Хойка и осколки: Падение Ярика (Часть 2)

Ярик лежал в реанимации, подключённый к машинам, которые пищали, отсчитывая его шансы на возвращение. Пока он балансировал на грани между сознанием и пустотой, его семья — мама, Лиза и младший брат Костя — пыталась справиться с тишиной, которая поселилась в их доме. Эта тишина была тяжелее любого крика, тяжелее любой ссоры. Она заполнила всё: от пустого кресла Ярика за обеденным столом до его комнаты, где компьютерный монитор теперь был просто чёрным зеркалом. Мама, женщина с усталыми глазами, которые, казалось, постарели за одну ночь, сидела на кухне, сжимая холодную чашку чая. Она не плакала — слёзы кончились ещё в скорой, когда она держала руку Ярика и молилась, чтобы он открыл глаза. Теперь её мысли были как бесконечный лабиринт: что она сделала не так? Почему не заметила, как её сын, её Ярик, ускользал всё дальше в мир, где она не могла его достать? Она винила себя за то, что удалила Hearts of Iron IV — игру, которую дома теперь называли просто "хойка", словно полное название могло снова разбудить ту одержимость, что привела к трагедии. Но ещё больше она винила себя за то, что не нашла слов, чтобы остановить его, чтобы показать, что он нужен здесь, в реальном мире. Лиза, восемнадцатилетняя сестра Ярика, была другой. Она не сидела на месте. Её горе было активным, почти яростным. Она не могла просто ждать новостей из больницы, поэтому взяла на себя роль хранителя семьи. Лиза готовила еду, хотя никто почти не ел, следила за Костей, который, несмотря на свои семь лет, уже понимал, что что-то не так. Она злилась — на Ярика, на хойку, на себя. Вчера, пока мама была в больнице, Лиза вошла в комнату брата. Его компьютер стоял на столе, как молчаливый свидетель. Она хотела разбить его, стереть всё, что связывало Ярика с этим миром, который, как она считала, его погубил. Но вместо этого она просто выдернула шнур питания и убрала системный блок в шкаф, подальше от глаз. Ей казалось, что это поможет, что без хойки Ярик вернётся к ним — не тот, что прыгнул с балкона, а тот, что когда-то смеялся над её шутками и учил её играть в шахматы. Костя, младший брат, был слишком мал, чтобы понять весь масштаб случившегося, но достаточно взрослым, чтобы чувствовать пустоту. Он был вредным, как все семилетние, и, как многие дети его возраста, не выпускал из рук планшет. Но теперь даже его любимые игры не приносили радости. Он постоянно спрашивал: «Когда Ярик вернётся? Почему он в больнице?» Мама и Лиза пытались объяснить, но их ответы были расплывчатыми, как будто они сами не знали правды. Костя злился. Он пробрался в комнату Ярика, пока Лиза была занята, и нашёл старую тетрадь, где Ярик когда-то рисовал карты и записывал свои планы. Костя не понимал, что это, но листал страницы, надеясь найти там брата — того, кто раньше строил с ним крепости из подушек. Он спрятал тетрадь под свою кровать, как сокровище, думая, что это как-то поможет Ярику вернуться. Мама решила не трогать вещи Ярика. Его одежда, книги, даже старые наушники остались на своих местах, как будто он вот-вот войдёт в комнату и спросит, где его кружка. Но она не могла смотреть на его стол, где всё ещё лежали стикеры с заметками, которые он писал, играя в хойку. Она собрала их в коробку и убрала в кладовку, не решаясь выбросить. Ей казалось, что это было бы предательством — как будто она стирает Ярика из их жизни. Но каждый раз, проходя мимо его комнаты, она останавливалась у двери, не решаясь войти. Она боялась, что, если тронет что-то ещё, он не вернётся. Лиза, напротив, хотела действий. Она предложила маме отвезти Ярику его любимую толстовку в больницу — ту, с выцветшим логотипом, которую он носил дома. Мама согласилась, но её руки дрожали, когда она доставала толстовку из шкафа. Это было первое, что они сделали вместе после той ночи — поехали в больницу, надеясь, что Ярик очнётся и узнает их. Костя остался с соседкой, но перед уходом сунул Лизе маленький рисунок — солнце и три фигурки, подписанные «Ярик, Лиза, Костя». «Передай ему», — буркнул он, пряча глаза. В больнице мама и Лиза сидели у палаты реанимации, не имея права войти. Врачи говорили что-то о стабилизации, о том, что кровоизлияние удалось остановить, но прогнозы были осторожными. Мама держала толстовку на коленях, как будто это могло передать Ярику её тепло. Лиза сжимала рисунок Кости, думая, что, может, это напомнит брату, что он нужен им — не как стратег, не как игрок, а как Ярик. В больничном коридоре пахло антисептиком и тревогой. Мама и Лиза сидели на жёстких пластиковых стульях у двери реанимации, где Ярик всё ещё лежал, отгороженный от них стеклом и медицинскими протоколами. В руках у мамы была толстовка Ярика — та самая, с выцветшим логотипом, которую он носил, когда ещё был дома, когда ещё был их Яриком, а не тенью, поглощённой хойкой. Лиза сжимала рисунок Кости, уголки которого уже помялись от её нервных пальцев. Врач, молодая женщина с усталым взглядом, вышла к ним, держа планшет. — Мы можем передать вещи, — сказала она, стараясь говорить мягко, но её голос был механическим, как будто она повторяла это десятки раз за день. — Но пока он в реанимации, доступ ограничен. Оставьте всё у нас, мы позаботимся. Мама кивнула, не поднимая глаз. Она протянула толстовку, словно отдавая часть себя. Лиза молча вложила в руки врача сложенный листок с рисунком Кости — солнце, три фигурки, подписи, которые теперь казались такими наивными. — Скажите ему, что это от брата, — тихо попросила Лиза, её голос дрожал, но она старалась держать себя в руках. Врач кивнула, забрала вещи и исчезла за дверью. Мама и Лиза остались сидеть, глядя на пустой коридор. Тишина между ними была тяжёлой, как воздух перед грозой. Они не знали, сколько ещё ждать, не знали, увидят ли Ярика живым или хотя бы прежним. Они встали и медленно пошли к выходу, не говоря ни слова, пока не сели в автобус, который вёз их домой.

Дома было холодно, несмотря на лето за окном. Костя сидел на диване, уткнувшись в планшет, но его пальцы не двигались по экрану — он просто смотрел на погасший дисплей. Мама бросила сумку на пол и прошла на кухню, чтобы поставить чайник, хотя никто не просил чая. Лиза осталась в прихожей, глядя на закрытую дверь комнаты Ярика. Её руки сжались в кулаки. — Почему ты вообще удалила хойку? — внезапно выпалила Лиза, её голос был резким, как хлопок двери. Она повернулась к маме, которая замерла у плиты. — Если бы ты не трогала его компьютер, ничего бы этого не случилось! Мама медленно обернулась, её глаза были красными от недосыпа. Она сжала губы, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Лиза, ты серьёзно? — её тон был тихим, но в нём уже чувствовалась буря. — Ты думаешь, я хотела, чтобы он... чтобы он прыгнул? Я пыталась его спасти! Эта проклятая хойка забрала его у нас, ты же видела! — Спасти? — Лиза почти кричала, шагнув ближе. — Ты просто взяла и уничтожила всё, что было для него важно! Ты хоть раз спросила, почему он так в неё играл? Может, это было единственное, что держало его на плаву! Костя поднял голову от планшета, его глаза округлились. Он не привык видеть сестру такой — Лиза всегда была той, кто держит всё под контролем, кто шутит и мирит всех. Но сейчас её лицо пылало, а голос дрожал от злости. — Лиза, хватит, — мама подняла руку, как будто могла остановить этот поток. — Ты не понимаешь. Я видела, как он менялся, как он уходил от нас. Я не могла просто смотреть, как он тонет в этой игре! — А что ты сделала, чтобы он не тонул? — Лиза шагнула ещё ближе, её голос сорвался. — Ты только и делала, что кричала на него! «Ярик, хватит играть, Ярик, займись делом!» А ты хоть раз попробовала с ним поговорить? Узнать, что у него в голове? Мама задохнулась, как будто Лиза ударила её. Она открыла рот, но слова застряли. Вместо этого она резко повернулась к раковине, схватившись за край столешницы, чтобы не упасть. — Ты думаешь, мне легко? — её голос был хриплым, почти шёпотом. — Я одна тянула вас троих. Я работала, готовила, убирала, а Ярик... он просто сидел в своей комнате, как будто меня не существовало. Как будто нас не существовало. — Может, он и не хотел существовать! — Лиза крикнула так громко, что Костя вздрогнул и уронил планшет. — Может, он просто хотел, чтобы кто-то заметил, что ему плохо! Костя вдруг заплакал, тихо, но так, что это резануло обоих. Он подтянул колени к груди и спрятал лицо. — Перестаньте... — пробормотал он, его голос был едва слышен. — Я хочу, чтобы Ярик вернулся... Лиза замерла, её гнев как будто выключили. Она посмотрела на Костика, потом на маму, которая стояла, опустив голову, всё ещё держась за столешницу. Тишина вернулась, но теперь она была другой — не просто тяжёлой, а удушающей, как дым после пожара. Лиза почувствовала, как её горло сжимается. Она хотела сказать что-то ещё, извиниться, но слова не шли. Вместо этого она развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Мама опустилась на стул, её плечи дрожали. Она смотрела на Костика, который всё ещё всхлипывал, и чувствовала, как её сердце разрывается. Она хотела подойти к нему, обнять, но боялась, что он оттолкнёт её, как Лиза. Вместо этого она просто сидела, глядя на пустую чашку, которую так и не наполнила чаем. Костя поднялся и молча побрёл в свою комнату, оставив планшет на диване. Он достал из-под кровати тетрадь Ярика, ту, с его картами и записями, и прижал её к себе, как будто это могло вернуть брата. Дома было тихо, но эта тишина была громче любого скандала. Каждый из них чувствовал себя подавленным, потерянным в своём горе, и никто не знал, как собрать осколки их семьи обратно. Два часа спустя тишина в доме стала ещё гуще, как туман, который не рассеивается даже под солнцем. Кухня, где мама и Лиза только что кричали друг на друга, теперь была пустой, но воздух всё ещё дрожал от их слов. Мама сидела за столом, уставившись в пустую чашку, её пальцы теребили край скатерти, будто пытались вырвать из неё ответы. Лиза заперлась в своей комнате, включив музыку так громко, что стены дрожали, но даже это не заглушало её злость. Костя лежал на своей кровати, прижимая к груди тетрадь Ярика, его глаза были красными от слёз, которые он пытался спрятать. Каждый из них был одинок в своём горе, и дом, когда-то тёплый, теперь казался клеткой, где они задыхались. Мамин телефон завибрировал на столе, и она вздрогнула, как будто её ударили. Номер был незнакомый, но с кодом больницы. Она схватила телефон, её руки дрожали так, что она едва не уронила его. — Алло, — её голос был хриплым, как будто она не говорила годами. — Это из реанимации, — голос врача на том конце был сухим, профессиональным, но в нём чувствовалась тяжесть. — У Ярослава случился обширный инфаркт. Состояние критическое. Мы делаем всё возможное, но вам лучше приехать. Мама замерла, её лицо побелело, как будто из неё выкачали всю кровь. Телефон выпал из её рук и ударился о стол с глухим стуком. Она не закричала, не заплакала — просто сидела, глядя в пустоту, как будто её мир только что рухнул окончательно. Лиза услышала стук и выбежала из комнаты, её волосы растрепались, глаза горели от злости и страха. — Что? — рявкнула она, увидев мамино лицо. — Что, чёрт возьми, случилось? Мама подняла глаза, её губы дрожали. — Ярик... инфаркт. Он... он в критическом состоянии. Лиза замерла, её кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. — Инфаркт? — её голос сорвался в крик. — Какого хрена, ма? Он же молодой! Как это вообще возможно? Это всё из-за тебя! Ты довела его, удалила его долбаную хойку, а теперь он умирает! Мама вскочила со стула, её лицо исказилось от боли и ярости. — Ты думаешь, мне легко, Лиза? — заорала она, её голос был как нож, режущий воздух. — Ты думаешь, я хотела, чтобы мой сын лежал там, подключённый к этим чёртовым трубкам? Я пыталась его спасти, а ты только и делаешь, что орёшь на меня! — Спасти? — Лиза шагнула ближе, её глаза сверкали, как будто она готова была ударить. — Ты его добила! Ты даже не пыталась понять, что ему нужно! Ты просто взяла и стёрла всё, что у него было! Может, если бы ты не лезла в его жизнь, он бы не прыгнул с этого гребаного балкона! Мама задохнулась, её рука дёрнулась, как будто она хотела ударить Лизу, но вместо этого она схватила чашку со стола и швырнула её на пол. Осколки разлетелись, как её собственные надежды. — Хватит! — закричала она, её голос дрожал от слёз. — Ты думаешь, я не виню себя? Ты думаешь, я не просыпаюсь каждую ночь, думая, что могла сделать по-другому? Но ты, Лиза, где была ты? Ты же его сестра! Почему ты не остановила его, а? Почему ты только сейчас такая умная? Лиза отступила на шаг, её лицо исказилось, как будто её ударили. — Я? — она почти шипела, её голос был полон яда. — Я пыталась быть рядом, пока ты орала на него! Я пыталась говорить с ним, но он уже был где-то в своей хойке, а ты просто взяла и выдернула его оттуда! Ты хоть понимаешь, что он, может, сейчас умрёт из-за тебя? Костя, который до этого сидел в своей комнате, вбежал на кухню, его глаза были полны ужаса. Он слышал каждый крик, каждый удар слов, и его маленькое тело дрожало. — Перестаньте орать! — закричал он, его голос был высоким, почти истеричным. — Вы всё время орёте, а Ярик там умирает! Вы что, не можете просто заткнуться и поехать к нему? Его слова повисли в воздухе, как выстрел. Лиза и мама замерли, глядя на Костика, чьё лицо было мокрым от слёз. Его кулачки сжимали тетрадь Ярика, как будто это было последнее, что связывало его с братом. Лиза почувствовала, как её горло сжимается, а злость, которая только что горела в ней, превратилась в тяжёлую, липкую пустоту. Мама опустилась обратно на стул, её плечи поникли, как будто весь её гнев вытек вместе с силами. — Костя... — начала Лиза, но её голос сломался. Она хотела подойти к брату, обнять его, но её ноги не слушались. Она чувствовала себя раздавленной — не только новостью о Ярике, но и тем, что она только что сказала матери. Мама молчала, её руки дрожали, а взгляд был прикован к осколкам чашки на полу. Она чувствовала, как её сердце разрывается — от страха за Ярика, от вины перед Лизой, от боли, которую она видела в глазах Кости. Она хотела сказать что-то, извиниться, но слова застряли, как будто они тоже были разбиты. — Поехали в больницу, — тихо повторил Костя, его голос был слабым, но твёрдым. — Ярик там. Он нас ждёт. Лиза кивнула, вытирая слёзы рукавом. Мама медленно поднялась, её движения были механическими, как будто она действовала на автопилоте. Они собрались молча, никто не смотрел друг на друга. Дом остался пустым, а осколки чашки на полу — как напоминание о том, как легко их семья разлетелась на части.