Свет, которого не должно быть

Я наблюдала, как она водит щёткой по ресницам — точно, спокойно, будто у неё и правда всё под контролем. А у меня — внутри месиво. От всего. От себя. От Регины Владимировны. От того, что мне приходится прикидываться кем-то другим. Опять. Лера хлопнула тюбиком, бросила его в сумку. — Ну? Сильно влюблена? — спросила на ходу, почти без интереса, как будто это просто ритуал перед выходом — как духи или наушники. Я помолчала. Потом, почти шёпотом: — Не в того, чтобы быть счастливой. Она остановилась. На секунду. Повернулась, изучающе глянула на меня. — Но всё равно — влюблена. Я не ответила. На улице сразу обожгло лицо. Мороз залез под воротник, в волосы, в дыхание. Мы шли быстро, молча. Каждая в своей тишине. Я слышала только, как скрипит снег под ботинками и как у Леры звенит ключ на карабине. На остановке никого. Фонари били в пустоту, снег ложился на плечи, как немой укор. Автобус пришёл. Мы сели в конец. В салоне пахло пылью, холодом и чужими разговорами. Парни ждали нас в квартире у Кости. Квартира Кости была тесной, как коробка, и тёплой — но не по температуре, а по странному, домашнему теплу, которое дают чужие носки, запах лапши и чей-то забытый шарф на батарее. Музыка шла с колонки — не слишком громко, но с вибрацией в полу. Артём что-то крутил в телефоне, Костя уже наливал. Лера скинула куртку и сразу полезла в тосты. — Айлин, ты пьёшь? — спросил Костя с широкой ухмылкой. — Смотря зачем, — ответила я. — Чтобы не думать. — Тогда лей. Смех. Стопки. Горло обожгло, но не сильно. В самый раз. Айлин не напилась быстро. Просто тепло расползлось по шее, по рукам, по щекам. И в голове стало как в снегу — мягко, бело и неважно. — Тебе весело? — спросила Лера, уже лежа на подушке, облокотившись на мои ноги. Я посмотрела на неё сверху вниз. — Не знаю. Но мне не плохо. Она улыбнулась — настоящей, открытой улыбкой, не той, что кидают в коридоре. Потом потянулась рукой и чуть дёрнула меня за пальцы. — Ты когда не в броне — ты красивая. — Спасибо, — выдохнула я, и мне показалось, что я сейчас расплачусь, хотя причины не было. Где-то играла старая песня, кто-то кричал, кто-то делал селфи, но всё это будто проходило мимо. Был только этот момент: диван, подушка, пьяная Лера и я, в чужой футболке, с горящими щеками и сердцем, которое впервые за долгое время билось не от страха, а просто — потому что было кому рядом дышать. — Ты останешься на ночь? — Лера не открыла глаза, просто спросила. — Если ты не выгонишь. — Я тебя вообще-то пригласила. — Но не просила остаться. Она открыла глаза. И тихо сказала: — Остаться — это про доверие. А не про приглашение. Я не знала, что ответить. Не потому что не было слов — просто они застряли где-то под горлом, в том месте, где горело от алкоголя и чего-то большего. Того, что я сама ещё не осознала. Что такое настоящая дружба, я думала что такое не бывает что можно так просто на кого-то положиться… но вот оно и я очень рада что у меня есть такая подруга. И вдруг — как по заказу — за дверью послышался Костя. — Лер, ты где? Идёшь? Она вздрогнула. Приподнялась на локте. — А? Костя уже зашёл. Привалился к косяку, держал в руке бутылку и выглядел слишком уверенно для своего состояния. — Ну ты чего? Идём, у меня там плед, гитара и окно в мир. Пошли ко мне. — Пять минут, — пробормотала она, вставая. Подхватила свою бутылку со стола, сунула ноги в носки. И всё — никакого ритуала. Просто встала и ушла с ним, будто это нормально. Будто так и должно быть. Дверь хлопнула мягко. Я осталась одна, и почему-то это не вызвало ни злости, ни тоски. Только тихую, спокойную мысль: пусть будет счастлива. Лёгкость на её лице — редкость. Пускай хотя бы на одну ночь она просто живёт, без своих вечных масок и колкостей. Я потянулась, зевнула. Алкоголь глушил мысли, но не отключал совсем. В голове всё ещё звучал чей-то смех, в ушах — остатки музыки. Я собралась выключить свет и залезть под плед, когда в дверь негромко постучали. — Кто? — спросила я, не поднимаясь. — Я. Рустам. Я приподнялась на локте. — Открыто. Он вошёл, немного смущённый. В свитере, с бутылкой воды в руке. — Извини, что так. Просто… не хотелось одному. Там шумно, воняет, и Артём уже начал нести философию про музыку и время. У тебя тут тихо. — Садись, — кивнула я на кресло. Он сел. Подал мне воду. — Ты как? — Жива. Вроде. А ты? — Разбит. И трезвею быстрее, чем хотелось бы. Ты не спишь? — Собиралась. Но теперь ты пришёл, и всё сломал. — Я сказала это без злобы. Почти с улыбкой. Он усмехнулся. — Спасибо, Айлин. За то, что можно просто посидеть. Без всего этого. Без лишнего. Я кивнула. Мы молчали. Не глупым молчанием, а таким, где ничего не надо объяснять. Он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла. — Можно я здесь чуть посижу, а потом уйду? — спросил он уже почти шёпотом. — Можно. Только не засни. Я не собираюсь тебя тут укрывать, — пробурчала я. Он хмыкнул, не открывая глаз. — Жестокая. Я улеглась обратно. Свет выключать не стала. Смотрела в потолок, слушала его ровное дыхание и думала: наверное, хорошо всё-таки, когда рядом есть кто-то, кто не требует от тебя ничего, кроме молчания. В голове на мгновение всплыла Регина Викторовна — чётко, как вспышка. Голос. Взгляд. Как она однажды, не поднимая глаз от тетради, сказала: — Ты можешь больше, Айлин. Но будто боишься. Тогда я промолчала. Сделала вид, что не задело. Хотя внутри всё сжалось. Не от укора — от того, что она видит. Слишком точно. Слишком глубоко. Её голос был ровным, без эмоций. Но в нём звучало что-то, от чего хотелось одновременно сбежать и остаться — как можно ближе. И вот сейчас, лёжа на этом диване, в чужой квартире, среди запаха перегара и дешёвых духов, я подумала: она была права. Я действительно боюсь. Не людей. Не провала. А того, что внутри меня слишком много — и некуда это деть. Особенно, когда ты смотришь на свою учительницу и понимаешь, что это уже не просто уважение. Я проснулась от того, что не чувствовала правую руку. Что-то тяжёлое и тёплое навалилось сверху. Я моргнула — потолок, светлый потолок, серый свет утреннего снега, и… чужая рука на моей талии… Я медленно повернулась. Рустам. Он спал, уткнувшись носом мне в плечо, дыхание было тёплым, почти щекочущим. Рука лежала поверх пледа, но тяжело, будто намеренно. Я застыла. В голове — ни паники, ни ужаса, просто… что вообще? Я уже собиралась осторожно сдвинуться, как вдруг дверь с грохотом распахнулась. — Ой, голубки, — весело бросила Лера с порога. — Не буду мешать. — Это не то, что ты думаешь, — сказала я сразу, голос хриплый, севший после вчерашнего. — Да мне вообще пофиг, — отмахнулась она, но с улыбкой. — Только завидую чуть-чуть. Я думала, ты ледышка. — Выйди, пожалуйста. — Уже, уже. Она исчезла так же быстро, как появилась. Дверь закрылась. Я выдохнула. И в этот момент Рустам зашевелился. — Что?.. — пробормотал он. — Где?.. Он приподнялся, протёр глаза, увидел меня — и замер. — Айлин?.. Пауза. — Я тебя обнимал? — Ты спал, — коротко ответила я. — Я тоже. Он медленно отстранился, откинулся на спинку кресла. — Прости. Я не… я вообще не помню, как. Я только помню воду. И плед. — Всё нормально, — сказала я. Хотя нормально — это, конечно, было громко сказано. Но я не злилась. Он провёл рукой по лицу. — Я не голубок. Это точно. — Угу, а я не снегурочка. Мы оба посмотрели в окно. Там падал вялый снег, серое утро кралось по крышам. И всё это было даже уютно. Если не вспоминать, что я проснулась не от прикосновения того, кого хочу. И не рядом с тем, на кого думаю, когда закрываю глаза. Я встала, накинула куртку поверх свитера, натянула шапку, завязала шарф. Комната пахла несвежим воздухом и чьим-то парфюмом, но мне хотелось скорее выйти — на холод, на улицу, в тишину. Сделала пару шагов к двери — и тут позади послышались быстрые шаги. — Айлин, подожди! Я обернулась. Рустам. Уже в худи, с растрёпанными волосами, без капли сна в лице. Он быстро подошёл и, чуть запыхавшись, сказал: — Ты… Я не хотел, чтобы ты вот так ушла. Просто, не знаю… Он запнулся, провёл рукой по затылку. — Можно твой номер? Я чуть прищурилась. Внутри — щёлкнул механизм: ага, вот теперь пошло по сценарию. Симпатичный парень. Выше меня головы на полторы. Спокойный. Лицо правильное, брови тёмные, нос прямой, губы чуть потрескались от зимы. На щеках — едва заметная щетина, как будто хотел побриться, но передумал. И голос — негромкий, но с этим… мягким послевкусием. Кажется, он правда адекватный. Наверное, многим бы понравился. Может, и мне. Когда-нибудь. Если бы всё было иначе. Я достала телефон. — Записывай. Но только как друг, понял? Он улыбнулся. — Как скажешь. Я вообще не тороплюсь. — Хорошо. — Я продиктовала цифры. Он записал. — Спасибо. Мне с тобой вчера было… спокойно. Не знаю, как ещё сказать. По-настоящему. Я кивнула. — Мне тоже. Вышла. Не оглядываясь. А когда холод ударил в лицо, стало как-то легче дышать. Я сделала пару шагов от подъезда, сунув руки в карманы. Снег скрипел под подошвами, небо всё ещё было серым, будто не выспалось, как и я. Телефон вибрировал. Telegram. Рустам. Я чуть помедлила. Потом разблокировала. Первым делом — стикер: кот в одеяле с подписью “У кого похмелье, тот герой” Следом — ещё один. Жаба с кружкой кофе. Потом — какой-то мем с надписью: “Проснулся. Осознал. Уснул обратно. Я усмехнулась. Не то чтобы смешно до слёз, но… мило. Без давления. Без драмы. Просто кто-то решил быть рядом. Пусть и через Wi-Fi. “Тебе понравится”, — написал он. — “У тебя лицо такое, как будто ты мемами не развлекаешься.” Я набрала ответ: “Я вообще не развлекаюсь. Я страдаю красиво.” Он прислал сердечко и кота с бантиком. А я вдруг подумала — возможно, быть просто другом — это тоже неплохо. Особенно когда этот друг — не тянет тебя за руку, не лезет в душу, а просто шлёт жабу в кружке. Я шла, отвечала на стикеры, ловила редкие моменты внутреннего покоя — и только когда ветер чуть стянул с головы капюшон, поняла: я уже у своего подъезда. Дом. Обычный серый фасад, облупленные стены, застрявший между этажей лифт, знакомые трещины на ступенях. Всё на месте. Всё, как всегда. И вдруг — как удар. Мысль. Простая, но тяжёлая. А что сказать маме? Не «где была», это понятно. А — как сказать, чтобы не соврать, но и не объяснять? Что я была на квартире с друзьями, где все пили, где кто-то ушёл с кем-то в комнату, где я проснулась рядом с парнем, но не потому что… Потому что просто так. Потому что зима. Потому что некуда идти. Я не боялась её осуждения. Я боялась её взгляда. Того, когда она не говорит ничего, но ты сам начинаешь сомневаться — в себе, в своём выборе, во всём. Мама всегда всё чувствовала. Даже через смех. Даже через “всё нормально”. Я постояла у двери, достала ключи, посмотрела на них — и задержала дыхание. Хлопнула замком, вошла. На кухне пахло кофе. Мама сидела в халате, листала ленту на планшете. Подняла глаза. — Где была? Ничего умного не пришло. Ни одной отрепетированной фразы. Ни полуправды. Только сухое горло и легкая дрожь в пальцах. — У Регины Викторовны… Доп. занятия были. Задержалась. Мгновенная пауза. Я услышала свой голос — и сама же захотела зажмуриться от тупости. Гениально. В воскресенье. У любимой училки. Конечно. Какая же я дура. Мама отложила планшет, медленно отхлебнула кофе и без всякого выражения сказала: — Позвоню ей. — Не надо, — выдохнула я, уже понимая, что поздно. Она достала телефон. — Да, здравствуйте, Регина Викторовна. Простите, что рано. Айлин сказала, что была у вас на занятиях. Я просто… хотела уточнить. Я застыла. Три секунды тишины. Пять. Семь. Мама кивнула кому-то в телефон. — А. Понятно. Спасибо большое… Да-да, конечно. До свидания. Щёлк. Она посмотрела на меня — внимательно, прищурено, но уже не с подозрением, а будто впервые за долгое время что-то обдумывая. — Сказала, что действительно была у неё. Что задержались. Что ты переночевала у неё. Я не сразу поняла, что слышу. Потом просто молча кивнула. — И ещё, — добавила мама, вставая, — она сказала, чтобы ты завтра снова зашла к ней. “На то же самое время”. Я почувствовала, как сердце стукнуло о рёбра. Глухо. Громко. Неожиданно. Мама ушла в ванную. А я осталась на кухне, не зная — кого мне сейчас больше жалко: себя, маму… или Регину Викторовну. Зачем ты это сказала? — пронеслось в голове. И вместе с этим — еле уловимый, стыдный, пугающий вопрос: А может… она хотела, чтобы я действительно пришла? Сердце дернулось, будто кто-то резко потянул за нитку. Я даже представила — как я снова захожу в её кабинет, сижу там одна, она наливает чай, как будто между делом, и не смотрит на меня прямо, только мимо. И от этого — сильнее. Стоп. Я откинула эту мысль, как смахивают с плеча соринку. Взялась за кружку, выпила холодного кофе, даже не поморщившись. Потом просто… включилась. Поставила кружку в раковину, включила воду, подождала, пока станет тёплая. Мыла медленно, по одной — как будто каждая тарелка, ложка, чашка могли отвлечь от мыслей. Спокойные, знакомые движения. Губка, капля на руке, шорох воды — всё это было реальнее, чем голос в голове. Закинула стирку — даже не посмотрела, что в барабане. Просто отсортировала по цветам, включила на «быструю», села у стиралки, уставилась, как крутится бельё. И снова — пусто. Потом — тетради. Открыла химию. Страница с реакциями, уже выученными, с закладкой, чуть измятой от времени. Прочитала формулу. Потом ещё. Записала. Переписала. И всё время что-то тихо стучало внутри. Не мысли — ощущения. Нервы. Пульс. Какая-то неправильная вибрация между грудной клеткой и горлом. Но я делала вид, что ничего не происходит. Что в моей голове действительно сейчас — только: NaOH + HCl → NaCl + H₂O Тут всё просто. Тут нет намёков. Нет пауз. Ты знаешь, кто с кем и во что превращается. Не как с людьми. Как-никак, одиннадцатый класс. Выпуск. Надо учиться. На письменном столе экран телефона мигнул. Рустам снова скинул стикер — дурацкий, с улыбающейся картошкой. Я не открыла. Просто положила экран вниз. Сейчас я не Айлин, которая проснулась в чьих-то объятиях. И не Айлин, которая лжёт маме. И не та, которая думает о чужих пальцах на воротнике. Сейчас я — просто школьница. Химия, биология, ЕНТ. И я хотела, чтобы хотя бы это не подвело.