ты? Нихуя у тебя не осталось. Ни близких, ни денег. Ты нищий во всех смыслах. Потеряешь меня – умрёшь от ломки. Фиолетоволосый силой спихивает ладони Нам-Гю со своих плеч и кусает губы. Видит – парню нечего ответить. Все выстрелы летят прямо в середину мишени. Таносу не жаль, он всё знает. И Нам-Гю знает, но так искушённо пытался это скрыть под работой бармена в каком-то ужасном и непопулярном клубе. Длинноволосый не дышит. Теперь болит не у Су-Бона, а у Нам-Гю. Голова. Снова. Кружится. — Если бы не я в ту ночь, ты бы так и гнил в той квартире. Я не прав? — Поднимает брови. Он издевается. — Если я умру, какое дело тебе будет? Втюрился? Жалко стало? Да пошёл ты нахуй со своей блядской жалостью. — Почти выплёвывает брюнет, пытаясь восстановить остановившиеся дыхание. — Без меня мужиков ебать будешь под мефом. Не бойся, Бог простит, я сам у него на небе попрошу. Видишь, как ты мне дорог? Даже у небесного... — Заткнись уже, блять! Какой ты идиот... Не принимаешь мою помощь, так руку мне не протягивай. — Кивает голову в сторону окровавленной руки Нам-Гю, и возвращается взор обратно. — Хочешь убить меня – убей, а потом умри следом. Такой конец ты хочешь? Мы оба наркоманы, только я, в отличии от твоей любви к героину, одержим тобой. — Что ты сопли тут жуёшь? Думаешь, я поведусь, как все твои шлюхи, на твои бессмысленные флирты, как в порно? Нахуй. Мне знакомые-педики не нужны. Танос хмыкает. Ему не смешно, просто забавно. Педик. Его всегда интересовал только женский пол, но с появлением Нам-Гю в его жизни всё изменилось. Он до сих пор засматривается на девушек, только теперь намного быстрее отводит взгляд. Раньше ведь пялился столько, сколько душе угодно. А сейчас смотреть хочется только на Нам-Гю. На своего наркомана. — Сильно больно? — Су-Бон клонит голову в сторону. — Что? — Губа. Я её укусил. — Нет, не больно. — Большим пальцем ведёт по губе, ощупывая. — Жаль. Поддаётся вперёд, хромая на одну ногу. Резко, быстро. Хватает того за шиворот кофты, врезается своими разбитыми губами в чужие и просто кусает. Старается причинить вред. Отдаёт полученное. Ему плевать, как Нам-Гю вертится, бьёт его по груди и пытается оттолкнуть, отстраниться и убежать. Он держит, прикусывает мягкую ткань зубами, ощущая как кровь стекает по их подбородкам, ставит подножку и роняет его на пол. Облизывает кровь брюнета с нижней губы и ударяет здоровой ногой по плечу, ближе к сердцу, что быстро стучит снизу. Длинноволосый кривится, закрывает глаза и кричит что-то невнятное, рычит и шипит. Су-Бон отходит, пытаясь найти равновесие, а позже тянется вновь к, уже растянутому, воротнику серой любимой кофты Нам-Гю. Какая жалость. Руки, на запястьях которых висит множество браслетов, закрывающие шрамы, хватаются за кисти Таноса. Скребёт ногтями и ладони соскальзывают. Тело сводит судорогой от удара в плечо, становится тяжело дышать. Помутнение в глазах ещё не прошло. Тянет к ближайшей стене, где ровным прямоугольником выбита дыра, а перед ним – бетонный блок. Падает рядом и кладёт руки на холодную поверхность. — Больно? — Фиолетоволосый кладёт голову на обратную сторону руки, которая сгибалась в локте. Дрожит. Рука онемела и сосуды будто накачаны чем-то липким. Их стенки приклеиваются друг к другу и перестают качать кровь. Он поднимает голову, приоткрывает губы, что были полностью измазаны алостью, и медленно моргает, сосредотачиваясь на таком же красном лице сбоку. — Ты бесчувственный... — Шипение превращается в шёпот. Губы замедленно двигаются и тянут от нижней к верхней две ниточки вязкого ихора. — Ты не умеешь... — Чувствовать? Но я же тобой одержим. Ты – мой наркотик. — Ты просто наркоман. И я тоже. — Глотает, кадык дёргается и по нему сползает нить. — Я не хочу бросать. — Я и не планировал. Су-Бон поднимает одну руку и кладёт развернутой ладонью на волосы, которые были такими же мягкими, пусть и грязные, слипшиеся, но такие же. Они так же пахнут его одноразкой, он уверен. — Поцелуй меня. Я откушу тебе язык. — Поворачивается, привстаёт на корточки и цепляется своими кошачьими когтями левой руки в чужую кожу рядом – около запястья. — Тебе же мерзко. — Танос не обращает внимания на ощущение иголок в тонких тканях и безэмоционально, как бы устало, продолжает оценивать взъерошенного брюнета. — Мне нравится вкус твоей крови. — Спокойно отвечает, будто в этом нет ничего особенного. Будто так надо. Это ведь нормально – буквально вгрызаться в губы, язык и дёсна друг друга, чтобы позже у них все рты, как в помаде, были раскрашены в алый. Это же красиво, это же нормально. — Я сделаю тебе «кровавую Мэри» из собственной крови, хочешь? — Стань донором для моих губ. Су-Бон лениво отодвигается от бетонной плоскости и движется к лицу Нам-Гю. Снова обмениваются тягучими жидкостями. Фиолетоволосый жмётся ближе, когда чувствует, как его язык отдаёт адской болью по челюсти и движется чувством к животу. Ужасно, но он продолжает целовать. Просто так, по-обычному, как делают это нормальные люди. Брюнет же просто даёт понять, что ему всё равно, и что тот может делать всё. Лишь бы наркотики были. — Педик. — Говорит, чуть усмехаясь. Раны на губах свежие. — Каннибал. — Поджимает губы и ложится щекой на свою ладонь. — Ты, типа, теперь не гомофоб? — Я всё ещё тебя ненавижу. Ярковолосый отводит взгляд и вздыхает. — Okay, я не против. Они так и сидят дальше. Су-Бон ставит ко рту Нам-Гю картридж своей электронной сигареты, заставляет втянуть долгую и крепкую, а потом уже тянет к своему, чтобы сделать такую же. Их въебывает, они молчат. Нам-Гю всё ещё мерзко от Су-Бона, но молчит, потому что понимает, что тот прав. Су-Бон всё ещё одержим Нам-Гю, но молчит, потому что знает, что тому тяжело воспринимать это, что он способен просто уйти и не вернуться. Они оба знают и понимают, молчат и затягиваются почти севшим подом, пока на лице, шее и руках застывает кровь. Они не поговорят об этом никогда, и эти рвания тканей тела будут повторяться. Они обязательно умрут в один день. Может, Нам-Гю просто выстрелит тому в висок, а потом и себе. Может, Танос возьмет и спихнёт Нам-Гю с девятого этажа типа «случайно», но потом спрыгнет туда же, потому что жить без него он не сможет. Может, они выживут, а может и нет. Но сейчас, когда ветер колотит оба сердца, и тело мёрзнет от холодных поверхностей, им терпимо.