Зеркало

Нужно лечь спать. Цзин Юань только вернулся из боя и вряд ли хочет кого-то видеть; Цзин Юань наверняка истощён; Цзин Юань может быть ранен... Цзин Юань. Имя горчит на языке; Яньцин жмурится так сильно, что векам становится больно. Он не должен беспокоить генерала. Он должен дождаться — дожить до?.. — утра и прийти к нему бодрым и весёлым. Прийти со здоровенным пергаментом — докладом обо всём, что произошло в рядах Облачных Рыцарей за эти три дня. Прийти в кабинет, а не в спальню. Он должен. Субординация. Способность верно оценивать обстановку. Стратегическое мышление. Умение тактически отступить. Сраные правила приличия, в конце-то концов!.. Да. Да, да и ещё раз да. Цзин Юань побывал в мясорубке, он устал, ему нужно время, чтобы восстановиться и банально выспаться. Да, да и ещё раз да, чтоб оно всё сгинуло в чреве Яоши! Но... Яньцин сжимает ручку заветной двери до боли в пальцах. Ещё не поздно отступить, правда? Просто развернуться и уйти к себе. А потом — смотреть в потолок и тонуть в океане сожалений до самого утра. Не поздно ведь? Яньцин яростно кусает губы; с каждой секундой промедления пламенная решимость тает. И пусть. Так будет проще: и тактически отступить, и соблюсти субординацию, и что там ещё нужно лейтенанту Облачных Рыцарей для верной службы... Службы. Слово-клинок рассекает грудь и входит точно в сердце. Яньцин рывком стирает капли крови с губ. Распахивает дверь, напрочь забыв, что собирался постучаться... И замирает на пороге. Цзин Юаня в комнате нет. Откуда-то слева — кромешная тьма не позволяет сказать точнее — раздаётся звук льющейся воды. Неужели он... принимает душ? Эта мысль — Цзин Юань в душе — почему-то ощущается настолько странно, что в груди щекочет. Почему? В пылу сражения ведь можно здорово испачкаться, да и раны нужно обработать... Яньцин рвано выдыхает и упирается лбом в дверной косяк. Пришёл, да. Как и хотел. Молодец. А делать-то теперь что?.. Он стоит так до тех пор, пока глаза не привыкают к темноте — ровно настолько, чтобы разглядеть очертания кровати и стола. Наверное, здесь есть и другая мебель — должна быть, — но тьма, густая и плотная, не позволяет сказать точно. Было бы здорово оказаться в этой комнате не так, украдкой и без приглашения, а... Как? Нет, об этом лучше не думать. И вообще — не думать. Нужно действовать. Эхо мысли немного приободряет; Яньцин отталкивается от косяка, делает несколько робких шагов вперёд... И, споткнувшись обо что-то деревянное, едва не падает. Вот же... Яньцин замирает. Прислушивается к звукам из-за стены: вдруг Цзин Юань услышал шум и уже идёт разбираться? Это бы решило проблему... Проблема ожидаемо не решается: вода льётся всё так же громко. И вот что теперь? В душ к нему ломиться? Какой же бред... Яньцин сжимает кулаки; раздражение нарастает, того и гляди переродится в гнев. Нельзя этого допустить. Да, он ведёт себя сейчас абсолютно по-дурацки, и да, ему придётся объясниться, но... Но... Гениальное но так и не успевает родиться: шум воды затихает. И раздаётся оглушительный звон. Неужели Цзин Юань... Мысль обрывается. Яньцин вытягивает подрагивающие руки и решительно шагает в темноту. Хуже уже не будет. Ему — точно нет... Это и не важно. Важно, чтобы хуже не стало Цзин Юаню.

~

Дверь ванной незаперта. Яньцин понимает это, едва толкнув её — несмело, на пробу; дверь открывается со скрипом, и в глаза мгновенно бьёт слепящий свет. Яньцин плотно жмурится, прикрывает лицо ладонью — после тёмной комнаты свет ощущается убийственным. На мгновение Яньцин забывает всё: где он, зачем пришёл сюда, кто ещё здесь должен быть... На мгновение. В следующее мгновение звуки обрушиваются на него: капающая вода; тихий, почти хрустальный звон; знакомое хриплое дыхание. И Яньцин вспоминает. Он в спальне — нет, теперь уже в душе — генерала. И сам генерал, очевидно, тоже здесь. И... Едва слышный смешок заставляет мысли исчезнуть. — Здравствуй, мальчик. Яньцин сглатывает, и на мгновение ему хочется позорно сбежать. Потому что голос Цзин Юаня, знакомый до последнего оттенка, звучит так, как не звучал ещё никогда: надтреснуто, глухо, без тени улыбки. Сердце не обмануло его: что-то всё же случилось. Что-то очень, очень плохое. Вот и всё. Дальше тянуть некуда. — Генерал, — выдавливает Яньцин и убирает ладонь от лица. Осторожно, на пробу, приоткрывает глаза... И от увиденного всё внутри леденеет. Полуобнажённый Цзин Юань выглядит точно так же, как и в его снах — тех самых, за которые Яньцин готов себя убить. Широкие ключицы-росчерки, крепкий торс, покрытый рваными белёсыми шрамами, рельефные мышцы... Вот только в этих снах с пальцев Цзин Юаня не капала кровь, а он сам не сжимал в кулаке осколок. Великий Лань... Цзин Юань, поймав его взгляд, сухо усмехается. И не произносит ни слова. Они молчат, и в этой тишине треск крошащегося стекла кажется Яньцину оглушительным. Проклятье. Проклятье, ему ведь больно!.. Яньцин судорожно сглатывает — снова. Стирает капли с липких губ — снова. И — снова, чтоб оно всё сгинуло!.. — выталкивает из горла: — Генерал... Вы... Цзин Юань всё с той же сухой усмешкой кивает. — Я. Яньцину остро хочется сбежать — снова, снова, снова. Лишь бы не видеть этого. Лишь бы ночной кошмар — а это явно он — наконец закончился... Секунды тянутся патокой, вяжут рот. Цзин Юань изучает его взглядом — долго, пристально. И наконец разжимает окровавленные пальцы. Осколок падает ему под ноги, чудом не задев босые ступни. Яньцин вздрагивает от звона, но не опускает голову. Не отводит взгляд. Видеть, как золотые радужки темнеют, а зрачок расширяется — страшно... Но Цзин Юань всегда учил его смотреть страху в лицо. В глаза. Спустя бесконечно долгое мгновение Цзин Юань тихо вздыхает. — Начнём с простого и очевидного. Что ты здесь делаешь? — Я... Говорить с таким Цзин Юанем оказывается чудовищно сложно — все объяснения и оправдания застряют в горле. Но... в конце концов, он ведь и правда нарушил все возможные границы — без приглашения. Значит, должен за это ответить. Яньцин прочищает горло; становится немного легче. — Я хотел узнать, как вы. Как вы себя чувствуете после... после. Цзин Юань издаёт хриплый смешок. — Мне кажется, ты увидел достаточно, чтобы понять, как я себя чувствую. Что-то ещё? Яньцин молча качает головой. Цзин Юань усмехается. — Тогда можешь возвращаться к себе. Ты ведь помнишь про утреннюю тренировку? Значит, прогоняет... А что ещё он может сделать? Неужели ты и правда думал, что Цзин Юань, который действительно истощён и ранен, предложит тебе остаться? А может, присоединиться к самоистязанию? Или к чему-то ещё из твоих наивных фантазий? Чего, ну чего ты ожидал, несносный мальчишка?.. Поток мыслей, гадких и ранящих, несётся с бешеной скоростью. Яньцин знает: чтобы остановить его, нужно вернуться в реальность, поймать то, что происходит здесь и сейчас... Но здесь и сейчас его реальность рушится. Так что теперь, просто сдашься? Ни. За. Что. Яньцин ожесточённо встряхивает головой: ничего лишнего, никаких помех на пути к цели, сосредоточься!.. И когда шторм в голове наконец сменяется штилем, он выдыхает: — У вас раны. На руках. Позвольте мне помочь. Цзин Юань приподнимает брови, всего на миг. А потом едва заметно хмурится — так, как делает всегда, когда готовится объяснять, где кроется ошибка. Но это не ошибка. И он должен понять. Мысль придаёт решимости, и Яньцин выпаливает первое, что приходит в голову: — Я умею обрабатывать раны, правда! Да, иногда не получается правильно закрепить бинт, но с такими я справлюсь. Справлюсь, честно! Цзин Юань молча смотрит на него. Смотрит, и смотрит, и смотрит... А потом вдруг смеётся. — Яньцин, — на мгновение в его голосе проступает что-то прежнее, что-то настоящее. — Ты прекрасен в своей непосредственности. Ушам становится жарко; Яньцин открывает рот, собираясь возразить... — Но мне не нужна твоя помощь. Что-то внутри надламывается — тот самый проклятый осколок в пальцах Цзин Юаня. — Не нужна? — переспрашивает Яньцин; нет, нет же, он наверняка имел в виду что-то другое, он не может вот так... — Да. Тяжёлая пауза. — Как я и сказал, ты увидел достаточно. Ещё одна. — Ты можешь идти. Здесь нужно возразить — так же горячечно и ярко, как и всегда. Нужно спорить до хрипоты. Нужно переубедить его, нужно остаться, нужно забинтовать его руки, нужно... Нужно. Но... Но. Яньцин молчит, и Цзин Юань, явно трактуя его молчание по-своему, едва слышно вздыхает. И отворачивается к стене. К пустоте, скалящейся осколками — той, что наверняка раньше была... зеркалом? Значит, он не хотел на себя смотреть?.. Нет. Дело не в этом. Яньцин судорожно втягивает воздух ртом. Выпускает его носом. Что-то внутри щёлкает — так, будто вправили выбитый сустав. Цзин Юань разбил зеркало не потому, что хотел себя ранить. Он хотел ранить то, что увидел в отражении. — Я не уйду, — говорит Яньцин тихо и так решительно, как только может. — И вы это знаете. — Это приказ, — безразлично роняет Цзин Юань. Яньцин упрямо мотает головой. Повторяет — ещё тише, ещё решительнее: — Я не уйду. Пауза. — Я не ребёнок, генерал. Уже нет. Цзин Юань хмыкает. — Ты здесь, чтобы доказать мне это? Яньцин качает головой снова. — Я здесь, потому что я должен быть здесь, — говорит он — и с благоговейным ужасом слышит в своём голосе нежность. — Должен быть рядом с вами. Не только когда вам хорошо, а... всегда. Вздох. — Ты идеалист, Яньцин, — низкий голос звучит глухо, едва слышно; приходится прислушаться. — Ты не знаешь меня. — Вас? — уточняет Яньцин так же негромко, чувствуя кожей: бездна всё ближе. Остаётся только шагнуть. — Или того, кого вы разбили? Цзин Юань резко оборачивается, и в глубине его глаз — матовых, почти чёрных — прячется гнев. Яньцин выдерживает острый взгляд. Упрямо вскидывает подбородок. — Я действительно не знаю, что чувствует тот, кто перешагнул порог восьми сотен лет. Мне бы до первой сотни дотянуть, — он улыбается, и от того, как губы Цзин Юаня трогает ответная улыбка, внутри становится тепло. — Не знаю, каково это — пережить столько войн. Отвечать за стольких погибших. Не знаю. Цзин Юань вздыхает. — Давай уже своё «но». — Но, — Яньцин улыбается шире, — я бы знал это с самого детства, если бы не вы. И не знал бы ничего другого. Мира. Счастья. Спокойствия. Вы взяли на свои плечи боль и гнев многих поколений, чтобы стать моим щитом. И не только моим. Вы — наш щит, генерал. Всего Лофу. И это потрясающе. Вы потрясающий. Цзин Юань смотрит на него в упор. Молчит, молчит, молчит... И наконец усмехается — той самой, беззлобной, прежней усмешкой. — Да. Ты — идеалист. Яньцин издаёт смешок. — А у вас закончились аргументы, — весело говорит он. — Значит, хватит болтать. Давайте перевязывать раны. Цзин Юань глубоко вдыхает. Прикрывает глаза. — И как ты так ловко вьёшь верёвки из щита всего Лофу? Яньцин не сдерживается — звонко смеётся. — Вы просто меня очень любите. И я вас — тоже. Больше, чем вы можете себе представить. Цзин Юань, по-прежнему не открывая глаз, качает головой. — Пожалуй, даже слишком. Больше, чем позволено. Больше, чем можно объяснить. Я люблю тебя. И если ты покажешь мне того, кого видишь в зеркале, я не испугаюсь. Я полюблю и его. Потому что это — тоже ты. Яньцин улыбается — и Цзин Юаню, и несказанному. — Значит, вы позволите мне позаботиться о ваших ранах? Цзин Юань дёргает уголками рта. — Значит, да. Тьма есть в каждом, Цзин Юань. Если бы в нас не было льда, мы не ценили бы тепло так сильно. И... ладно, может, я и идеалист. Не знаю точно, что это такое, но я тебе верю. Я всегда тебе верю. И ты себе поверь. — Отлично! — восклицает Яньцин и победно вскидывает кулак. — Где у вас бинты? Цзин Юань задумчиво хмурится. — У кровати. Правая тумбочка. А может, и левая. Не помню точно. Яньцин серьёзно кивает. — Найду. — Не сомневаюсь. Я действительно уже не ребёнок. И я действительно не хочу это доказывать... ладно, иногда хочу. Но ты ведь поймёшь это и сам — через десять лет или через сто. Это не так важно. Важно, что я здесь. И ты — здесь. Зеркало не создаёт тебя. Ты создаёшь зеркало.