Позволь умереть за тебя

Тэхен не боялся жизни на Земле. Она казалась ему странноватой, необычной и бесконечно интересной. Первое, что его заинтересовало — телешоу. Он не мог понять: неужели на Земле действительно есть трансформеры, русалки и инопланетяне? Если их нет, то зачем выдумывать такой сценарий для фильма? Чтобы просто смотреть? Такая логика была ему не близка, но от этого фильмы менее интересными не становились. Еще его вдохновляла человеческая любовь. Книга «Джейн Эйр» затронула в нем какую-то созвучную струну. Люди так любят любить, так отчаянно жаждут чужого признания, ласки, нежности, понимания. Он украдкой посмотрел на Чонгука – тот готовил их третий завтрак, напевая еще не успевшую стать привычной мелодию. И Тэхен был готов слушать ее еще долго, напевая ту же мелодию в ответ. — Сегодня к нам придет сантехник. Смеситель, почему-то, течет. — Сантехник? Смеситель? – новому гражданину планеты эти слова не были знакомы. Все-таки он совсем недавно на Земле. — Человек, который сделает так, чтобы мы могли мыть посуду. — А ты не умеешь? Чонгук рассмеялся, не зная, как понятнее выразиться. Он научит Тэхена. Медленно, спокойно, объясняя по десять раз одно и то же, но разными словами. Он научит, ему совсем не в тягость. За обсуждением книги, страницы которой бережно перелистывались под нежными пальцами младшего, прошло не меньше часа. За это время и завтрак был съеден, и была бы помыта посуда, если бы не какой-то там смеситель. Сантехником оказался молодой загорелый парнишка с яркой улыбкой. Он мялся на пороге, ожидая разрешения приступить к работе. Когда оно было получено, парень, разувшись, метнулся на кухню, минуя диван, на котором его внимательно рассматривал Тэхен. Он не видел смысла стоять над душой специалиста, давая Чонгуку руководить процессом, если это руководство вообще требовалось. По крайней мере, на кухне они были вдвоем. Ким не мог сосредоточиться на книге, прислушиваясь к маленьким смешкам, вперемешку с рабочими разговорами. Желая присоединиться к этим веселым разговорам, он подошел к порогу кухни, замечая, как сантехник, отвлекшись от работы, внимательно рассматривал татуировки Чонгука, с энтузиазмом показывая свои. Тэхен не видел в этом ничего дурного – он и сам любил порой водить пальцем по чужой руке, внимательно рассматривая изображения, изредка позволяя себе комментарии. Но разве этому парнишке тоже нужно их касаться? У него есть свои, почему бы не касаться их? Разве этому человеку тоже можно? Что-то кольнуло в груди. Тэхен попытался улыбнуться, но разделить веселое настроение парней он был не в силах. Было совсем не весело. Было стыдно за то, что Киму что-то не нравится; он даже толком не знает, что, но точно знает, что ему должно быть стыдно. Нельзя быть собственником настолько, чтобы позволять себе расстраиваться при виде чужих касаний руки твоей любви. А если бы он был массажистом – он уже знал, кто это – тоже нельзя было касаться? А если гадалкой, что читает судьбу по руке? Тоже нельзя? Но Чонгук не массажист и не гадалка, чтобы его руки или его рук что-то касалось. Кто-то касался. Тэхен решил оставить свои размышления до более подходящего момента, переходя к действиям. Он подошел к парням ближе, вставая между ними и заглядывая гостю в глаза: — Кажется, вы отвлеклись от работы. Тот, немного потупив взгляд, извинился и вернулся к смесителю. Гнетущую атмосферу, что исходила из маленькой пороховой бочки, заметили все присутствующие. Чонгук, не раздумывая, обнял Тэхена сзади. Он был готов демонстрировать свою любовь и привязанность перед кем угодно, раз за разом успокаивая своего ангела. Не давая поводов для грусти, не давая повода для грубости. И Тэхен это чувствовал. Ему было стыдно, но он не жалел. — Что это было? – Чонгук закрыл дверь за парнишкой, кинув пару прощальных фраз. — Ты о чем? – строит дурочка. — Ты знаешь, о чем я. Это было не самое страшное, что я видел в жизни, конечно, но от тебя – самое страшное. — Я не знаю, что со мной, таких чувств я раньше не испытывал. — Каких таких? Тэхен запунцовел, не желая признаваться в мыслях. — Тебе не понравилось, что я смеялся с тем парнем? Ким отвернулся, отмахиваясь от воспоминаний. — Или как он рассматривал мои татуировки? Как почти поцеловал меня? — Что?! — Ты ревнуешь. — Он пытался поцеловать тебя? — Нет. — Тогда зачем… — Провокация. Чонгук подошел к ангелу, запечатывая парнишку в кокон из объятий, невесомо пройдясь губами по обнаженной шее. — Я никогда в жизни не надеялся, что меня будут так любить. Тэхен растерянно посмотрел на Чона, который, кажется, чем-то невообразимо удовлетворен. — Но ты же рассказывал, что в школе и колледже состоял в отношениях. — Никто из них не любил меня так. И ради них я не стал бы умирать. Тэхен вспомнил, как Чонгук требовал распять его, хватаясь за крест. Ну как он может ревновать его? Как он может сомневаться в чужой верности, если она была доказана задолго до этого дня? До этой нелепой ситуации. — Прости меня, Гукки, мне стыдно. — А мне приятно, — Гук не обижался, он лишь крепче прижал к себе свою любовь. Он бы доказал свою верность еще тысячу раз. Починил бы самостоятельно сотню смесителей. И правда бы умер. Он не блефовал тогда. Он действительно был готов отдать свою жизнь взамен жизни Тэхена. И он знал – это взаимно. Ким коснулся чужих губ своими. Он хотел выразить благодарность чем-то более материальным, чем слова. Хотел впитать чужое удовлетворение пухлыми губами, дрожащими пальцами в черных волосах, грудью, в которой так часто билось сердце, словно вот-вот выпрыгнет. Ревновать Тэхен морального права не имел, но быть собственником, заявлять в их уютном доме о единоличном праве касаться, вдыхать, целовать, он был готов долго, тягуче, мокро: как этот поцелуй. Чонгук, разделяя чужие чувства, подхватил парнишку под бедра, унося их в спальню. В их спальню. В которую они оба вчера выбрали простыни. В которой на стене висело их полароидное фото. В которой скоро будет коврик с Амазона и шкаф для их вещей. Возможно, именно поэтому сейчас одежда так быстро коснулась пола, а не полок. Возможно, поэтому никто не задумывался о том, как поаккуратнее сложить футболки, штаны и белые шортики, белье… Чон любил Тэхена любым, но таким он Тэхена желал. Таким открытым, обнаженным, мокрым, таким требовательным до дрожи. Его бедра заранее бились в маленьких судорогах, предвкушая любовь. И он ему ее даст. Он будет давать ее так долго, как от него будут того ждать. Как он сам будет хотеть. Медленно, глубоко, давая читать свои чувства, внимательно следя за чужими дрожащими ресницами. Он будет подготавливать Тэхена к близости, проводя тропинки из поцелуев по плечам, шее, животу, ловя тихие стоны губами, прижимая к себе ближе, даже если пространства между ними больше не будет. Он найдет способ стать еще ближе, он отыщет способ впитать в себя своего ангела, растворяя в себе чужое желание. Он даст себя кусать, разрешит отчаянно нуждаться, хвататься за волосы, доказывать поцелуями свое возбуждение. Единственное, чего он не позволит в их маленькой, уютной и принадлежащей только им спальне – сомневаться в его присутствии. Ким сам подбивался бедрами ближе, выпрашивая единения. Он нуждался в нем не меньше Чонгука, шепча куда-то в дрожащую от желания щеку о том, что готов. О том, что любит и не отпустит. И его словам внимали. Их ловили влажными губами, и признания в любви мешались с шумным дыханием. Чон вошел в заласканное тело, давая привыкнуть и прочувствовать каждое трепещущее движение. Заполняя до конца, без остатка, занимая все пространство тела, этой комнаты, души, разума. Он двигался медленно, сгорая от желания, которое невозможно удовлетворить. Давал за себя цепляться, царапать плечи, спину. Вдыхал запах родного возбуждения, который отпечатается на простынях. Который не пропадет после первой стирки, потому что он уже в голове. Он будет с ним до самой старости, которую он непременно встретит с Тэхеном. Ангел сжимал его трепетно, отчаянно и страстно. Он знал, что его любят. Он знал, что его жаждут. Во всех позах, со всех ракурсов, слизывая слезы с трепещущих ресниц, сцеловывая капельки пота с груди и лопаток. Воздух заполнил легкие, и на шумном выдохе Тэхен достиг пика. Яркий оргазм, словно догоняя накрывающее чувство наслаждения, пришел одновременно с парой завершающих толчков. Влажное, запачканное постельное белье скомкалось и растрепалось. Аромат желания и спокойствия сейчас, кажется, стал феромоном, убаюкивая парней, которые, расслабившись на кровати, все еще не могли отдышаться. Чонгук любил вспоминать их первую встречу. Тогда он подумал, что перед ним стоит самое прекрасное создание на свете. Настолько прекрасное, что даже Бог при всем своем всемогуществе не мог создать что-то настолько совершенное и великолепное. И он сам себе пообещал, что будет относиться к Тэхену как к хрусталику: бережно учить жить на Земле днем, бережно любить в их спальне ночью. И он любит. Любит так, как и не надеялся любить.