Сладость орехового шнапса

      Смотреть на вещи под другим углом важно. Мнение одного человека не может быть истиной в последней инстанции. Аргументы, конечно, исчерпывающие, но, блять, Гедеон против такого подхода.       — Из всего многообразия литературы, связанной с этим временем и политикой, ты притащил ребенку Роджера Гриффина и Умберта Эко? — пустыми надеждами он перестал себя тешить ещё тогда, стоя на крыше и видя, к чему приводит влияние Уолдина, светлое будущее Октавии.       — Предпочитаю не учитывать мнение человека, читающего Марка Мазовера без должного скептицизма, — стуча пальцами обтянутыми кожей перчаток, по твёрдому переплету «Ideologies and National Identities: …», украденного с чужой полки, Люмьер делает вид крайне разочарованный и печальный.       Всё ещё стоя на пороге, и подпирая книжные полки, он не может отвести глаз, смотря только на Гедеона. Хотя остроты с языка срываются, но давно не трогают никого из присутствующих. Обиды, злость, настоящую грубость, призванную надавить на самую гниющую рану, они переросли, точнее, почти не задерживались там, предпочитая гадости, глумления и мерзости, сладость взаимных колкостей, без злобы, и жар глубоких споров, без жажды загрызть соперника после.       В комнате тепло, то ли чугунные батареи так хорошо работают в ноябре, то ли это терпкость сушеных фруктов, жаренных орехов и карамели, тянущиеся из полупустого стакана на чужом журнальном столике.       Оставляя бумажный пакет у ножки шкафа вне чужого поля зрения, Люмьер наконец входит в комнату до конца, втягивая, как утопающий, этот запах, и вид растаявшего под действием алкоголя Гедеона.       Лежащий поперёк кровати, в её изножье, лишь чтобы иметь возможность брать со стеклянного столика то стакан, то бутылку, то пачку с сигаретами, разогретый градусами и измученный своими обещаниями и откровенностью.       Снимать перчатки не хочется, ибо ощущение, что о чужую кожу можно обжечься. Но они остаются вместе с шерстяным пальто висеть на стуле и обсыхать после мокрого ноябрьского снега.       Он садится прямо на пол, игнорируя стулья и мягкое кресло. Упирается спиной в дерево кровати, чувствуя ей же все её завитки и узоры. Голова падает назад, и частично оказывается на чужом животе.       — Ты мокрый и холодный, — констатация факта и попытка вытянуть из этого человека хоть немного раскаяния, хоть за что-то.       Горячая, именно такая как он и представлял. Руки Хитклифа белоснежны, не потому что заморожены холодом его сердца, а потому что раскалены до бела его жаром. Ладонь ложится на лоб, потом на щеку, и медленно водит от подбородка к шее, даже здесь холодный. И слегка колится.       — Ему идет глок. Стреляя по мешеням, в праведном гневе цитировал Декарта, –становится так спокойно и тихо под этими невесомыми поглаживаниями, даже когда чужие пальцы прямо над сонной артерией. Не смущает. Так даже спокойнее. Когда понадобится, Гедеон вцепится этими же пальцами ему в глотку и милостиво сломает трахею.       — О, неожиданно. А где же шпага и честная дуэль? — пальцы забираются в мокрые вихры и слегка тянут.       — Старомодно. Я не так консервативен как тебе кажется, — он чувствует как из-под головы уходит опора и до конца ложится затылком на плед, оставляя уже на нем мокрые пятна, но даже глаза не открывает.       Силы и воля покинули его тело, кажется, при первом же шаге за этот порог.       Сидя на полу, всё ещё в форме, с грязными после чистки оружия руками и пустой головой, Люмьер почти засыпает. Давно не получалось сделать это нормально. Перекраивать Готье в Киллиана долгий и трудоёмкий процесс.       Чужие ноги, такие же горячие как и вся кожа, даже сквозь пижамный костюм. Кажется, кое-кто всё-таки садится и снова тянется за бутылкой. У Уолдина нет ни права, ни сил его за это осудить.       Поворачивая голову на бок, он чувствует как хрустят шейные позвонки, и утыкается носом в горячее бедро. Потирается о него пару секунд, и, наконец, чувствует как к рукам возвращаются силы, по крайней мере та часть, что позволяет сжать чужие икры и провести по ним от колен до щиколоток. Возмущений не следует, только сильная рука разворачивает его за подбородок обратно.       В нос снова ударяет этот запах тепла, фруктов и лёгкой пряности. Теперь у него появляется определённый образ, заточенный в стекло бутылки, горлышко которой подносят к его губам, аккуратно придерживая мужчину за подбородок.       — Ореховый шнапс? — не сопротивляясь, интересуется тот и под невнятное «Угу», убеждается в этом сам.       Едва ли так удобно пить: с запрокинутой головой и из чужих рук, но захлебнуться сейчас он тоже не прочь. Чуда не случается, и убирая бутылку после трёх щедрых глотков, пролившуюся, и сбегающую по его щеке капельку, ловят всё те же горячие пальцы. Слегка золотистая капля блестит на фаланге, и задумавшись лишь на секунду, Гедеон собирает её языком. Будто снова пробует то, что успешно пил последний час в одиночестве. Вкус с чужой кожи ему нравится. И сгибаясь в три погибели, он горячо накрывает обветренные губы. Перевёрнутый поцелуй непривычный, и возможно не очень удобный, но всё такой же медленный и тягучий, как и настроение сейчас.       — Пойдёшь в душ? Я уже ходил… — без намека. Водя кончиками пальцев туда сюда по швам на плечах форменного пиджака академии, он все-таки понимает, что напился.       — Да, — переходя от слов к действиям, Уолдин тут же поднимается на ноги. Находя глазами чужую форму, явно ждущую стирки, кидает в эту кучу пиджак, брюки и рубашку, скрываясь в дверях ванной лишь в белье.       И видимо, в галстуке, потому что в стопке обнаруживается только один, который Хитклиф сам туда клал. И всё-таки вряд-ли.       Совесть даже головы не поднимает, когда недостающий элемент гардероба он ищет в кармане чужого пальто. И находит. Там же обнаруживается плата за его старания, в виде почти полной пачки сигарет, ибо собственная, давно початая, сиротливо смотрит со столика. Гедеон закуривает. И сложив эту кучу в корзину для белья, выставляет за дверь для прислуги. Почему-то продолжает надеяться, что во втором комплекте не признают пиджак на два размера больше.       В ванной выключается душ. Чертов вояка и его душ за три минуты.       Отодвигая в сторону тяжелый жаккард и рассматривая устланную снегом подъездную дорожку, Гедеон курит.       Отцовская машина не останавливается, сразу заезжая в гараж. Остаётся надеяться, что ему прямо сейчас не придет в голову вызвать к себе на ковёр старшего сына.       У них и так не осталось времени. Смотря на свои пальцы, слегка дрожащие, и не четкие из-за алкогольного марева, Гедеон чувствует как щекочат их убегающие песчинки времени.       Подготовка Киллиана к грядущему, всё равно невозможна в полной мере. Нельзя в два года впихнуть опыт и знания, которые тот должен был впитать, живя в семье Берко с рождения.       Опять наваливаются усталость и стресс, которые он так старательно заливал спиртным. Здоровый сон ныне роскошь.       — Ты вообще дышишь? — горячая и мокрая ладонь без церемонии ложится между лопаток, а если судить по приложенной силе, добраться пытались сразу до лёгких, видимо, чтоб проверить.       Трахаться, чтобы сбросить напряжение — со временем это стало единственной доступной им терапией. И уж здесь можно оторваться по полной. Даже если приходится затыкать друг друга в процессе, лишь бы не дать страсти, вместе со всей её грязью и пошлостью, стать доступной ещё кому-то. Дело не столько в сексе — многие в их возрасте экспериментируют: парни, девушки, какая разница. Дело в чувствах и их искренних проявлениях. Это интимней любых касаний и ласк, это никогда не должно стать достоянием общественности.       Тёплый свет лампы, стоящей на письменном столе, оставляет происходящее на кровати тайной, трепетно сокрытой, ибо до неё не достаёт совсем.       Контраст голой кожи и плотного пижамного костюма завораживает. Гедеон будто случайно давит коленом на чужой пах, и впитывает вместе с поцелуем шипение и неразборчивый мат. До белеющих костяшек сжимая изголовье, он только сильнее подаётся вверх, будучи и так прижатым вплотную к Люмьеру.       Горячий язык на шее ведёт вверх по артерии и мокрым жаром обжигает ушную раковину. Слишком чувствительное место.       — Держись крепко, — чувствуя чужие коготки на своей спине, он только сильнее выгибается, как большое животное перед прыжком. И впивается зубами в мягкую плоть, не чтоб откусить кусок, а чтобы придержать и пометить лишний раз.       Они учились друг на друге получать удовольствие, привыкать к чужим рукам, и обращаться с телом партнера так, чтоб оно начинало звенеть от желания спустя пару минут незатейливых ласк. Каждая встреча, раз в полгода, во время приездов Люмьера в Ромус, заканчивалась быстрой дрочкой, укусами во всех доступных и нет местах, засосами и желанием на грани разумного.       А потом у них появилось время. И теперь каждый может губами и языком расчертить на партнере карту, городами на которой станут места, от касания к которым хочется немедленно кончить.       Пальцы сильнее продавливают косые мышцы, и так напряжённые до предела, это почти больно. Горячий язык мажет по животу. Под рёбрами остаётся алеть укус и терпеть прикосновения везде, кроме паха, который игнорируют уже минут десять, становится невозможно.       Голова по-настоящему кружится. Вдох, и ни капли свежего воздуха — весь что есть в комнате они уже пропустили через себя и пропитали желанием, теперь его можно использовать как афродизиак.       Пижамная рубашка мятая, мокрая насквозь, везде, где только можно. Скрученная в бесформенный жгут, и зажатая между зубами, это всё что спасает. Тело вибрирует, давление бьёт по вискам, он весь заведенный, желающий, просящий, и не умеющий терпеть. Гедеон закатывает глаза, толкаясь бедрами вверх, желая коснуться хоть чего-то.       — Хочешь кончить? — как же это охуенно: касаться, целовать, заводить. Он хочет до конца жизни лежать меж чужих ног и, главное, никогда не убирать рук от этого богоподобного тела.       В волосы вцепляются до боли, и тянут, приходится поддаться. Ладонь давит на затылок, и не даёт сильно дергаться, движение в сторону и боль вспыхивает снова. Люмьеру нравится.       — Займись делом… — голос хрипит и срывается. Отказать себе в паре едва заметных движений невозможно. Сжать у самой головки и в теле вспыхивает сверхновая. Большой палец с силой давит на тонкую щёлочку уретры и становится отупляюще хорошо.       Он смотрит сверху вниз, на вздернутого за волосы Люмьера, на его наглую ухмылку и выплывающие за любые допустимые пределы зрачки. Это зависимость. Тяжелейший наркотик, с которого невозможно слезть.       Тот берёт сразу и до основания, заставлять, принуждать, угрожать нет никакой нужды. Слух ласкает хриплый, сухой стон, становится предельно ясно, что кое-кто давно не держит себя в руках.       Не глядя, два пальца запихивают на место кляп из рубашки, и ладонь с силой закрывает ему рот. Хотя даже так слышно. Как кончая глубоко в чужую глотку, Хитклиф скулит разбито и дрожаще. Тело обмякает мгновенно.       Медленно перебирая чужие волосы, он наконец приходит в себя.       От несдержанного стона и грубой хватки на собственном бедре.       Пальцы ведут до самых ягодиц и обратно к колену.       Возбудиться через пару секунд после оргазма невозможно, да и просто против физиологии, но получается само собой.       Принимая сидящее положение на кровати, под немигающим взглядом, Гедеон наконец стягивает измученную их постельным безумием рубашку.       Тот сразу подтягивается на руках и брошенным щенком смотрит в родные глаза. Внутри что-то щелкает и сил на сопротивление не остаётся. Они жмутся друг к другу снова, сплетаются, словно змеиный клубок. Это жарко и невыносимо. Каждое прикосновение и вздох — неозвученные желание и прихоть. Шкала напряжения снова даёт сбой, ни один механизм не в состоянии это измерить.       Только чудо не даёт им навернуться с кровати, пока Люмьер тянется к почти пустой бутылке. Сладкий алкоголь не делает ситуацию лучше, но хоть чуть-чуть прочищает горло.       — Ты мне ничего не оставил, — он недовольно трясет, очевидно, пустую тару и разочарованно ставит на пол, не наблюдая при этом ни следа раскаяния на лице Люмьера. Скорее наоборот. Полное довольство собой и блядский огонек в глазах.       — Ты и так пил без меня. Я считаю абсолютно справедливо было оставить мне самые сливки, — попытки заткнуть Уолдина — мартышкин труд. Чужие пальцы, старающиеся хоть на секунду заткнуть речевой поток, прикусываются и втягивают в жаркий рот, полностью покрывая слюной.       — В честь чего попойка, ещё и без меня? –поворачивая Гедеона к себе спиной, он едва ли справляется с желанием вставить с ходу. — Что у нас тут? Ммм, меня ждали, я вижу.       Эту блядскую ухмылку Гедеон прямо слышит, потому что слишком хорошо знает. И уже подумывает вернуть одного оборзевшего от вседозволенности любовника с небес на землю и оставить один на один с собственным стояком.       — Просто развлекался. Тебя легко заменить, — в воздухе появляются два пальца, с которых аж течёт полупрозрачный лубрикант.       Отталкиваясь от чужой груди, он выгибается так, что, кажется, должен сломаться и кладёт несколько подушек себе под бедра, а одну под грудь.       Похоже, вид сзади это точка кипения. Потому что даже не видя, Гедеон просто знает, что тот наконец берёт себя и ведёт парой грубых движений по члену.       Первая же попытка прикоснуться к заветному телу, и его, как мальчишку, бьют по рукам. Люмьер почти чувствует жгучую обиду. Но на неё просто не остаётся сил, когда Хитклиф медленно вводит в себя пальцы, без единого вздоха, и осторожно разводит в стороны. Хочется помочь, предложить себя, свои руки, язык, да что угодно, лишь бы снова прикоснуться. Оказывается, трогать и ждать, это еще терпимо. Но сидеть, смотря как чужие бёдра мелко дрожат и толкаются в подушки, но не иметь возможность придержать, помочь, сделать самому. Это пытка.       — Mein Schatz, я сейчас взорвусь, –вызвать в Гедеоне жалость, это что-то из области фантастики, но он пытается.       Пальцы медленно толкаются ещё пару раз, и выходя, оставляют отвратительно пошлый, мокрый след на самой коже.       И Люмьер принимает мужественное решение не смотреть, что бы просто не кончить от увиденного.       Но боги его слышат. Гедеон мокрый, расхристанный и безумно желанный. Медленно переворачивается на спину, убирая лишние подушки и потягивается, словно кот. Но ног не сводит.       Люмьеру срочно нужно покаяться. Он явно желает божество.       Последний поцелуй, потом будет не до них. Будто тягучая нуга, сладко, да так, что скоро слипнется. Оставляя горящие алым отметины по всему телу, он желает чтобы они никогда не сходили.       Закидывая эти длиннющие ноги к себе на руки, он не отводит взгляд от чужих глаз. Такие же шальные и желающие. Они медленно закатываются куда-то за веко. И в этот момент, держа парня руками за ягодицы над постелью, он входит. Гедеон мгновенно сжимается, тянется к подушке и вцепляется зубами в её край.       Блядский Уолдин с его фантазией на позы. Всё тело натягивается, будто струна. Ему не нужно искать баланс, сильные руки держат, но расслабиться просто невозможно. А потом он толкается первый раз, потом ещё. Беря размашистый темп, Люмьер с садистким удовольствием наблюдает, как человека под ним размазывает по постели от удовольствия.       Оно неотвратимое, обжигающее и местами болезненное. Никуда не деться. Каждый раз ощущение, что из него вынимают душу, а потом бережно возвращают на место.       Это не может длиться долго, просто потому что кто-нибудь не выдержит и грохнется в обморок.       Гедеон, упирающийся в постель лишь лопатками и головой, впивается одной рукой в подушку, а второй в одеяло под ними такой хваткой, что будь у него доступ к чужим рукам, как это бывает обычно, он бы сломал Люмьеру что-нибудь.       — Блять, если бы я мог, я бы до конца своей жизни смотрел как… — он в паре секунд от конца, в тот момент, когда первым срывает Гедеона. Становится узко почти до тошноты. — Смотрел бы как ты… тебе хорошо… когда-нибудь я трахну тебя перед зеркалом, чтобы ты мог видеть то же, что и я.       Рука, запущенная к члену, пара движений, и кончая на чужой живот, он гнётся до хруста, потому что тело полосует оргазмом. И в голове моментально становится кристально чисто.       Люмьер почти чувствует себя брошенным, смотря на чужое, кажется, отсутстующее выражение лица. Он мягко опускает дрожащие бедра на постель и ведёт ладонями вдоль талии, судорожно опускающейся на выдохах грудной клетки и алым щекам.       Когда он наконец хочет выйти и закончить эту пытку, Гедеон качает головой и даже находит в себе силы на то, чтоб слегка пнуть мужчину пяткой под задницу.       — Это не самое прият… — он не заканчивает. Потому что в этот момент, уставший, заласканный им самим, но всё такой же понимающий и любящий, Гедеон тянет к нему руки для объятий. Отказать, значит вырвать себе сердце наживую.       — Я знаю, — конечно, нихуя приятного в сексе после оргазма нет. Это просто желание разделить и чужой, остаться рядом, а не проваливаться в сон.       Поцелуи в шею мягкие и чувствительные. Ему нужно не так много, несколько фрикций. Но шепчущий на ухо что-то про «Люблю» Гедеон подводит его к черте почти моментально. Своими тихими вздохами у самого уха, и горячими объятиями, самыми крепкими и нежными.       Вырубаются они сразу после быстрого душа и будильника. Его заводит Гедеон. Медленно моргая и едва держа глаза открытыми.       — До подъема полтора часа, –возражений не следует.       Но когда в четыре часа утра под подушкой начинает вибрировать телефон, Люмьер бурчит что-то невнятное, и только сильнее вжимается лицом в чужую грудь.       — Подъем, иди к себе. Тебе постелили в гостевой, — едва держа глаза открытыми, он старается разделить чужие руки. И наконец избавиться от ночного гостя.       Гедеон спал ровно столько же. Поэтому запас нервов и сил, которые он готов потратить на чужое нытье, торжественно равен нулю. Прислуга вернется в дом ровно в половине пятого: готовка, уборка, подготовка чистых комплектов одежды для каждого члена семьи. И к этому моменту, Люмьер Уолдин — лучший друг старшего сына и их частый гость, должен сопеть на подушке в комнате, которую Фанни любезно заселила ещё вчера. Иначе возникнут вопросы.       Терпением Гедеон тоже не отличается. Поэтому, мягко целуя мирно дремлющего мужчину в щеку, будто заранее извиняясь, и посокрушавшись над чужой судьбой ровно пару секунд, он упирается одной ногой в чужое бедро, второй в ребра и сталкивает его с кровати.       Выглядит полусонный, обманутый и преданный Люмьер как выкинутый щенок.       — Люблю тебя, но это необходимость, –без капли сожаления, кутаясь в одеяло по нос, и падая обратно на подушки шепчет Гедеон, сразу вырубаясь.       Досыпает ночной скиталец в гостевой спальне аж до позднего завтрака.       Утром, в столовой собирается неплохая такая компания. Вместе с Готье, ещё вчера, приехала вся шайка, как любезно окрестил их Люмьер.       Во главе стола сидит Уильям Хитклиф. С газетой, сигарой в руках и молча пьющий кофе. Такого балагана в своём доме он не видел давно.       Справа от него Гедеон, за ним Габи, уже с косичками и в вязанном кардигане поверх домашнего платья. А за ней Люмьер. Который, почему-то, вызвал больше всего вопросов.       Слева же, Готье, Леон Кагер и близнецы Брум. Не хватало Скэриэла для полноты картины. Но тот ушёл с ночёвки через окно, примерно в то же время, что Люмьер менял комнату, чтоб создать иллюзию дистанции в их отношениях. Примерно по той же причине.       Габриэла подошла к столу последняя и почти умоляла Люмьера уступить ей место напротив Леона. Отклеиваться от Гедеона ему, конечно, не хотелось, но пришлось.       Это было странно, но на удивление, спокойно.       Суббота. Но Уильям Хитклиф, попрощавшись со всеми, и приняв благодарности за чудестый завтрак и теплую встречу, уехал на работу. Через час уехали и близнецы, уже по традиции захватив с собой Кагера.       Чувства такта в должном количестве не наблюдадось только у Люмьера. Поэтому он продолжал сидеть в их гостиной. Габи счастливо вилась вокруг гостя, не реагируя на гувернантку и её советы заняться учебой. Готье сидел на диване, и молча, но с очень сложным выражением лица скрупулёзно переносил информацию из одновременно нескольких книг в тетрадь на своих коленях. А Гедеон расслабленно читал, присутствуя лишь для того, чтоб вся эта компания не мешала домашним.       Сообщение от Готье спустя ещё почти час хоть немного вывело присутствующих из транса.       «Теоретически, я могу попасть в библиотеку в бывшем императорском дворце? »       Поднимая на него глаза, Люмьер на пару секунд задумывается.       «Теоретически, возможно. Но практически для этого нужно разрешение», — пальцы начинают медленно постукивать по подлокотнику.       Гедеон не церемонится, и молча вытаскивает из чужих пальцев телефон, читая сообщение.       — Зачем? — конечно, это возможно, но нужно ли. Разрешение может дать только отец, однако будет слишком много вопросов. А без него… Почти невозможно.       Самое раздражающее в этой ситуации, что решение принимаются единолично Уолдином. И это всегда приносит проблемы.       — Поехали, — Готье подскакивает как ужаленный и улетает наверх переодеться во что-то более подходящее. Габи, наконец, забирает миссис Нар.       — Зачем? — внутри селится противный червяк, грызущий ребра. Не нравится ему эта идея.       — Ему нужна информация, нам, кстати, тоже, — делает акцент тот, убирая телефон в карман.       — «Нам»? Лично мне нет, — дело не только в хуёвом характере Гедеона. Но и в том, что будущее всей Октавии, которое Люмьер снабдил информацией, уверенностью и странной тягой к революции, начинало борзеть. Командовать ими, решать за всех, да и медленно выбивать из рамок. Гедеон прямо чувствует, как теряет контроль.       — Не начинай. Ты сказал «Я на твоей стороне». Это моя сторона, поехали, –уходя к двери, он не оборачивается.       А Гедеон только изгибает бровь в немом «Это твоя вина». А Люмьер готов согласиться, что мальчишке не хватает ремня. Пусть хоть трижды Берко.       План простой. Гедеон просто приехал к отцу на работу, это нормально. В какой-то момент ему стали просто верить на слово. Готье с ним, потому что Уильям Хитклиф попросил приехать обоих сыновей. Проблема с Люмьером была решена быстро, путём открытия изнутри пожарного выхода.       В библиотеке тихо, пыльно и очень много воспоминаний. У всех. Для Гедеона это первая сигарета, для них с Люмьером первые неловкие поцелуи. А для Киллиана, это первый серьёзный промах и первая сделка с низшим.       — Что мы здесь ищем? — приотворяя дверь и осторожно подставляя к ней стул, Гедеон может только со стороны наблюдать, как эти два полоумных роются в кипах, очевидно, старых книг. Их, вполне вероятно, читали ещё до того, как они все появились на свет.       — Исторические справочники, летописи, что угодно. Здесь явно есть то, что мы не найдем ни в Академии, ни в сети, –сталкивая целую кипу книг, и вогружая её рядом с креслом, юноша садится рядом и внимательно вчитывает в главы и основные абзацы.       Садятся рядом, с книгами и фонариками на телефонах. Света из окон не хватает, а включить — значит привлечь ненужное внимание.       Нужной информации, или хотя бы намека на неё нет ни спустя час, ни спустя два. Одержимость Киллиана понятна и обьяснима, Люмьер фанатик до мозга костей. И подперев голову кулаком, Гедеон молча смотрит на них, едва ли имея что сказать.       Они могли бы сидеть здесь точно также, не будь революции. Читать, искать что-то, просто проводить время. Хитклифы и Уолдины, приближённые к семье Берко.       Это явно другая жизнь. Они не имеют на неё права.       Дверь открывает с тяжёлым скрипом и на пороге, с нечитаемым выражением лица стоит Уильям Хитклиф.       Прятаться? Поздно.       Бежать? Поздно.       Оправдываться? Как?       — Я жду объяснений. И лучше бы они были весомыми. Это проникновение на правительственный объект, –голос стальной, громкий, и совсем не похож на голос отца, желающего оправдать своих детей.       — Ты, — палец указывает на Гедеона. В нём разочарованы. Это слышно. — Последний человек, от которого я ждал ножа в спину.       — Ты, — на Люмьера он даже не показывает, и так всё ясно. — За такое я могу по щелчку пальца вышвырнуть тебя из Академии, и лишить остатков статуса твоего отца.       — А ты, — в голосе скользит усталость и глухое сожаление. — Я надеялся, что в тебе больше благоразумия. Здесь нечего делать детям, здесь нет ничего, что могло бы вам пригодиться.       Стоящий ближе всех, и очевидно считающийся зачинщиком Гедеон, выпрямляет спину и встает напротив отца.       — Отец, простите, это моя инициатива я хо… — того, с какой силой скулу обжигает болью, он и впрямь не ожидает. Этого оказывается достаточно, чтобы повалить на пол взрослого молодого человека.       Попыток оправдаться, очевидно, от них и вправду не ждут. Или он выбрал не тот путь.       Встающий на ноги Готье, явно не в состоянии предложить ему ту версию, которая устроит. А значит, ничего хорошего не будет точно.       — Это было моим решением, я захотел изучить книги, находящиеся здесь. И попросил их помочь. Я… — в голосе, на удивление, нет заискивающих нот. А то раскаяние что там есть, адресованно исключительно Гедеону с Люмьером.       — Ты не имел права просить о таком, Готье, и не выгораживай двух взрослых мужчин, у них явно своя голова на плечах, — делая шаг к сыну, Уильям снова заносит руку.       Ничего хорошего. Из этого не выйдет ничего хорошего. Такого пути просто нет. А Готье…       — Я не Готье.       Они почти слышат как что-то разбивается об пол       — Меня зовут Киллиан. Парис. Берко.