Времени больше нет

Они не знают, что такое боль. Они думают, боль — это когда лава обжигает кожу. Когда кость хрустит под давлением. Они орут, плачут, а через минуту уже хвастаются друг перед другом, кто выше залез. Их боль — это искра. Вспышка. Она горит ярко и быстро гаснет. Моя боль — это тление. Она началась не вчера. Не тогда, когда я впервые откашлял кровавую слизь на белый рукав халата. Она началась с малого. С девочки с косичками, которую звали Лина. Она всегда бежала последней, путалась в ногах, и я всегда, всегда возвращался за ней. Тащил её, как лишний груз, слушая её испуганный лепет о том, как она боится темноты. В один забег на «Фабрике» её придавило падающей трубой. Я полчаса вытаскивал её, раздирая в кровь пальцы о ржавый металл. Она выжила. А на следующей неделе я увидел, как она, смеясь, пробегает мимо другого новичка, который звал на помощь. Она даже не взглянула. Вот тогда во мне что-то надломилось. Первая трещина. Потом был Марк. Дерзкий, вечно горящий парень. Он называл меня «стариканом» и хлопал по плечу, когда я вытаскивал его из очередной ловушки. «Мы команда, док! — орал он. — Ты и я!». А в том последнем забеге на « Ледяных Островах» Коррупция отрезала ему путь. Я был в двух шагах. Наша команда была уже у финиша. Они кричали ему, чтобы он прыгал, рискнул. А он смотрел на меня. Глазами, полными той самой детской веры. «Док…» — сказал он. А я… я видел, как тёмная стена надвигается на меня. Чувствовал, как ноги становятся ватными. И я отступил. Сделал шаг назад. Всего один. Он прыгнул. Не долетел. Я до сих пор помню звук. Не его крик. А звук команды, которая уже праздновала победу и не услышала, как он сорвался в бездну. После этого во мне что-то перегорело. Аптечки в моих руках стали весить как гири. Каждый бинт, который я накладывал, казался мне петлёй на моей же шее. Они всё так же звали меня, цеплялись за мой халат, а я смотрел на их пальцы и думал: «Вы все — мои гробовщики». А Коррупция… она не жестока. Она — милостива. Она подкрадывалась ко мне ласково, как любовница. Сначала — просто усталость. Потом — холод в костях, который не проходил даже у раскалённых жерл «Везувия». Потом кашель. Сначала сухой, а потом… потом влажный, булькающий. Я отплевывался в темноте, и на ладони оставались не просто капли крови. Они были тёмными, почти чёрными, и в них плавали крошечные, словно блёстки, частицы чего-то иного. Я стал срываться. Орал на новичков, которые путались под ногами. Швырял аптечки в ярости, а не с расчётом. Однажды я чуть не столкнул одного парнишку с узкой балки, когда он побежал вперёд, не дождавшись моего сигнала. Я посмотрел ему в спину и увидел в ней всех, кто когда-либо бежал от меня. И возненавидел. Сегодняшний забег был последней каплей. «Трасса». Я еле волочил ноги. Каждый мой шаг отдавался в висках раскалённым гвоздём. Одна из девушек, Аяна, та, что всегда пела под нос, чтобы не слышать шума Коррупции, споткнулась. Она схватилась за мою руку. «Доктор, помогите!». Я посмотрел на её пальцы, впившиеся в мой рукав. Посмотрел на её широкие, полные ужаса глаза. И я… я разжал её пальцы. Один за другим. Её взгляд из испуганного превратился в непонимающий, а потом в преданный. Она не сказала ни слова. Просто смотрела, как я отступаю, оставляя её на милость надвигающегося мрака. Я не побежал. Я пошёл прочь. Слышал, как её песня обрывается. Слышал, как команда, уже у финиша, кричит от радости. Они выиграли. Они были целы. Я дошёл до стартовой зоны, упал на колени и выкашлял на чистый, сияющий пол сгусток тьмы. Он был живым. Он пульсировал. Они думают, что я зол. Что я сошёл с ума от усталости. Они не понимают. Я не сошёл с ума. Я просто наконец-то прозрел. Боль — это не огонь в ране. Боль — это ледяное безразличие, которое остаётся, когда ты отдал всё, а тебе взамен не оставили даже спасибо. Боль — это понимать, что твой долг, твоя жертва — ничто. Прощелкать на ветер. Их команда сильна. Они быстры. Они научились обходиться без меня. Они выживают. Что ж. Я закрываю глаза. У команды больше нет врача. Я — мёртв.