особенности восприятия

Когда Чуе звонит четвертый незнакомый номер за десять минут, он всё-таки берет трубку, несмотря на красочные протесты Арахабаки. Кажется, будь у того возможность, он бы организовал митинг с флагами и парадом, лишь бы заставить Чую отложить телефон. Хорошо, что тому похуй. — Да? — НУ НАКОНЕЦ-ТО, — гремит голос Дазая из трубки, и Чуя так быстро переобувается в воздухе, как никогда до. «ну нахуй» бросает трубку, телефон на диван и уходит в другую комнату, хлопнув дверью, закрыв телефон в одиночестве, словно он мог наброситься на него. «А Я ГОВОРИЛ» — тотчас гудит Арахабаки, как будто голова Чуи — ебанный колокол, а голос идола — его многотонный язык. — «Ты зря не доверяешь моим инстинктам — они ни разу ещё не подводили меня. Да я мог с закрытыми глазами отбивать стрелы, только ИНСТИКТОМ чувствуя их приближение. Очевидно было, что эти звонки — хитроумный и гадкий план этого склизкого червя Дазая достать тебя. Это будет тебе уроком, Накахара, что всегда следует прислушиваться к…» Чуя отвлекся на яркую картинку рака лёгких на пачке сигарет и очень быстро проникся изображением, переживая дрожь отвращения в печенке. Арахабаки умолк, но злость на Дазая не утихала: это ж надо было ему подорваться, заебаться, найти где-то минимум пять чужих телефонов, с которых он набирал Чуин номер и усердно звонил, названивания минуты по три, не сбрасывая. Прислушавшись, Чуя к облегчению не слышит в себе раскаяния или вины за то, что эта вакханалия с чужими номерами происходит с его подачи: это он заблокировал Дазая в каждой существующей соцсети. Даже в ебанных сообщениях. Жаль в аирдропе не успел — просто ещё не выяснил его айди. Честно, будь у Чуи возможность, он бы и в реальной жизни его заблокировал. Впрочем, приблизительно этим он и занимался, избегая выходить на улицу и пропустив уже второй день тренажерного зала — он в рот ебал видеть там Дазая. Эта бешеная сволочь бросила его на диком пляже за набережной Йокогамы, где были последние крупные разборки, на которые Мори отправил их в качестве закрепления полученной информации из их последней беседы. До этой миссии Чуя и так избегал Дазая две недели, не до конца понимая, как именно должен вести себя с ним, но до абсурда с домашней забастовкой, как сейчас, еще не доходило. Тогда, те две недели, Чуей руководила обескураженность и страх. Страх быть брошенным, непонятым, обсмеянным, обманутым, брошенным… он уже говорил брошенным? А потом они всё-таки встретились, вселенная не рухнула, хотя они устроили ей дикую качку, разругавшись так, что в какой-то момент переговоры, зашедшие в вооруженную конфронтацию, пришлось притормозить. Тогда-то Чуя и потерял бдительность, получив вражеской дубиной по голове. Очнулся он посреди обломков ящиков, засохшей на песке крови и выброшенных на берег ламинарий. Этот блядский уебок бросил его, и теперь Чуей руководил вовсе не страх разрушить отношения, а искренняя злость и обида. Естественно, первым делом, придя домой, он заблокировал этого двуличного урода повсюду, закупился алкоголем и довольно неплохо сычевал в квартире до того момента, как на телефон стали названивать незнакомые номера. Словно услышав его, телефон в другой комнате снова завыл хриплым голосом Рамштайна, и Чуя дёрнулся на стуле, зло сверля глазами закрытую дверь. «если игнорировать это — оно уйдет». «Нихуя подобного» — отзывается Арахабаки таким голосом, словно откинулся на сложенные за головой руки и закинул ноги на стол. — «… И ты же в курсе, что я не стеснен никакой формой и для полноты своих выражений не нуждаюсь в метафизическом теле?» «Да поебать мне» — с некоторым отчаянием и злостью отзывается Чуя, медленно поднимаясь со стула на зов телефона. «Да, потому что ты очень ограниченный, лишенный интеллекта и… что ты делаешь?» «Подтверждаю твои теории на мой счёт». Прежде, чем порыв искренней злобы, побеждающий желание игнорировать до последнего, иссякнет, Чуя рывком открывает дверь и хватает вопящий телефон, быстро смахивая на «принять вызов», чтобы потом оправдать себя тем, что «был на панике». — Что надо нахуй? — Здравствуйте, — нервный женский голос резко сбивает всю спесь, и Чуя парализовано застывает с телефоном в руках. — Ваш друг просит Вас не бросать трубку: у него есть очень важные новости для Вас. По поводу… — на секунду Чуя слышит голос Дазая: нечеткий, слов не разобрать, но Чуя, сука, узнает этот голос из миллиона. — Да, по поводу вашей матери… — Что, блять? «пиздец. вот же уебище». — Да, он… говорит, что это очень важно. Пожалуйста, выслушайте его. Тяжело вздохнув, Чуя закрывает глаза рукой, надавливая пальцами на глазные яблоки, словно может вытравить оттуда паскудный смех Арахабаки. Не желая рушить девушке веру в людей, Чуя делает над собой усилие: — Хорошо. Дайте ему трубку. Спустя пару шорохов, у уха Чуи раздался задорный голос этой бинтованной блядоты: — Чуя! Ну как так можно?! Ты хотя бы иногда заходи в Лайн, я тебе вообще-то там писал! — Я… я заблокировал тебя, Дазай. «Господи, стыдно должно быть таким наивным — очевидно, что он В КУРСЕ, что ты его заблокировал. Не верь ты, блять, всему». «Стыдно должно быть обращаться к Господу, когда ты сам — бог разрушений». — Заблокировал?! Это очень странный поступок. Низкий, если ты понимаешь, о чем я. — Пошел нахуй, — Чуя отнимает телефон от лица, собираясь сбросить, но Дазай сразу же сменил тактику: — Нет-нет-нет, подожди, подожди! Хорошо-хорошо, очень высокий поступок, выше всех! Бля-я, только не сбрасывай! Я столько времени потратил, чтобы до тебя дозвониться! — А меня ебет? Кто вообще та несчастная девушка? Откуда у тебя, хуйни корявой, столько левых номеров? — А-а, да не знаю, она просто навстречу шла. Я решил, раз с моего номера ты почему-то трубку не берешь, то, может, возьмёшь с другого? А сейчас обеденный перерыв, много кто на улице есть. — То есть… ты, блядь, просто до рандомных людей на улице доебываешься? Ещё и историю какую-то пиздлявую выдумал… у меня даже нет матери, ебанутый. — Я знаю, — легко фыркнул Дазай, которого, как будто, совершенно не ебало, что именно говорил ему Чуя. Он наслаждался самим процессом диалога. — Так где ж ты, мышь полевка? — Да ебет тебя? Там же, где ты меня бросил. На секунду повисает молчание, и этой секунду достаточно, чтобы у Чуи в горле встал ком. — Чуя. — голос Дазая становится серьезнее и тише. — Это выглядит не так, как я имел это в виду. — Ха-а? — Чуя вкладывает в голос столько яда, сколько возможно выразить без «метафизической оболочки». — Неужели? А мне показалось это достаточно однозначным посылом, когда ты бросил меня посреди пляжа одного. Какой там мог быть другой смысл? Забыл меня? — …Нет, — как будто ища слова, возражает Дазай, и в его голосе столько человечности, что это колет под ребра. — Я просто… я не хотел, чтобы так вышло. — Но ты допустил это, — твердо возражает Чуя, сжимая и разжимая кулак. Ногти каждый раз больно впиваются в ладонь. — Ты ушел, и это было твоим решением. Ты бросил меня прямо как… — Да ну тебя, Чуя, что ты несёшь, — перебивает его Дазай, по-человечески нервно и чуточку по-клоунски задорно. — Куда я тебя брошу? Тебе даже блокировка моих аккаунтов не помогла, так неужели ты считаешь, что я могу вдруг резко кинуть тебя? «Ещё раз, блять, повторяю: прекрати верить каждому его слову». «Я чувствую то, как ты расслабляешься от его слов, прекрати, Накахара». — Тогда какая сила погнала тебя прочь от меня после задания? Ты не видел, как меня буквально, блять, оглушили? — Я видел, но… — Дазай ломается, где-то на том конце провода наверняка хмуря свои уебанские, неровные брови. — Просто… это трудно объяснить, я… это так же, как когда ты избегал меня две недели до этого, понимаешь? — О, да, это же равносильные понятия: избегать две недели и бросить на пляже без сознания. — Ну извини! Прости меня, чиби. — в голосе Дазая какая-то смутная горечь, словно эти слова он таил в себе до последнего, хранил, вынашивал за задними зубами, там же, где ядовитые железы, напитывал искренностью, которой у него всегда слишком мало, чтобы выразить за раз. — Не хочу извиняться, когда не могу объяснить причин. Но это… было бы хорошо, если бы я умер в тот день, понимаешь? Не было смысла… ни в чем. Даже в тебе. Глаза Чуи округляются, и он перестает наматывать круги по комнате. В голове темнеет, пустеет, становится зловеще и глухо, и Чуя не может найти в себе силы огрызнуться в ответ. Отреагировать. Он не может обсуждать с Дазаем его тягу к смерти, потому что это серьезная, страшная тема, о которой следует говорить без его вечных уебанских приколов и ужимок. Не по телефону какой-то несчастной, обманутой этим ебливым циркачом. — Чуя? Ты здесь? — Здесь я. — Я что звонил-то… пойдем в ангар техники прямо сейчас? Я могу к твоему дому подойти, я недалеко. — Не надо никуда нахуй подходить. Я… сам прийду. «НУ НЕ-Е-Е-ЕТ» По затылку и ушам гремит горная река осуждения и ненависти, и если бы Арахабаки умел плакать, он бы заплакал. — Отлично, солнце! — тут же активируется какая-то веселая жилка в Дазае. — Тогда у главного входа через полчаса? Помолчав, задним числом обдумывая весь тот пиздец, на который он снова только что подписался, Чуя вздыхает: — Ты такая пиздлявая блядина, Дазай, честное слово. Терпеть тебя не могу. — Давай, целую! Ой, и, конечно, с твоей матерью всё будет хорошо, главное, навести ее в больнице, не избегай ее больше! Слова «да какая же ты мразь, блять, конченная, даун тупорылый» Чуя шипит уже в никуда, так как, судя по возне, телефон Дазай вернул владелице. — Простите, что этот кусок недоумка отнял у вас столько времени. — Нет-нет, ничего, все в порядке, я понимаю. И… простите, что лезу не в свое дело, но… пожалуйста, не кончайте жизнь самоубийством. Что бы не случилось с вашей матерью, она бы хотела, чтобы вы прожили долгую и полноценную жизнь. Под новые раскаты смеха Арахабаки, ненадолго прервавшего свои завывания в стиле «не-е-е-ет», Чуя цедит в трубку «спасибо за совет», сбрасывает и медленно, с упоением сжимает телефон в руке, пока тот не складывается гармошкой.

***

Арахабаки не перестает завывать «не-е-е-ет» даже когда Дазай уже появляется на горизонте, которого Чуя сразу не узнал из-за странного наряда — теперь он не выглядел, как ебаный фрик, а наоборот, производил впечатление обычного подростка. Одергивая рукава растянутого черного лонгслива, Дазай на тонких ногах подковылял к Чуе, солнечно улыбаясь. — Ты пришёл! — снова констатирует он, словно это какое-то невероятное событие, что Чуя выполнил обещание и не поступил, как мразь. «не-е-е-е-е-ет». «Кстати, ты можешь перестать так очевидно и мерзко облизывать его взглядом? Мне становится ещё отвратнее внутри твоей воспалённой головы» Чуя дёргается, резко переводя глаза с чужих остреньких ключиц на шумящие на дороге машины. Огрызается Дазаю в ответ, перекатывая сигарету, даже не уделяя внимания тому, что именно говорит. «не-е-е-е-е-ет». «Нихуя я не облизываю, делать мне нехуй». «Не завирайся. Мне уж не пизди, Накахара». Сжав зубы, Чуя отталкивается от стены, намеренно задевая Дазая плечом и шагая в сторону… в какую-то сторону, ему похуй, ему надо двигаться. — Веди уже, поебота костлявая. «не-е-е-е-е-ет». Словно ожидая сигнала, Дазай тут же прилепился сбоку, а без извечного шуршания плаща ещё и очень тихо, подхватывая Чую под руку, переплетая на ней пальцы, едва ли не всем телом на него заваливаясь. Его цепкие пальцы щекочут локоть через ткань флиски, и Чую накрывает жаром: — Съебался! — от испуга Чуя силой стряхивает Дазая с себя, по инерции применяя гравитацию: Дазай, почему-то, его не обнулял, поэтому от такого удара он влетел в стену переулка, крепко впечатавшись в бетон плечом и головой. Сдавленно вскрикнув, тот на несколько секунд затих. «бля-ядь» Заинтересовавшись обстановкой, Арахабаки прекратил, наконец, завывать и деловито прокомментировал: «Искренне надеюсь, что ты его убил». Прежде, чем Чуя бросился проверять пульс у рухнувшего на землю Дазая, тот пошевелился, издав печальный стон. — Ну я же уже извинился. — Это… пошел нахуй, слова мало что меняют. Это за то, что бросил. И факт извинений не даёт тебе никакого права трогать меня, — с отвращением морщится Чуя, нервно стуча ногой по земле. Он ждёт, пока Дазай немного раздуплится, ворочая туда-сюда шеей и разминая плечо, а потом, не замечая никакого противоречия в своих действиях, он протягивает Дазаю руку: — Живой? Поднимайся. «не-е-е-е-е-ет».

***

Разумеется, Чуя не ждал, что в ангар они попадут через главные двери — это было бы слишком легко и просто даже для такого вертлявого гения, как Дазай. Но и лезть, блядь, через воздуховодную трубу он тоже как-то не планировал. — Тебе не кажется, что в какой-то момент, говоря, что знаешь дорогу, ты немного слишком запизделся? Дазай оборачивается на звук его голоса, ударяется больным плечом о шов трубы, шипит, отворачивается обратно и изможденно стукается лбом в пол, тихонько взвыв, как и Чуя стоя на четвереньках, почти с ним вровень. — А тебе не кажется, что ты слишком дохуя хочешь, когда лезешь в охраняемый объект мафии? — Да, но… В этот момент оба слышат звук извне — они, по предположениям Чуи, болтались где-то под потолком в коридоре, где ещё могли ходить сотрудники мафии, и, видимо, внизу активизировался один из них. Дазай, занесший ногу для следующего движения, застывает на месте, и если Чуе не составляет труда провести пару минут в одном положении, то Дазая почти сразу начинает трясти, как стиральную машинку. Рохля бессильная. Тот начинает медленно опускать колено на пол, и железный лист под ним так же начинает прогибаться, с каждой секундой оттягивая момент, когда с оглушительным грохотом промнется полностью. — Замри, — напряжённо шикает на него Чуя, на что Дазай правда пытается остановиться — но руки у него слабенькие, хиленькие, хуевенькие, так что локти у него почти сразу подгибаются, и он летит носом прямо в пол. Чуя успевает среагировать чисто на инстинктах — хватается рукой за его бедро, с усилием изменяя вес его тела так, чтобы оно не создало шума, потеряв его полностью. Наверное, целую минуту они не шевелятся — Чуя видит только затылок и кончик уха Дазая, который даже в полутьме трубы и сиянии его способности заметно побагровел. Наконец, Чуя решает, что можно двигаться дальше — судя по звукам, охрана ушла. И только тогда Чуя наконец позволяет себе оценить обстановку с другой точки зрения: примерно той, в которой он лапал Дазая за бедро. Удивительно, что Арахабаки все ещё молчал и не пытался свергнуть ведущие Чуины побуждения, чтобы изменить ситуацию хотя бы до той, где Чуя этой рукой ломает Дазаю копчик. — Двигай, — шепчет Чуя, легко переместив ладонь на его поясницу, не удержавшись перед соблазном и выдохнув это прям Дазаю на ухо, едва не коснувшись его губами. Всей ладонью он чувствует дрожь, которая передёрнула Дазая между лопаток и прошла дальше, уходя в колени. «как ахуенно» «Я хотел сказать, как забавно над ним издеваться» Арахабаки зловеще промолчал, и Чуя больше чувствами, чем головой разобрал: «неиспытываймоетерпение». Приблизительно то же сообщил ему Дазай, зло зыркнув на него здоровым глазом, не раскрывая причем рта. Его губы были поджаты в тонкую линию, и Чуя услышал его резкий выдох через нос. Его повело, но Чуя усилием воли отвернулся. — Давай-давай, не тормози, чахлик, — не удержавшись, Чуя несильно шлёпает его ладонью по бедру, подгоняя вперёд и сгоняя багровую дымку способности. Лицо Дазая вытянулось, Чуя, кажется, вообще впервые увидел такой спектр эмоций на его лице, и даже успел слегка пожалеть, что позволил себе так охуеть и обнаглеть. Следом он жалеет об этой вольности ещё сильнее, как только замечает в чужих глазах лукавый блеск, раззадоренный Чуей. Видимо, он только что спровоцировал этим пиздец под именем Дазай-только-дай-мне-повод-Осаму. Когда Дазай, сверкнув коварством и едва ли не мольбой в глазах, всё-таки двинулся дальше, у Чуи в голове прозвучал вкрадчивый и негромкий голос: «внимай: ЕЩЕ РАЗ так делаешь, и твоя жизнь превращается в ад наяву». «Я сделаю ВСЁ, чтобы тебе не захотелось больше открывать глаза по утрам». «У тебя и так это получается, можешь не стараться особо». «Нет, Накахара, ты не понял. Ты сильно пожалеешь, если ещё хоть раз позволишь себе такую выходку». «Какую? Такую?» — Чуя легко, слишком легко визуализирует в голове живое воспоминание: дрожь Дазая на кончиках пальцев, лёгкий шлепок по скользкой ткани брюк, тёмный задор и коварство в чужих блестящих глаз, и его желудок падает вниз, перевернувшись. То ли от возбуждения, то ли от отвращения Арахабаки. (Неприемлемы оба варианта). В задней части черепа медленно поднялся печальный волчий вой: «не-е-е-е-е-ет».

***

«Даже если босс твоей гнилой конторы слепой, глухой и не умеет отличать правую ногу от левой, он это заметит». «Да не ссы, нормально всё будет». «Я не «ссу», я просто констатирую факт того, что тебя и этого клептомана слабоумного прикончат на месте минут через семь». Чтобы не отвечать, Чуя припадает губами к бутылке вина, которую они с Дазаем притащили из лимузина. Дазай действительно не спиздел насчёт всего, что было внутри ангара, и Чуя проносился там минут сорок без остановки, изучая огромными глазами всякие чудеса техники, которым уже не улыбалось выйти на свет. Сначала Дазай пытался успевать за ним, но сдался уже на втором Форде, махнув рукой и садясь на пол, лениво растирая ушибленное много раз плечо. Пока Чуя был в Овцах, они несколько раз устраивали налеты на склады Мафии, но там никогда не было ничего подобного: всякое малогабаритное барахло, которое Чуя вытряхивал с отвращением на лице. Быстро всё поменялось, раз сейчас Чуя сидел на пирсе набережной, распивая с потенциальным исполнителем Мафии бутылку Делавера, с отстранённым видом разглядывая притащенный из ангара пурпурный мотоцикл. Они уже шли на выход, когда Чуя заметил в углу массивную тень, бережно укутанную в балахон. Без особых раздумий он подлетел к ней, перекувырнувшись в воздухе над преграждающей путь Хондой, и сдёрнул защиту. В сиянии его способности гладкий бок Дукати загорелся живым блеском, и у Чуи разом сдавило сердце, отчего вес моментально придавил его к полу, даже чуть сильнее, чем нужно было. Сознание, оглохшее от неожиданности, неумолимо, безостановочно затопило воспоминаниями, от которых грудь стиснуло сильнее. Чуя так и застыл перед тем единственным, что осталось в напоминание о его первым друзьях, с которыми он был на равных. Он, кажется, не моргал, разбито сидя перед мотоциклом на коленях и стараясь не дышать слишком громко. На плечи навалилась горечь, давно растворившая в себе злость и отчаяние, и захотелось спрятаться от этих воспоминаний: лёгких, окрашенных тоской в нежно-золотой, настоящих. Слишком честных для всего, что окружало Чую. «Я могу стереть твои воспоминания о них, если захочешь». Будто со стороны Чуя видит, как один из тех дней, что они провели их компанией вместе, начинает тускнеть, и от сердца словно с силой потянули истончившуюся, но все ещё крепкую нить. — Нет! — тихо выкрикивает Чуя охрипшим голосом и вцепляется в флиску на груди. — Не надо. Не смей. Пол под его коленями хрустнул, покрываясь трещинами, и голова от гравитационного давления начала гудеть. «Моё дело предложить. Если ты собираешься стать тем, кем собираешься, то такие воспоминания будут только отравлять тебе жизнь». Чуя уже подумал над тем, чтобы ответить, но вдруг рядом возник Дазай — удивительно тихий для текущего положения. Он вопросительно протянул Чуе руку, и тот без сомнений отбил костяшками по его ладони. Давление лишней гравитационной силы спало, но Чуя не выпрямился, возвращая глаза к Дукати. Тот словно подмигивал ему алым боком, но, когда Чуя попытался вспомнить голос Альбатроса, у него не вышло. На секунду захотелось никогда не находить этот мотоцикл, но желание не успело оформиться в мысль, сбитое куда более сильным порывом, который, неожиданно для всех в этом ангаре, негромко озвучил Дазай: — Можем забрать его отсюда. — Как ты, блять, себе это представляешь? Его в карман не положишь. — Чуя взбодрился, лихорадочно перебирая варианты как вытащить наружу огромный мотоцикл. — Ну да, он же не ты, — фыркнул Дазай, садясь рядом на пол и прислоняясь спиной к Хонде, через которую он с такими трудом перелез. Чуя оглянулся на него, зло сверкнув глазами из-за плеча. В ответ Дазай только погано улыбнулся. — У тебя есть какое-то предложение, о котором мне стоит знать? — выдохнув и, наконец, расслабив плечи, спрашивает Чуя, позволяя себе расцепить зубы. Флаги не разочаруются в нём — он не один. Утерев губы от вина, Чуя цокает языком и подскакивает с парапета, уверенно залезая на мотоцикл. Обхватывает ручки, сразу задевая пальцами передний тормоз, и пытается вспомнить, как Альбатрос учил его сидеть за рулём. Что-то типа прямой спины и пятки над сцеплением. «Я пророчил тебе более красивую смерть, чем разбиться на железной хламиде. Это будет очень жалкой смертью» «Ой, да заткнись ты» — Знаешь, это очень глупый способ стать инвалидом, — задумчиво говорит Дазай, откладывая Чуин телефон с включенной игрой и подпирая подбородок ладонью, упираясь локтем в колено. — Тебя забыл спросить, — Чуя фыркает, утирая ладони. Оглядывает мотоцикл и по памяти заводит его. От резкого звука Дазай вздрагивает и щурится, внимательней наблюдая за Чуей. — Разъебешься. — Ниху- Видимо, из-за резко брошенного сцепления мотоцикл взревел и дернулся вперёд, с рычанием вгрызаясь в асфальт. Руки впились в тормоза на руле, Дукати захрипел, давясь гравием, и серый асфальт неожиданно оказался прямо перед лицом. «Повторюсь: это самая жалкая и позорная смерть из всего обилия, что я видел». «Да не сдох я ещё, херня ты, блять, ворчливая, успокойся» Лёжа на спине, раскинув руки в стороны, Чуя вздыхает, не торопясь шевелиться: вдруг сломал себе что-нибудь? Пальцы на правой руке дёргал нервный тик. — Я вино допиваю тогда, да? «Вот сука». Раскрыв глаза, Чуя сосредоточенно смотрит в высокое вечернее небо, прежде чем поднимается, одновременно выравнивая мотоцикл. Оказывается, пролетел он метра три с начальной точки. Дазай с безразличным лицом, закинув руки за спину, вышагивал по парапету, смотря сверху вниз. Показав ему фак, Чуя разворачивает монстра в обратную сторону и снова залезает, примеряясь к седлу. «Остановись, а? Ещё не поздно. Ты можешь представить, как неприятно существовать в сознании фарша? Ещё и рыжего фарша, это же вообще-» «Вот это проблема у тебя, бедного, пиздец, конечно, не поспоришь». «Очевидно, проблема, когда вместо оболочки остаётся перемолотая начинка с оборванными нейронными связями» Чуя махнул головой, жмурясь и представляя себе тот самый фарш, но кишащий насекомыми. Помогает плохо, но Арахабаки становится тише. — Представь, какие ущербные у тебя будут похороны, — Дазай наконец доплыл по своей жердочке до Чуи и теперь стоял против солнца, сверкая единственным глазом. — Мало того, что гроб маленький, так ещё и причина смерти абсолютно бестолковая: «проехал два метра на спизженном у Портовой Мафии мотоцикле и умер» — Да? А прикинь, насколько уебанским будет твое надгробие: «пытался убить себя допиздалион раз, но был сбит нахуй мотоциклом, проехавшим два метра». Чуя снова заводит Дукати и теперь крепко держит ногу на сцеплении, всматриваясь вперёд, прикидывая, куда дергать руль в случае ЧП. «Поворачивай сразу налево. Утонуть на мотоцикле звучит ещё более позорно и бездарно, но это будет хотя бы уникально». «Тебя спросить забыл». «У утопленника больше шансов, чем у размазанного по асфальту. Постарайся приложить усилия, чтобы не прервать свое существование раньше-» — Рот ставлю, что ты даже до конца набережки не доедешь. «Не доезжай. Заклинаю тебя, не доезжай. Разбейся. Сломай зажигание. Нам не нужен его грязный шлюший рот». Хмыкнув, Чуя оборачивается на Дазая, опирающегося локтями на высокий парапет, смотрящего исподлобья. «Хищник в засаде, ебать, не иначе. Только футболки с пастью росомахи не хватает». «Длинных рукавов на узле ему не хватает». — Сдался мне твой рот. — Чуя заводит мотоцикл и прислушивается к ровному рыку мотора. — Меняй ставку, пока не поздно, я хочу быть в плюсе по итогу этих уебанских соревнований. — А чем тебя мой рот не устраивает? Кто ты? Гомофоб? Чуя с отвращением смотрит на Дазая и поводит плечами. — В твоём случае — да. Мотоцикл дёргается с места, и Чуя пригнулся к рулю, как его учил Альбатрос. В спину едва различимо прилетело: — Зря от моего рта отказываешься! Ты можешь с ним столько всего сделать! «Да, порвать, например». Загривок трут громоподобным смешком. «Руками, да?» Чуя не отвечает, сосредоточившись на дороге, криво усмехнувшись, но край сознания всё равно затрагивает воображаемой картинкой. «Руками же, да?» «Накахара». «Накахара!» Чуя спешивается в двух метрах от конца набережки и отряхивает руки, оглядываясь на Дазая. Его весело скачущая по асфальту фигурка лишний раз напомнила Чуе, почему спорить с Дазаем — хуевая идея.

***

Под конец дня терпеть это становится невыносимо. Они шли в сторону Чуиного дома (Дазай живёт там же, просто чу-уть поодаль, правда-правда), Чуя вел мотоцикл подле себя, подлетая на каждом шаге примерно на тридцать сантиметров выше, чем ему положено. (Потому что бензин имеет свойство заканчиваться, а Чуя же никогда никого не слушает, да?). Дазай что-то увлеченно рассказывал ему о том, почему быть его собакой для Чуи самый оптимальный вариант. Честно — Чуе надоело его бить, это не помогало, а драться по-серьезному мешал мотоцикл и то, что Дазай держался за его локоть. — Просто представь: назови я тебя своим кроликом или черепахой, тебе пришлось бы придумывать клетку. Метафорическую. Хотя, кто знает, может- — Ты можешь захлопнуть ебальник хотя бы на две секунды? — раздражённо перебил его Чуя, резко останавливаясь. Они шли вдоль набережной почти в одиночестве. — У меня уши сохнут от этой хуеты, честно. Не можешь найти адекватную тему для разговора без твоих сомнительных смехуечков и ебанутых наглухо фетишей, пошел от меня на хуй резиновый. — Да уж, тебя слушать намного приятнее, согласен, — ядовито шипит Дазай, щуря глаза, и Чуя ставит мотоцикл на подножку. — Остроумие так и блещет из всех щелей, смотри, как бы не просыпалось. Отряхнув руки, Чуя поворачивается к Дазаю всем корпусом, но все ещё не смотрит на него: знает, что затянет мгновенно, глубоко и страшно. От Дазая веяло чем-то инфернальным, замогильным, и Чуе каждый раз приходилось перебарывать себя, чтобы выдержать его взгляд. Это было похоже на погружение в ледяное озеро посреди ночи: задерживаешь дыхание и добровольно ныряешь в льдистую мглу, молясь, чтобы на дне не было железных штырьев. Чуя знает, что они есть: вся душа Дазая изорвана ими. Не так, как плюшевая подушечка иголками для шитья, а как земля, где прошла кровавая бойня, истыкана остывшими мечами и кольями. И каждый из них вырастил лезвие вверх, к черному небу, поджидая жертв, которых заманят на их оскал. — Ты сейчас зубы будешь в ладошку собирать, — сообщает Чуя и всё-таки совершает эту ошибку. Поднимает взгляд, упирая его точно в чужой черный глаз. С надменной, поколотой усмешкой Дазай склоняется к нему, совсем чуть-чуть, незаметно сгорбив плечи, но Чуе этого достаточно, чтобы в его сухой хворост плеснули бензина. Он шумно выдыхает воздух носом, как ебучий огнедышащий дракон, прямо Дазаю на губы, не отрывая злого взгляда от его глаз и н е ш е в е л я с ь. Чуя видит в глазах Дазая слишком много. Слишком много, чтобы прекратить это. — Бесишься. — констатирует Дазай с ехидным, чернющим взглядом, довольный до бессильной ярости, и Чуя как будто даже видит ту траекторию, по которой Дазай швырнул горящую головешку прямо в кучу хвороста. Рыкнув, Чуя хватает его за плечо, дёргает на себя, наклоняя голову вправо, и рывком впивается в его изломанные в усмешке губы. К закату взвилась вспышка пламени, расходясь в пожар, пожирающий всё на пути. Впиваясь по-хищнически, по-злому, он кусает Дазая почти поперек нижней губы, сильно и больно. Дазай заныл, но вместо того, чтобы отстраниться, прильнул ближе, всем телом, наваливаясь на Чую. Крепко сжимая его плечо, второй рукой Чуя вцепляется в длинную шею, царапает ногтями слой бинтов на ней, зло тянет за жесткие пряди, чтобы до вскрика, до укуса. Обе руки Дазая на его груди, он сжал кулаки вокруг шнурков Чуиной флиски, подтягивая его за них к себе наверх. Они сплетаются, борются, жмутся друг к другу. Дазай ложится на него сверху, и Чуе приходится откинуться назад, отставляя ногу, чтобы не снести мотоцикл. Он чувствует, как Дазая колотит. Сначала это кажется заводящим, но очень быстро к банальному неудобству от стучащих друг об друга зубов примешивается неизбежное, блядское волнение. Чуя пытается отцепить его от себя, хватается рукой за шкирку его старого лонгслива, оттягивая его от себя на расстояние вытянутой руки. Удивительно, но Дазай оказал сопротивление: он с каким-то отчаянным звуком вцепился в Чую обеими руками, больно стискивая пальцы, и чем сильнее Чуя тянул его от себя, тем озлобленнее Дазай цеплялся за него и его толстовку, когтями впившись под кожу. Только не орал, как бездомный охрипший кот. — Да что ж ты, сука, липкий такой. Сдавшись, Чуя выпускает его лонгслив на спине, осознав, что ему никак не отодрать Осаму от себя, и по инерции Дазай с силой влетает в него, прижимаясь так близко, что Чуе на секунду становится тяжело дышать. От такого неожиданного налёта вкупе с отсутствием способности Чуя покачнулся на ногах, Дазай стиснул его под руками, мажа мокрыми губами по лицу, и спустя долгое страшное мгновение спина Чуи врезалась в асфальт. Из груди выбило весь воздух, и на панике от ощущения, что он вот-вот по-настоящему задохнётся нахуй, Чуя отворачивает голову в сторону, прижимаясь щекой к земле, подставляя скулу под агрессивные поцелуи Осаму. — Пиздец ты пиранья, нахуй, Осаму, держи себя в руках. От его губ с чавкающим звуком отстраняются, и Дазай, сидящий на его животе, все ещё обнимающий его, вдруг подаётся корпусом вперёд параллельно земле, зловеще нависая над Чуей и закрывая ему небо. — Как ты меня… — Дазай не договаривает, сглатывая и переводя сбившееся дыхание, его широко распахнутый глаз кажется чуть ли не испуганным, и Чую прошибает током, прямо по всем отбитым об асфальт местам, начиная от загривка. «Блять. Блять. Блять». Он не даёт Дазаю закончить вопрос, поднявшись на локтях и буквально заткнув его рот своим. Он давит на его затылок рукой до тех пор, пока Дазай не сдается под его напором. То есть, секунды полторы, не больше. Они… Чуя не готов к этому разговору.

***

Они доходят до дома уставшие, с одеждой в пыли и ржавчине от никому ненужных машин, а Чуя ещё персонально в машинном масле — кто же мог знать, что вертолетам заливают какую-то жидкость в месте крепления лопастей. Все ещё держа в голове причины, по которым он ни за что доверяет Дазаю, хотя обида уже и остыла, Чуя всё-таки не пускает его в квартиру. «Это что, рациональные, адекватные с точки зрения логики, поступки? Не похоже на тебя, Накахара» Арахабаки вроде как дулся — на что конкретно, уже не разберешь, ему даже повода давать не надо было — он всегда находил его сам. «Согласен, непохоже, обычно я не общаюсь со старым ёбнутым идолом в своей башке». «Я не идол» «Я ебал» «Да, я видел. Ты поэтому не пустил уродца внутрь? Боялся, что лицо тебе сожрет, как бешеная собака? Он так уж просился, весь изнылся, застрелить уже было легче» «Застрелить всегда легче» — отрезает Чуя и сразу же думает о хрусте песка на зубах, до гримасы на лице, чтобы Арахабаки умолк. Чуя с трудом может обдумывать ответ даже без мнения со стороны, а когда сумбур чувств и раздумий приходится выносить на судейство такого циничного двухтысячелетнего утырка, всякая мотивация думать вообще пропадает. Почему он не может быть губкой? «Согласен, будь ты губкой, проблем было бы меньше. Вряд ли этому клещу, больному энцифалитом, захотелось бы облизывать губку. Хотя, кто знает…» Чуя немножко ненавидит свое богатое воображение. В погоне за тем, чтобы отвлечься, Чуя до глубокой ночи сидит, обмотавшись одеялом, читая всю доступную информацию о Дукати, что когда-либо кто-то имел неосторожность выгрузить в интернет. Если уметь сильно сосредоточиться, Арахабаки переставало быть слышно. Такой метод был куда сложнее, чем просто представить себе пару глотков из ржавой лужи у подъезда. Но Чуя же не долбоеб портить свое положение ещё сильнее. Он откладывает телефон только когда он разряжается. Перекатившись на живот, ещё минут десять тратит на то, чтобы попытаться поставить его на зарядку без помощи рук. С помощью гравитации. В итоге, чуть не расплющив телефон, он бросает это занятие, подсоединяя шнур вручную. Арахабаки спизданул что-то ехидное, но у Чуи не было никакого настроения с ним цапаться. Уставившись в темный потолок, перестав ворочаться, Чуя замирает. Прислушивается. «Если я снова пущу его к себе — это станет концом. Он поселится у меня в доме и хуй я его когда-нибудь выгоню, я это чувствую. Впитается нахуй в обои и срастется с гарнитуром, отвечаю. Неприкосновенность моей квартиры — последний рубеж, который мы… который он ещё не преодолел, и я не хочу пособничать ему в этом деле». «Это просто отвратительно. Ты ещё большее ничтожество, чем я предполагал. Подумать только, ты ЗНАЕШЬ, что этот рыжий таракан пролезет к тебе по водосточным трубам, и ты все равно позволяешь этому случиться. Это все ещё ТВОЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ». «За рыжего таракана и по ебалу получить можно». «Попробуй». Зажмурившись, Чуя представляет Арахабаки — не в человеческой форме, не заслужил, но в виде какого-то полусгустка-полудракона, подобие отрывочных рассказов Рембо и собственных ощущений, и такого бить становится жалко, поэтому, не слушая обиженный гул возмущения, Чуя быстренько воскрешает в памяти какого-то политика, баннер с которым весь вечер мозолил ему глаза с экрана ноутбука. Кажется, он видел его даже на улице, как раз на стенде на набережной, где они с Дазаем от души повалялись на земле под колесами мотоцикла. Это морщинистое, но молодое улыбчивое ебло знатно Чуе остопиздело. «С какого такого хуя я выгляжу ВОТ ТАК?» Вместо ответа, Чуя представляет, как заезжает кулаком прямо в плоский еблет, который, отождествленный с личностью Арахабаки, почему-то стал кирпичного цвета и заимел кислое выражение морды; и даже старательно визуализирует дальность его полета. «Ты просто ужасен. Отвратителен. Неисправим. Безнадёжен. Ничтожен. Противен». «И губка ещё» Становится тихо-тихо. Чуе, может, кажется, но, похоже, он слышал, как Арахабаки сплюнул. «Да куда тут сплевывать, и так уже всё загажено». Чуя визуализирует въебывание по депутатскому лицу во второй раз, теперь со спецэффектами.