Ядерная любовь

Падает снег с черных небес.

Дремлет под ним обугленный лес.

Эта зима — в душах людей.

Это зима — жизни моей.

            Отто Дикс «Атомная зима»

      Хрустальную тишину разрезал писк приборов. На мониторах ломаные линии отчётливо рисовали состояние объекта 800-23-14.       — Вводи препарат, — сказал Рон, когда одна из линий резко изогнулась вверх.       Я взял шприц, набрал зелье и пустил его по тонкой вене объекта. Тот застонал и пошевелился.       — Оживает, — прокомментировал Рон. — И посмотри, опять щупальце отросло.       На тощем мужском теле в районе живота повисло небольшое лиловое щупальце с мелкими присосками. С них капала слизь, которую мы должны были собрать. Я подставил стерильный стакан и продолжил смотреть на отросток.       — Надо ликвидировать, — угрюмо произнёс я. — Энергии совсем не хватает.       Когда пришла ядерная зима, из магглов никто не выжил. Волшебники пытались спасти мир, но и сами гибли в нечеловеческих условиях, в которых находилась сейчас Земля. После ядерных бурь, пожаров, спаливших дотла мир, воцарился холод. Погибло всё живое, начиная от животных, заканчивая растениями. В Мировом океане исчезли обитатели, и наступил голод. Маги объединились, построили огромный бункер и синтезировали питательные зелья.       Однажды было замечено, что волшебники воспроизводят много энергии из-за своей магии, но вся магическая мощь рассеивается вовне, словно кто-то стремительно пожирает её.       Мы пытались много колдовать, чтобы добыть тепло, но этого оказалось недостаточно. Энергию необходимо было генерировать постоянно, но мало этой проблемы, так присоединилась другая — волшебники стали болеть. Настоящая эпидемия настигла выживших людей. Неизвестный вирус поражал лёгкие, кровь, мозг, и, если организм не справлялся, несчастный умирал в муках, захлёбываясь собственной кровью.       А предвестником служили появившиеся щупальца на теле.       Тогда Верховным советом Министерства Магии было решено использовать заражённых людей для генерации тепла. Лекарства от болезни не находилось, а возможность превратить зиму в весну предоставлялась отличная.       Лучше всего энергия вырабатывалась, когда выросшее щупальце отрезала специальная адская машина. Предагональные крики запускали двигатель, и мы с удовлетворением регистрировали семьсот ватт в час. Если везло, то доходило и до тысячи.       Когда щупальцев было много, то уровень энергии возрастал пропорционально количеству отростков, но для объектов это являлось крайне мучительным.       Кстати, мы не помнили имён людей, из которых получали энергию. К нам приходили стиратели памяти, и, возможно, я пытал и мучил собственных однокурсников.       Машина шумела, кромсая ножами щупальца, бедняга жалко извивался на столе, привязанный намертво, а мы хладнокровно помечали в журнале, насколько повысился уровень энергии.       Я не знаю, как мы докатились до такого. Вся прошлая жизнь казалась сном, словно её и не было вовсе. Не было Волдеморта, войны, крестражей и Ордена Феникса. Когда-то я считал, что скитания в лесу Дин были самым неприятным событием — холодно, голодно, тревожно, — но как же я ошибался.       То, что происходило после взрыва, не описать словами. Существование превратилось в ежедневное выживание, и все эти люди-объекты, на самом деле, использовались ради всеобщего блага. Всё изменилось, но в то же время не изменилось ничего. Как и раньше требовались жертвы во имя спасения мира.       А я после своего чудесного воскрешения больше не хотел умирать. Рон и Гермиона тоже. Мы взяли на себя функцию вершителей судеб, но в действительности судьбы вершили другие, а мы лишь приспосабливались, чтобы не превратиться в объекты.       Никто не знал, как происходит заражение. Выход из бункера наружу строго регламентировался. Лично я был там лишь пару раз.       — Сердце остановилось, — констатировал Рон, поправляя белую мантию работника энергостанции Британии. — Запускаю уничтожение.       Уничтожение давало максимальный выброс энергии, но всё ещё остающаяся внутри нас гуманность не давала умертвить объект сразу. Впрочем, может, это и не гуманность, а рациональное использование ресурсов, ведь пытки с последующей смертью в сумме давали больше тепла, чем просто смерть.       Я закрывал глаза, не желая смотреть на то, как совершенно законно убиваю человека. Я просто тоже хотел жить.       — Чёртовой энергии всё равно не хватает, чтобы снега растаяли, — мрачно озвучил Рон мои мысли. — Ветряницы не справляются со слоем сажи вокруг Земли, а генератор — с подачей тепла. Кажется, будто то, что мы делаем, совершенно бесполезно.       Я соглашался, но и придумать ничего не мог. Только продолжал убивать несчастных заражённых.       Всё шло своим чередом, пока в один непрекрасный день не заболела Гермиона. Я видел потерянные глаза Рона, когда он узрел зарождающееся на её теле щупальце. И я знал, что это конец.       Мы убили пришедших к нам стирателей памяти, и оставалось совсем немного времени, пока их не хватятся.       — Я выйду на улицу, — объявил я друзьям. Гермиона с заплаканными глазами вытирала растёкшуюся тушь, а Рон обнимал её за худые плечи.       — Ты сгинешь, — возразил он. — Да и что ты хочешь там найти?       — Энергия, что мы вырабатываем, рассеивается абсолютно бесследно. Давно пора отыскать то, что её поглощает, и, возможно, получится обойтись без жертв.       — Всё равно люди болеют, а лекарства нет.       — Когда-нибудь целители изобретут вакцину, — я не верил в то, что говорю, но сказать было необходимо. — И мы вернёмся к прежней жизни.       — Гарри, не ходи, — произнесла Гермиона, но я лишь улыбнулся.       — Кто, если не я? Так будет хотя бы шанс найти что-либо.       Гермиона умрёт без лекарства, я знал точно. И друзья это знали.       Выхода нет.       Кроме выхода наружу.

***

      Снег под ботинками хрустел звонко и тонко, чёрное небо сыпало пеплом, залепляя стёкла лицевого защитного устройства. Счётчик Гейгера интенсивно тревожился, но я не обращал внимания.       Я знал, что Солнце где-то есть — там, за слоем атомной сажи; несмотря на то, что Земля повержена, я верил, верил, что весна наступит.       С порывом ледяного ветра, помимо хлёсткой пригоршни снега в закрытое экраном лицо, прилетел запах нового мира. Автономный дыхательный аппарат работал, но я слишком чётко помнил. Радиацию можно ощущать не только приборами, пищащими без перерыва, но и всеми рецепторами тела. Она остра и горька на вкус, как и горек мучительный конец.       Мир людей стремительно испарился. Раньше гудели машины, автобусы, сновали прохожие, лаяли собаки и кричали надоедливые дети, но потом щёлк — и тишина. И лучше бы собаки по-прежнему раздражающе гавкали, чем это внезапное беззвучие. Тишина была окончательной смертью.       Снег отливал ядовитым и нездоровым оттенком тяжёлых металлов и сгоревшего топлива. Пепел, летящий с неба, был терпким, душащим на излёте вздоха. И от него не спасали респираторы последнего поколения. Пепел был везде, даже в бункере, где укрывались волшебники. Пепел был в волосах, еде, герметичной одежде, и его пурпурная крошка разъедала кожу до зуда, до кровавых полос от ногтей. В особо мучительные периоды хотелось содрать с себя шкуру и выключить сознание — лишь бы не чувствовать и не видеть.       Разрушенные дома, фабрики, мосты хранили отпечатки былой жизни, а на их бетонных горелых стенах застыли тени — отпечатки недавно живого. Пустые окна, как чёрные глазницы жестокого бога, смотрели прямо, но были слепы.       Впереди, меж обугленных стволов сожжёного леса тоже мелькали тени. Бесплотные, дикие, голодные.       Я знал, что не они жрали энергию, но тени реяли скопом, сбиваясь в тучи — у них был кто-то главный.       Чёрт знает что водилось в ядерном лесу. Пальцы скользили по бесполезной волшебной палочке, но я был уверен, что смогу вызвать Патронус. Под слоем защитного сукна струился пот, чертя солёные полосы по вспревшей коже. Сердце билось гулко, часто-часто, а пульс отдавался в голове.       Что-то темное промелькнуло за остовами деревьев. Оно приближалось.       Оно было чудовищно и огромно.       Я вытащил палочку, осознавая её бесполезность в новом мире, где магия рассеивалась в счёт уплаты долга за энергию Солнца.       Чем быстрее приближалась хтонь, тем сильнее я испытывал головокружение. Дыхательный аппарат, по-видимому, стал неисправным, потому что я ощущал привкус жженого и немного солёного металла на языке. Стекло лицевого экрана запотело, и я снял скафандр.       Так же, как в прошлый раз.       Я наблюдал за гладким гибким кошмаром, показавшимся из атомного леса, цвета серого дыма, цвета стекла, омытого ливнем и нескончаемого уныния. Хотелось сорвать с себя окончательно и защитный костюм, чтобы наконец унять зуд от извечного пепла.       Свежий пепел вперемешку со снегом ложился на отросшие волосы, чтобы вызвать зуд в два раза острее.       А тот, чьё имя не осмелятся произнести ничьи губы, богомерзко клубился и бурлил в самом центре ядерной бесконечности — мой последний кошмар в средоточии хаоса. Он миновал запредельные бездны, оставляя позади звёзды и пространства, метеором несясь сквозь кромешный хаос к непостижимым тёмным покоям вне времени и растекаясь бесформенной массой — мой вечно жующий и вечно ненасытный Волдеморт.       У него были совершенно фантастические черты, но облик казался настолько недосягаемым, что хотелось ловить взглядом каждый участок великолепно-отвратительной плоти.       Я отчётливо держал в памяти его глаза цвета расплавленного граната — багровые с тёмными прожилками и узкими вертикальными зрачками. С истеричным смехом вспомнил искаженное от предсмертных конвульсий лицо, обезображенное стекающей зеленовато-коричневой струйкой — в том далёком девяносто восьмом.       Его рот коварно изуродовала кошмарная улыбка при воспоминании о нашей былой шалости.       Его тело, словно отвратно пожираемое многочисленными червями, украшали цилиндрические шипастые щупальца с присосками. Они ласково трепетали, едва касаясь моих плеч.       Волдеморт навис надо мной — громадный, осклизлый, заражённый, но всё ещё живой. Набирающий силу день ото дня, отращивая лилово-серые щупальца на своём теле.       Я не знал, как чудовищный осколок души вновь оказался здесь. Живые ушли в мир иной, а мёртвые вернулись из царства теней, создавая абсолютно новую запретную заражённую зону.       Я и он были готовы сожрать друг друга в неутолимом голоде — познать болезненную любовь на вкус.       Любовь ли? Это зуд. Зуд от атомных частиц.       Мои дрожащие пальцы скребли снег, а под немыслимым давлением Волдеморта ломались ногти. Губы отчаянно ловили пустоту холодной земли, целовали ледяную корку, а руки дрожали в отчаянном желании коснуться резинового тела.       Слизь с присосок отдавала горечью, боль преобразовалась в желание, а щупальца немного кровавыми мокрыми змеями огибали бёдра, щекоча пробегали вдоль ягодиц, доставали до лодыжек, чтобы поглотить меня заново.       Я настоящий деликатес, но только для одного гурмана — для него.       Заполни меня, охлади мой зуд склизкими отростками, я так нуждаюсь в этом.       Я вновь расцарапал руки в кровь, пытаясь дотянуться до него, но огромные щупальца-тентакли не позволяли прикоснуться к нежной уязвимой сердцевине монстра. Слёзы застилали глаза — то ли от пепла, то ли от горечи, — но сквозь их обжигающую пелену, я видел, что он тоже плакал.       От недостигнутой мечты, от жажды освободиться от этого плена многочисленных двигающихся змеевидных отростков и вступить в схватку двух врагов.       Щупальца Волдеморта поймали мои руки, обвили запястья, блокируя движения. Я был связан по рукам и ногам, под спиной горел грязный снег, и было так жарко, что не ощущалось всех прелестей ядерной зимы. Один отросток спустил мои штаны и прижался ко входу, пачкая холодной слизью.       Я почувствовал боль, смешанную с восторгом, а самое главное — облегчение зуда.       Волдеморт льнул ко мне холодным телом, обвивал шею мертвой хваткой, от него несло гнилью и болотом, но я не отталкивал. Касался глянцевых скользких щупальцев и гладил присоски.       Как и тогда. В самый первый раз, очарованный магией ядерного распада.       Вытянутые зрачки напротив моих гипнотизировали и вынуждали подчиняться напору. Волдеморт с насильственной молниеносной нежностью вдавливал моё столь хрупкое, по сравнению с ним, тело в грязный снег, и я стонал в его ненасытный безразмерный рот. На лицо капала слизь, длинные щупальца змеями-искусителями ласкали ключицы и грудь. Слизь ядовитой, но вкусной кислотой оседала на коже, губах, языке, и хотелось оттереть их от всяческих красок и вкусов, лишь бы почувствовать подлинный вкус любви — дикой, отравленной, грязной.       — Впусти меня в себя, — змеиное шипение заглушало хруст снега под спиной и мои болезненные стоны.       Кружилась голова, перед глазами плясали ржавого цвета огоньки, и я знал, что наваждение исходило от него.       Как и тогда.       Холодные отростки были везде и всюду, они лианами оплетали руки, бёдра, раздвигая их в ошеломительной откровенности. Один щупалец огладил моё небритое лицо, оставляя частички слизи на коротких щетинистых волосках, и надавил на нижнюю губу, проникая внутрь.       Я боялся задохнуться, потому что он заполнил глотку, почти не давая дышать. Слизь стекала с уголков губ, а щупалец елозил внутри, имея в рот. Другой настойчивый отросток раздвигал стенки заднего прохода, внедряясь глубже. Смазка была не нужна — слизь выделялась в огромном количестве, обволакивая меня тонкой плёнкой. Я даже забыл про холод, про зиму, и только чёрные небеса напоминали мне о странности происходящего.       Сейчас я привык к такому, но чуть раньше было страшно.       Мой язык, как и внутренние стенки щёк, оказались сплошной эрогенной зоной, я чувствовал, как теряю связь с внешним миром, полностью погружаясь в удовольствие, и даже пепел больше не вызывал зуд, а лишь лёгкое интимное щекотание.       Гудение, заставляющее дрожать скелет обожжённого леса, было стонами наслаждения, исходящими от Волдеморта, проникающего в меня щупальцами.       Я ощущал себя заполненным, отростки двигались внутри — во рту, в анусе, оплетали член, обводили соски, принося шквал запретного блаженства. Такого же запретного, как и зона, в которой нельзя было находиться, не то что совокупляться.       Меня всегда тянуло к нему, как проклятого. И однажды притянуло навсегда. Намертво. Навечно.       Солнце стало давно не цвета янтаря.       Оно серое.       Оно сдохло.        Оно сгорело.       Но я снимал с рук-щупалец то, что принадлежало нам. В его сосудах давно обитала смерть, но я знал, что он всё равно чувствует.       — Делай со мной, что хочешь, но других не трогай, — меня заколдовал монстр, что страшнее тех, из баек детских, ломающих человеческую волю и обрывающих жизни.       Однако Волдеморт звонко сглотнул, наклонился и припал бесформенным ртом к моим губам. Я почти не дышал.       Возможно, однажды, когда сгорит весь кислород, я смогу обходиться без него, наученный не дышать. Я не вдыхал целую вечность, пока щупальца входили в мои всевозможные отверстия, снуя, как поршень, туда и обратно.       Но самое страшное, важное, сильное было то, что мне это нравилось.       Все первичные инстинктивные попытки сопротивляться тяжёлой и текучей, как слизистая субстанция, туше, навалившейся на меня и связавшей стальными канатами-щупальцами, растворились в звенящей неге. Тело дрожало, бёдра ёрзали о тентакли, руки изгибались от нескончаемых фрикций. Один щупалец сладко истязал мой член, а другой нежно тыкался в простату. Я пропустил момент, когда несколько щупалец стали пульсировать, ускорив темп; я с трудом приоткрыл веки, когда пульсация растеклась по всему горлу, обволакивая язык и щёки. И без того забитый до отказа рот ощущался как переполненная банка вязкой патоки, в которую яро тыкают ложкой.       Отросток, стимулирующий член, тоже ускорился, и тёплая жидкость брызнула на Волдеморта, тут же сливаясь со слизью. Моё сознание падало в тёмную глубину, где божественный ужас только-только просыпался в мёртвой радиоактивной зоне.       Мышцы щупалец дёрнулись в последний раз, замерли, и по ощущениям поменяли агрегатное состояние с твёрдого на нечто текучее, плазменное. Моё горло рефлекторно содрогнулось в спазме, когда густая, чуть тёплая жидкость заполнила рот под завязку, под языком, между зубами, струйкой стекая по подбородку с уголков губ. Липкая слизь залила подмышки, лицо, глаза, капала в уши. Основной тентакль в прямой кишке набух и увеличился в размере, а потом я ощутил мощный поток семенной жидкости, раздувающей меня изнутри.       Щупальца касались меня, ласково перебирая волосы, гладили по шее и лицу. Он нуждался во мне так же, как и я в нём. И даже радиационная грязь выжженного леса не могла перебить алчущую тоску по сродству, слиянию с кем-то больше, чем родственная душа.       Я шептал, что люблю их, — холодных, вечных, хтонических, не похожих ни на живое, ни на мёртвое, — забывая о своих снах о былом человечестве. И не желал спасения.       Я взглянул на свои бока и живот, усеянные маленькими молодыми отростками, осознавая всю безысходность происходящего.       Я был первым заражённым, нулевым пациентом, но не хотел умирать.       И лилово-серая хтонь понимала меня. В ледяной тьме среди бесплотных теней я и радиоактивный мутант сплелись в одной тоске и одном желании выжить.       Я подлежал ликвидации, но продолжал заражать себе подобных. Возможно, однажды моё тело послужит источником для создания вакцины, но не сейчас, не теперь, когда я собрался быть живым и по-своему счастливым.       Тени в ядерном лесу не взирали на нас с осуждением, понимая, что быть живым — наша базовая потребность.       Снег хрустел, фантомы от зависти плакали в ветвях обугленных деревьев, а мы знали, что любовь — это вирус, перерастающий в безумие. Но в это мгновение, среди призраков-сталкеров, мы всё ещё были живы.       Щупальца Волдеморта слегка играли моими волосами, усыпанными пеплом, и их недосказанная нежность оставалась последней искрой света против Вечной зимней ночи в мире, где смерть обыденнее тепла.