Неожиданный визит

Летние каникулы обернулись для Ники неожиданным визитом Эрика, и всё могло бы быть прекрасно, если бы не роковая ошибка Клозе, развязавшая бурю с Хэммиком. В сердце Хэммика зрела обида: его возлюбленный, вместо того чтобы наслаждаться их воссоединением, утопал в работе. Нет, он не был эгоистом, понимал стремление Эрика к новой должности, его усердие. Но порой казалось, что Эрик одержим не работой, а призрачной любовницей, которой не существовало. И этот незримый третий участник отравлял их отношения, превращая их в мучительный любовный треугольник. — Ты ведь не эгоист, — говорил себе Хэммик, и тем больше усиливалась внутри него обида. Он понимал стремление Эрика к новой должности, его усердие. Но порой казалось, что Эрик одержим не работой, а призрачной любовницей, не имеющей лица. Этот незримый третий участник отравлял их отношения, превращая их в мучительный любовный треугольник. Хэммик с трудом сдерживал рвущиеся наружу слова упрека. В горле стоял ком обиды, сдавливающий дыхание, и Ники чувствовал, как эта боль распирает его изнутри. Он помнил каждое мгновение, когда Эрик, погруженный в работу, игнорировал его присутствие. Где был он, Ники, в эти моменты? Превратился ли в тень, в предмет интерьера, в нечто само собой разумеющееся? Страх сжимал сердце: что, если Эрик, обернувшись, увидит лишь пепелище вместо теплого домашнего очага, что, если их счастье превратится в пыль. Ники смотрел на Эрика, и сердце его разрывалось от противоречивых чувств. Любовь, нежность, обида – все смешалось в болезненный клубок. Он видел усталость в глазах Эрика, его стремление к лучшему, но эта одержимость работой выжигала между ними мосты. Неужели Эрик не понимал, что самое ценное уже рядом, что Ники готов поддержать его во всем, лишь бы чувствовать себя нужным, любимым? Слова застревали в горле острыми оскоками, резали изнутри. Как объяснить Эрику, что его молчаливое присутствие обжигает сильнее любой ссоры? Как донести, что тишина, звенящая лишь от стука клавиш, оглушает больнее самой яростной брани? Ники боялся, что это невысказанное обвинение, словно разъедающая кислота, пропитает их отношения, оставив после себя лишь пепел воспоминаний. И, в сущности, Хэммик был прав: эта буря рано или поздно должна была разразиться, хотя Ники всей душой мечтал, чтобы гроза миновала их мир навсегда. Всё началось с утренней нежности: мимоленый поцелуй в щеку, шепот "доброе утро", привычные водные процедуры, колдовство над завтраком. Ничего не предвещало бури, день казался сотканным из обыденности и тепла. Но эта хрупкая идиллия рухнула в одно мгновение, когда телефон Клозе разразился трелью звонка – коллега умолял перепроверить отчет. И он, не раздумывая, согласился. В этот миг, словно перетянутая струна, лопнуло терпение Ники, затопив его волной бессилия. – Эрик, – прошептал он, подходя к парню, поглощенному светом монитора, – нам нужно поговорить. – Дай мне всего пару минут, солнце. Закончу проверку, и мы обязательно поговорим, – ответил Клозе, не отрывая взгляда от экрана, словно боялся упустить что-то важное. – Конечно, подождет, – сдавленно выдохнул Ники, в его голосе зазвенели осколки обиды. – Подождет наше время, наши мечты, наши отношения… Да я могу подождать всего, чего ты только захочешь! Ядовитая ирония застряла в горле, и он продолжил, сдерживая рвущиеся наружу эмоции: – Ники, что случилось, мой хороший? – наконец оторвавшись от компьютера, спросил Клозе, в его голосе промелькнула тревога. – Он еще и спрашивает… – пронеслось в голове у Ники, понимая, что плотину уже не удержать. – Ты случился, и твоя проклятая работа! Мы и так видимся как украденные мгновения, а вместо того, чтобы насладиться отпуском вместе, ты круглосуточно тонешь в этих отчетах! – Не говори глупостей, Ники. Эта работа дает нам многое, – попытался успокоить его Клозе, поднимаясь и делая шаг навстречу, но Ники отшатнулся, словно от удара, от прикосновения к чему-то чужому и холодному. – О да, и что же именно? – саркастично процедил Ники, испытывая на прочность последние остатки терпения. – Единственное, что твоя работа делает, – забирает тебя у меня, вырывает из моего сердца! – Если бы кто-то не сбежал за тысячу километров из Германии… всё могло бы быть иначе. – Слова, произнесенные с легким упреком, стали той самой искрой, что воспламенила давно тлеющий пожар. – Значит, я во всем виноват?! Да пошел ты к черту, Эрик, со своей работой! Я ухожу! – выкрикнул Ники, чувствуя, как каждое слово бьет под дых, как осколок разбитого зеркала. Он развернулся и бросился к двери, не в силах больше выносить этот ад. – Ники, стой! – крикнул Эрик ему в спину, но в этот момент телефон снова пронзил тишину звонком, прерывая его отчаянную попытку остановить уходящую любовь. – Вот и доказательство. Беги, спасай своих драгоценных коллег, иначе они задохнутся без тебя! – пронеслось в голове у Ники, и он захлопнул дверь, отрезая себя от всего, что когда-то было важным. Эрик застыл, как громом пораженный, наблюдая, как рушится его мир, не зная, как собрать его осколки. Ники шел в общежитие, словно раненый зверь, ярость и обида клокотали в нем, обжигая изнутри. Там, где прежде цвела любовь, теперь зияла выжженная пустыня, пропитанная горечью предательства и леденящим душу непониманием. Каждый шаг отмерял расстояние не только до общежития, но и до Эрика, и сердце сжималось от ужасающей мысли о безвозвратно сломанных отношениях. Войдя в общежитие, Хэммик меньше всего хотел видеть чьи-либо лица и изливать на кого-то свою боль, но, казалось, судьба решила иначе. Едва переступив порог, он столкнулся со всеми, кого только можно было представить. – Ник, все хорошо? – с тревогой спросила Рене, заметив его подавленное состояние. – Все замечательно, – сквозь зубы процедил Ники, стараясь не сорваться. – О, Ники, разве ты не должен быть с Эриком? – поинтересовался Мэтт, выходя из комнаты девушек. – Да пошел он к черту! – резко отрезал Хэммик, прожигая взглядом парня. – Вы поссорились? – мягко уточнила Рене, пытаясь разрядить обстановку. – А вас это волнует? – огрызнулся Ники, не в силах сдержаться. – Воу, ты чего? Что у вас случилось? – попытался сгладить острые углы Бойд. – Да расстались мы, блять! А теперь прошу всех отъебаться от меня! – взорвался Ники, и, хлопнув дверью своей комнаты, поверг всех в оцепенение своим заявлением. За дверью комнаты воцарилась тишина, словно громом пораженная. Слова Ники эхом отдавались в воздухе, наполняя коридор тягучим чувством неловкости и сочувствия. Рене, с материнской нежностью во взгляде, переглянулась с Мэттом и некоторых из Лисов которые присутствовали в этот момент в комнате. В их глазах читалась смесь растерянности и искренней обеспокоенности за друга. В комнате же Ники рухнул на кровать, лицо уткнулось в подушку. Ярость постепенно отступала, обнажая зияющую пустоту. Слезы, горячие и жгучие, текли по щекам, увлажняя ткань. Боль, словно острые осколки, впивалась в сердце, напоминая о каждой минуте, проведенной с Эриком, о каждом слове, каждом прикосновении. Все казалось таким нереальным, словно кошмар, от которого невозможно проснуться. Сквозь пелену слез Ники вспоминал их первую встречу, неуклюжие ухаживания, робкие признания. Как они строили планы на будущее, мечтали о совместной жизни, клялись в вечной любви. И вот, все это разбилось вдребезги, оставив после себя лишь обломки надежд и горький привкус разочарования. Рене, не выдержав тишины, тихонько постучала в дверь.  – Ник, можно войти? – прозвучал ее мягкий голос. Она знала, что сейчас ему нужна не критика и не советы, а простое человеческое тепло и понимание. Ей хотелось обнять его, прижать к себе и сказать, что все обязательно наладится, что боль утихнет, а на смену ей придет светлая грусть и новые надежды. Мэтт стояли поодаль, чувствуя себя беспмощными. Он не знал, что сказать, как поддержать друга в этот трудный момент. Лишь молчаливая солидарность связывала их в этот вечер, наполненный скорбью и отчаянием. Они были готовы быть рядом, когда Ник откроется и захочет поделиться своей болью. Из комнаты не последовало ответа, лишь приглушенные всхлипы доносились сквозь тонкую дверь. Рене, не дожидаясь приглашения, осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Комната была погружена в полумрак, лишь слабый свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы. На кровати, свернувшись калачиком, лежал Ник, его тело содрогалось в беззвучных рыданиях. Рене тихонько присела на край кровати и нежно провела рукой по его волосам. – Мне так жаль, Ник, – прошептала она, стараясь передать всю глубину своего сочувствия. – Я знаю, что сейчас тебе очень больно. Ники не ответил, лишь крепче зарылся лицом в подушку. Рене продолжала гладить его волосы, позволяя ему выплакаться, выплеснуть всю свою боль и отчаяние. Она знала, что слова сейчас бессильны, что ему нужно просто почувствовать, что он не один, что есть кто-то, кто готов разделить его страдания. Спустя какое-то время рыдания Ники стали стихать, дыхание выровнялось. Он медленно поднял голову и посмотрел на Рене заплаканными глазами. В них читалась такая боль и уязвимость, что у Рене сжалось сердце. Она обняла его крепко-крепко, прижимая к себе, словно стараясь впитать в себя часть его страданий. – Все будет хорошо, Ник, – прошептала она, чувствуя, как он дрожит в ее объятиях. – Я знаю, сейчас тебе так не кажется, но поверь мне, время лечит. Ты сильный, ты справишься. Мы все будем рядом с тобой. – а может я не хочу быть сильным? Может я устал уже быть им – невзначай спросил Ники у Рене  Рене отстранилась, заглянула Нику в глаза. В них плескалось отчаяние, неприкрытая усталость от необходимости держать удар, быть опорой для других. Она видела эту боль, эту изматывающую необходимость казаться сильным даже тогда, когда душа кричит от ран. – Ник, – прошептала она, вновь прижимая его к себе. – Не нужно быть сильным сейчас. Не нужно притворяться. Ты можешь быть уязвимым, сломленным, каким угодно. Сейчас ты можешь позволить себе просто чувствовать. Чувствовать всю боль, всю потерю, весь гнев… Все, что тебя перепоняет. Мы будем рядом. Мэтт, словно почувствовав перемену, шагнул ближе. Его обычно сдержанное лицо сейчас выражало искреннее сочувствие. Он опустился на корточки рядом с кроватью и положил руку на плечо Нику. – Мы здесь, брат, – прошептал он, словно давая клятву. – Всегда будем. Что бы ни случилось, как бы ты себя ни чувствовал, мы не оставим тебя. Никогда. И, кто знает, может, еще все наладится… – Ага, если только он оторвется от своей чертовой работы и хоть немного времени уделит мне, – хрипло отозвался Хэммик, постепенно успокаиваясь. – Вы из-за этого поссорились? – с участием спросила Уокер. – Можно и так сказать, – устало ответил Ник. – Этот взрыв назревал давно. И это уже не первый раз. Тишина снова опустилась в комнате, но теперь она звучала иначе – не как гнетущая пустота, а как безмолвное объятие, полное сочувствия и понимания. Ник закрыл глаза, и слезы вновь покатились по щекам, но в этот раз в их глубине плескалось не только отчаяние. Там, словно робкий огонёк, мерцала надежда – слабая, хрупкая, но такая необходимая надежда на то, что он не один в своей боли. Что есть люди, которые любят его не за силу и достижения, а за саму его суть, со всеми слабостями и уязвимостями. И что этой любви, быть может, хватит, чтобы выстоять. Спустя время буря в душе Ники стихла, оставив после себя лишь тихий шёпот благодарности. Он взглянул на двух людей, всё это время остававшихся рядом, и вдруг вспомнил о других, ждущих в общежитии. – Многие слышали этот разговор? – с тревогой спросил Ник. – Не так много, только мы с Рене и Марисой, – тихо ответил Мэтт. – Но мне кажется, что и остальным нужно будет узнать… когда-нибудь. – Нет, точно нет, – после недолгого молчания твердо сказал Ник. – Во всяком случае, не сейчас. – Хорошо, мы никому не скажем, – Рене опередила Бойда, не дав ему даже открыть рот. В ее голосе звучала непоколебимая решимость, пропитанная нежностью и заботой. Волна облегчения, зыбкая и долгожданная, окатила Ника с головы до ног. Ему отчаянно требовалась эта тишина, этот невидимый кокон, защищающий от любопытных, а возможно, и осуждающих взглядов. Он был обнажен своей болью, слишком уязвим для этого. Еще не сейчас. Ему необходимо время, чтобы залечить кровоточащие раны, чтобы принять решение, которое перевернет его мир. Собрав остатки сил, он медленно поднялся, чувствуя, как предательски дрожат ноги. Мэтт и Рене, словно ангелы-хранители, тут же оказались рядом, бережно подхватывая его под руки. В этом простом жесте сквозила такая неподдельная забота, такая безусловная, всепрощающая любовь, что у Ника вновь болезненно защемило сердце. Как же несказанно ему повезло с этими людьми, ставшими его семьей! Их уход из комнаты прозвучал не хлопком двери, а похоронным звоном в его душе. Каждый шаг отдавался гулким эхом в ратревоженном сознании. Мысли, словно стая воронов, кружили в голове, терзая сердце ледяными когтями сомнений: о будущем, о верности принятого решения, о тернистом пути, что ждет впереди. В этой мрачной пучине переживаний Хэммик не заметил, как сумерки окутали общежитие, как вернулись остальные лисы. Рене и Мэтт, знавшие о его состоянии, хранили молчаливое сочувствие, а взгляды остальных, полные любопытства, словно ощупывали его непривычную тишину. Вопрос о том, что произошло, повис в воздухе, словно невысказанная тревога, откладываясь до вечернего киномарафона. – Ник? С тобой все в порядке? Ты сегодня сам не свой, – Элисон, выбирая фильм, не выдержала и нарушила гнетущую тишину, но тут же наткнулась на встревоженные взгляды Рене и Мэтта, полные невысказанной жалости. – Все хорошо, – тихо ответил Ник, пытаясь изобразить беззаботность и разделить с Кевином выбор фильма, но фальшь отравляла каждое слово. – А разве ты не должен быть с Эриком? – неосторожно бросил Дэй, и Ник вздрогнул, словно от удара ножом в самое сердце, обнажая кровоточащую рану. – Так, мы смотрим фильм или устраиваем допрос с пристрастием? – Мэтт попытался разрядить обстановку, отвлечь внимание от назревающей бури. – Вы смотрите на него так, словно случилось что-то ужасное, – тихо проговорила Кейтлин, и многие согласно закивали, чувствуя тяжесть его невысказанной боли. – Вас так сильно волнует моя жизнь, что вы лезете в самое сердце? – с горечью и раздражением спросил Ник, бросив быстрый, полный отчаяния взгляд на друзей и тут же утонул в еще более встревоженном, полном нежности взгляде Рене. – У вас что-то случилось? – Аарон, обычно сторонившийся чужих проблем, не выдержал и задал прямой вопрос, чувствуя, как тревога за кузена сжимает его собственное сердце. – Мне кажется, лезть в чужую душу – это бесчеловечно, – тихо напомнила Рене, пытаясь защитить Ника от невольного вторжения. – Вы поссорились? – как-то проницательно, с болью за друга в голосе, уточнил Нил. Молчание Ники стало самым красноречивым ответом. Он опустил взгляд, не в силах выдержать сочувствующие взгляды. Да, они поссорились. И эта ссора разделила его жизнь на "до" и "после". Слова Эрика, словно осколки стекла, до сих пор вонзались в его душу, причиняя нестерпимую боль. Он чувствовал себя преданным, опустошенным, потерянным. Как будто его мир, который он так тщательно строил, рухнул в одно мгновение, оставив после себя лишь руины и пепел. – Не нужно ничего рассказывать, если не хочешь, – мягко проговорил Нил, присаживаясь рядом с Ником и кладя руку ему на плечо. Этот жест был полон понимания и поддержки, и Ник почувствовал, как по щеке скатилась предательская слеза. Он попытался сдержать рыдания, но боль оказалась слишком сильной. – Все в порядке, Ник, мы здесь, – прошептала Рене, обнимая его за плечи. Ее прикосновение было теплым и успокаивающим, словно луч света в кромешной тьме. Ник уткнулся лицом в ее плечо, позволяя слезам свободно течь. Он знал, что в этот момент он не один. Рене, Нил, Мэтт – они были его семьей, его опорой, его убежищем. Остальные лисы, словно единый организм, замерли, чувствуя боль Ника, словно она пронзала их собственные сердца. Невидимые нити дружбы и сострадания связывали их в этот момент, делая каждое страдание общим. Слова казались бессмысленными перед лицом такой глубокой печали – лишь тепло присутствия, безмолвная поддержка, были способны хоть немного облегчить его муки. Напряжение удалось разрядить просмотром фильма, словно стараясь похоронить случившееся под слоем развлечения. Но на следующее утро на пороге появился Клозе, встреченный настороженными, полными укора взглядами. Хэммик, уступив настойчивой просьбе поговорить, вышел в коридор, где повисло густое, невыносимое молчание. За дверью, словно хищники, затаились остальные, готовые к любому исходу этой встречи. – Ну и? Пришёл молчать или всё-таки выльешь то, что накопилось? – не выдержал Ник, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. – Поговорить… Ники, я сорвался, не подумав, и теперь грызу себя за каждое слово. Но и ты сморозил чушь… – Эрик запнулся, прерванный горьким смехом. – Чушь? Значит, когда ты, словно одержимый, живёшь работой 24/7, и всё, что я слышу – это: "Ники, подожди, я занят, не мешай, у меня работа…" – это чушь?! – в голосе Хэммика звучала обида, копившаяся днями. – Ладно, я признаю, я слишком увяз в работе. Но и ты не святой! Забыл наш первый год отношений на расстоянии? Ты тогда жил только близнецами, забывая даже о себе! – Клозе тоже не собирался отступать. – То есть я должен был бросить их на произвол судьбы?! Ты это хочешь сказать?! – вскричал Ник, его глаза метали молнии. – Не перекручивай! Я не это имел в виду! – запаниковал Эрик, пытаясь усмирить разбушевавшуюся стихию. – Ник, послушай… – Нет, это ты послушай! Хочешь строить отношения – научись, чёрт возьми, разделять своё время! Ты громче всех кричал, что хочешь со мной семью! Но если семейная жизнь с тобой будет такой, как эти последние дни, то она мне на хрен не нужна! Научись разделять семью и работу! Не научишься – иди к чёрту, спи со своей работой! – выпалил Ник, его голос звенел от гнева. – А про близнецов даже не смей заикаться! – Значит, ты ставишь мне ультиматум?! – вскипел Эрик. – Ах, вот как?! Ну, хорошо, тогда давай я тоже поставлю условия! Прекрати выносить мне мозг и бесить меня! Я пытался быть понимающим, но, видимо, не судьба! – Понимающим? Понимающим, говоришь? Спасибо, блять! Да я прошу всего лишь, чтобы ты занимался своей чёртовой работой в рабочее время! – Ник отчаянно пытался достучаться до него. – Николас Эстебан Хэммик! А теперь заткнись и прекрати вести себя, как истеричка! – рявкнул Эрик, заставив Ника замолчать, прожигая его взглядом. – Да, я хочу построить с тобой чёртову семью! И для этого мне сейчас нужно пахать, как проклятому! И если ты сейчас скажешь, что тебе это не нужно, я тебя ударю! Эти слова стали роковыми. Семья Ника не выдержала. – Он что, блять, сделает?! У него там запасная жизнь, что ли?! – прорычал Аарон, готовый вышвырнуть зарвавшегося парня кузена вон. – Тише ты, дай дослушать, – прошептала Элисон, нахмурившись. За дверью многие упустили часть разговора, но услышали последние слова Эрика. – Ники, я серьёзно, заканчивай этот спектакль! Давай попробуем нормально, как ты этого и хотел! Я не хочу терять тебя из-за этой глупой ссоры… – голос Эрика звучал умоляюще, он пытался удержать от падения свою любимую фурию. – Хорошо, но если ты ещё хоть раз заикнёшься о работе во время своего выходного или отпуска, я развернусь и уйду от тебя! А если ты ещё хоть слово скажешь про мою семью, я тебя просто убью! – прошипел Ник. В ответ он услышал радостное: "Хорошо, договорились!" – О, господи, какой же ты придурок, – пробормотал Ник, чувствуя, как гнев отступает, сменяясь усталой любовью. Словно вынырнув из кошмара, Ник почувствовал, как тело обмякло, а ярость растворилась в облегчении. Слова Эрика, резкие и болезненные, все же несли в себе надежду на примирение, на возможность сохранить то, что было так дорого. Любовь, словно хрупкий росток, пробивалась сквозь залежи обид и непонимания. За дверью выдохнули с облегчением. Напряжение спало, но в воздухе еще висела тревога. Элисон прикрыла глаза, чувствуя, как чужая боль отзывается в ее собственном сердце. Она знала, как сложно сохранить любовь, когда жизнь испытывает на прочность, когда собственные амбиции и страхи заслоняют самое важное. Когда Ники и Эрик вошли обратно, их лица были уставшими, но в глазах читалось примирение. Ники обвел взглядом свою семью, чувствуя их поддержку и любовь. Он мягко улыбнувшись своей семье наконец довольный и спокойно проговорил одну лишь фразу "мы помирились" и эта фраза была для всех такой желанной что все выдохнули а облегчением.