Дочь властелина империи

            Прошло около двух минут задумчивого молчания, прежде чем валиде заговорила о том, что родилось:             Оно родилось большим, красивым, крепким, и оно мальчик.             Анастасия ничуть не удивилась: она ещё вчера узнала, что будет мальчик по имени Шамиль — ей сам бог об этом сказал.             Во дворце Ибрагима этого мальчика уже не было. Его, буквально через пару минут после рождения, увезли во дворец Сулеймана. Наверное, чтобы не оставлять рядом с трупом матери.             Поэтому валиде с Анастасией, пройдясь по неестественно тихим коридорам и тёмным каменным дорожкам, уехали во дворец султана.             И там, в заполненной двенадцатью женщинами комнате, Анастасия увидела обёрнутого в белые пелёнки новорождённого.             Сразу подметив, что валиде немного приукрасила: красивым он не был.             Красивым был светленький, розовый и голубоглазый Иса.             А этот был весь сморщенный, припухший, сине-красный, с какими-то пятнами и кривой черноволосой головой.             Но это был Шамиль.             Анастасия, за три года в мусульманском мире, ни разу не слышала этого имени.             Возможно, у турков оно тоже было, просто в каком-то другом варианте.             Но княжна хотела именно Шамиля.             Поэтому чётким тоном, который оказался похож на приказной, проговорила:             — Его имя Шамиль.                          Все присутствующие молча переглянулись.             А Шамиль, оказавшись на руках у незнакомой Анастасии женщины, которая, вероятно, была кормилицей, начал орать.             Вблизи это звучало куда пугающе, чем с расстояния в несколько комнат.             Княжна уже почти забыла, что младенцы так умеют.             Поэтому ей захотелось убежать к кукольному златовласому Иисусу, который ни разу в своей жизни не кричал.             На контрасте с красным, сморщенным, тёмным и орущим Шамилем Иса ещё сильнее походил на ангела.             И, вообще, на Ису с небес, буквально вчера, смотрел православный император.             А рядом явился святой дух в образе голубя.             Поэтому Анастасии казалось, что Иса больше не может быть мусульманином.             Разве что наполовину.             Следующие минут тридцать или сорок Анастасия провела с Исой.             А потом, в компании Хюррем, вернулась к Шамилю.             Рядом с ним уже стояли валиде, Сулейман, Ибрагим, три султанские сестры и Гюльфем.             И спустя меньше минуты пришли Махидевран и Мустафа, который выглядел так же мрачно, как и все остальные.             Но хуже всех, на взгляд княжны, выглядел Ибрагим.             Он пытался смотреть на Сулеймана, который замогильным голосом повторял Шамилю благословения.             Пытался смотреть в пол. Вверх. На людей.             Но не мог.             И закрыть глаза у него тоже не получалось.             Поэтому его взгляд беспорядочно метался по комнате. И что-то в нём смогло вызвать у Анастасии жалость. Которую не вызвали ни слёзы валиде, ни жуткий голос Сулеймана.             На следующее утро, 27-го декабря, княжну одели в чёрно-траурное платье.             И после начались первые в её жизни мусульманские похороны.             В процессе которых на её лице отражалась искренняя боль с примесью ужаса.             Но дело было вовсе не в смерти.             Точнее — не в смерти Хатидже.             Дело было в том, что обстановка вокруг как никогда ранее располагала к мыслям о трупах в ипатьевском подвале.             Куда красные их дели?             Расчленили? Сожгли? Закопали? Утопили?             Или просто оставили белым?             И что произошло после?             Четыре года как началась гражданская война.             Кто-то ведь должен был победить и взять власть.             Если красные, то всё ясно — это конец всему, включая православие.             Но если белые, из папиных офицеров, то кто стал править?             Анастасия не знала, жив ли её дядя Миша. Если жив, то править должен именно он. А если нет и его, то, возможно, на троне маленький Георгий Михайлович. Он, конечно, бастард, но на безрыбье и рак рыба.             Или, как вариант, правит Ксения Александровна — старшая дочь дедушки.             Или Павел Александрович — единственный живой брат дедушки.             Или Кирилл Владимирович — старший сын старшего из дедушкиных братьев.             Вариантов было много, но от них княжне становилось ещё больнее.             Потому что все они могли оказаться ошибочными.             И самым лучшим было вообще ничего не представлять.             Словно 18-е июля 1918-го никогда не наступало и никогда больше не наступит.             И никто никогда больше не будет править. Ни красные, ни белые, ни Михаил, ни Георгий, ни Ксения, ни Павел, ни Кирилл.             Как у Островского: «Так не доставайся же ты никому».             Лучше так, чем допустить возможность, что православная империя уже попала или однажды попадёт не в те руки.             Эти мысли были для Анастасии куда важнее, чем всё то, что видела Нурбахар.             Хотя мусульманские похороны и выглядели странно.             Но не могли сравниться с индуистскими в плане изобретательности.             Единственной деталью мусульманских похорон, которая вызвала у княжны искренние удивление и лёгкий ужас, был Шамиль. Или, точнее, его пелёнки.             На похороны, из детей, привели только Нурбахар, Мустафу, и зачем-то принесли родившегося около двенадцати часов назад Шамиля.             Возможно, этого требовали местные обычаи или религиозные тексты.             Но выглядело это жутко.             В основном из-за того, что Шамиля завернули в чёрные, траурные пелёнки.             Которые казались Анастасии настолько противоестественными, что даже маленький детский гроб воспринимался бы куда спокойнее.