Иди потрогай траву

— Вы какой-то бешеный, Ваше Преосвященство. Расслабьтесь, сходите траву потрогайте, что ли. — Я бешеный?! Что вы себе позволяете?! Да я вовсе не!.. — …Нет, знаете, это не обсуждается: вы идёте трогать траву. Как бы Кошон ни упирался, Тэлбот сильнее — недаром английский маршал — и легко закидывает его на плечо; и несёт куда-то из душной, насквозь пропахшей ладаном церкви. Куда, куда… Очевидно, трогать траву. По крайней мере, Тэлбот и правда относит его, возмущённо вырывающегося, к полю недалеко от церкви и роняет в цветы клевера (это грубо! и теперь на облачении останутся травяные пятна!). И смотрит насмешливо сверху вниз, поглаживая рыжую бороду: давай, мол, трогай, чего лежишь? Спасибо, что носком сапога под рёбра не пинает, надо же, маршал, в вас ещё осталось подобие манер?.. Кошон, гневно фыркнув, демонстративно стискивает в кулаке несчастный клевер, намереваясь вырвать, выдрать его из земли, швырнуть в лицо невыносимому англичанину, гордо отряхнуть облачение и больше никогда! ни за что!.. …Но чем провинился клевер? Ладно люди, на них полно грехов (даже на детях, особенно на детях, шумных и способных посостязаться в невыносимости с Тэлботом), но клевер-то чем тебе не угодил? Рос себе спокойно на поле, белый и розовый, и уж точно не был причиной ни твоего истерического состояния, ни того, что тебя в это поле швырнули. Кошон, выдохнув, медленно разжимает пальцы и радуется — неожиданно, — что не успел надеть перчатки. …Потому что потирать меж пальцев слегка шершавый стебель, рассматривать цветки близко-близко, у самых глаз, а не бросать короткий взгляд с высоты своего роста, чувствовать (не мимоходом, на бегу) запах мёда, примятой травы и сухой земли… Всё это оказывается… приятно? Умиротворяюще?.. Кошон не в силах подобрать слова, да и нужно ли сейчас упражняться в красноречии? Не мессу служишь, в конце концов. Но в этот момент, думает Кошон, я ближе к Богу ничуть не меньше, чем в церкви, ведь сложный рисунок оттенков этого клевера, и медовый запах, и солнце, греющее макушку, — всё это создано Богом, и, любуясь Его творениями, я любуюсь Им. Эта мысль вызывает панику — то ли дерзостью своей (что же, затем ты решишь, что и мессы необязательно проводить в церкви?), то ли следующим за ней осознанием собственной вспыльчивости (ведь и людьми следует любоваться, раз они творения Божьи, а не гневаться на них, особенно когда ты епископ), то ли попыткой представить, как среди всех необходимых дел придётся выкраивать время и для того, чтобы трогать траву (непременно размышляя о красоте мира!). Тэлбот грубовато и небрежно, так же, как закинул себе на плечо, поднимает его с травы, и паника бессильно отступает. И наконец-то получается глубоко и ровно дышать. — Ну как, Ваше Преосвященство? — Взгляд у него насмешливый, но чудится в нём и что-то запретно ласковое. Кошон, надменно прищурившись, отряхивается, задирает нос и уходит в сторону церкви, ни слова не проронив и всем своим видом показывая, насколько не нуждается ни в чьей помощи, особенно — в помощи английского маршала. Даже под самыми страшными пытками он не признается, что благодарен Тэлботу — и что будет едва ли против, если он снова закинет на плечо и унесёт трогать траву; например, завтра?.. Вот бы и правда завтра.