We'll not meet again

Новость распространялась по Лондону быстрее, чем пожар в 1666. Не прошло и нескольких часов, а во всех кабинетах, салонах и барах, на всех улицах столицы уже клацали печатями, шуршали газетами, чокались и говорили об одном. Блестящая победа, новая тактика, британские исполины, покорители морей, отправившие нахальных французов, заявивших свои права на Иберийский полуостров, в ледяную пучину. И —. Тут Артур переставал слушать, ускоряя шаг. Пропускал мимо ушей любые оклики знакомых, считавших своим долгом последние новости с генералом обсудить. Заворачивал на Харли-стрит с настроением ещё худшим, чем было, когда он выходил на прогулку дабы отвлечься. Обыкновенно приятное чувство от осознания, что все новости он узнаёт чуть раньше, напрямую и без искажений, тешило самолюбие. Но в этот раз на ничего не знавших людей смотреть было тоскливо, на уже всё узнавших — и того хуже. Он проходит мимо экономки, настырно кудахтавшей возле камердинера, огибает щебечущих горничных. Не нужно быть провидцем, чтобы угадать, какая радостная весть занимает праздные столичные умы. И только заслышав "но" с печальным придыханием, Уэлсли спешит ретироваться. Уже в кабинете разворачивает смятое в приступе какой-то смешной для него самого панике письмо. Выверенно, почти ритуально зажигает свечи. Расправляет складки, надеясь вернуть бумаге потребный вид. Вглядывается в дату, в адрес, в обращение. Медленно, с расстановкой, прибавляя голосу в голове официальной интонации, перечитывает сухие факты. Намеренно не спешит, останавливается на каждом числе корабельных орудий, миль, погибших противников, гиней ущерба. Дважды перечитывает каждую фамилию, представляет себе лица знакомых, намеренно оттягивает момент. Но, как бы ему того ни хотелось, письмо не бесконечно. Спотыкаясь на последних, подитоживающих фразах, с отторжающим недоверием доходит до заключающего предложения. Автор письма, кажется, и сам не хотел об этом сообщать, тоже оставлял неприятную весть на потом, будто надеясь, что надобность её передавать отпадёт сама собой. В этом траурном "но" британцы проявили удивительное единодушие. А значит, Артур читает вновь все те "и" и "но", о которых судачили все от мала до велика, которые он старательно обходил, пропуская весь день мимо ушей. Британия стала безраздельной владычицей морей, но погиб адмирал Нельсон. Бесчестно застрелен, и эта мысль уже сутки не укладывалась у генерала в голове. Он, патриот каких поискать, гроза взяточников и контрабандистов, отдал отчизне глаз, отдал конечность, неужели этого было мало? Неужели ненасытная судьба остановилась, только забрав жизнь? Уэлсли был на войне. Если к такому можно привыкнуть, он привык к тому, что те, с кем он разговаривал вчера, обращались грудой искорёженного пушечными ядрами мяса сегодня. Но в этот раз что-то было не так. Невозможно было принять его смерть как данное. Их единственную встречу он помнил до мелочей, хотя прошло больше месяца. Всего где-то месяц назад, подумать только, он вёл с ним беседу. Каким обманчивым было первое впечатление! Горацио показался ему тщеславным, слова его — глупыми, до смешного напыщенными, настолько, что едва не вызывали отвращение. С первого взгляда, однако, было понятно, что он не был обычным человеком. Как оказалось потом, и этот факт, ставший теперь ещё ценнее, Артур бережно хранил в своём сердце, Нельсон был о нём того же мнения. Когда же он узнал о том, кем был Уэлсли, как переменился его тон. Пожалуй, это был самый интересный разговор за всю жизнь генерала, и вряд ли ещё произойдёт какой-то, способный с ним хотя бы сравниться. С какой точностью и каким остроумием говорил он о геополитике, о войне, как глубоки были его суждения... Империя теряла умнейшего человека, Уэлсли терял, кажется, нечто большее. Он не любил упускать выгоду, а здесь к этому циничному слову примешивается и что-то до жути нерациональное, такое, что ассоциируют не с мозгом, а с душой и сердцем. Уэлсли терял не средство, не перила на карьерной лестнице, за которые можно подтянуться и перепрыгнуть ступень. Возможность обрести талантливого друга ускользнула сквозь пальцы. Выходя тогда из приёмной, Артур тешил себя мыслью, что они обязательно встретятся ещё, неизвестно, да и неважно, где и когда, но обязательно встретятся, продолжат тот короткий разговор или заведут новый, о политике или о ситуации на фронте, а когда маленький Бони будет низложен, может, и о чем-нибудь другом, совсем отвлечённом. Тогда, месяц назад, Уэлсли ловил в чужом взгляде и интерес, и удовольствие. Как оказалось, Нельсон умел слушать и хотел его слышать. Адмиралу разговор был приятен ничуть не меньше. Возможно, в те недолгие дни между дальними плаваниями он мог бы приглашать Артура на чай. Когда бы они не могли видеться, то, пожалуй, с радостью обменивались бы письмами, в которых так же, согласие в одних вопросах сменялось бы жарким высказыванием мнений по другим. Если бы только они познакомились раньше, если бы только не все те "если бы", которые Артур мог перечислять до бесконечности... Если бы адмирал, кажется, не решил добровольно окончить карьеру на гребне своей славы. Каждую крошечную подробность, изложенную в письме, Уэлсли уточнял трижды, стараясь придать образу в своей голове как можно больше достоверности. Получившаяся картина отдавала желчью на языке. Так значит, Горацио в самом блестящем, что у него был, наряде, бездвижно стоял на палубе в ожидании пули. Что это было? Глупость ли, отвага? Артур силился найти ответ, рациональное объяснение тому, как страна потеряла своего героя именно сейчас, но не мог придумать ничего, что объяснило бы это. Уверовал ли гениальный адмирал в собственную неуязвимость или решил уйти сейчас, выполнив свой долг, словно тайфун снеся весь французский флот, понимая, что такого дня в его жизни больше не будет. Но, в конце концов, у него есть, то есть, конечно, были, нелюбимая жена, любимая любовница, товарищи, которые им дорожили и знакомые, которые не знали, что дорожили им, до того дня, как пришло это нелепое письмо. У него были деньги, почёт и слава, дело, которому он был предан, родина, на благо которой он положил всё. Чего ещё желать? Уэлсли не мог его понять, боялся, что теперь, когда уже поздно, никогда не сможет этого сделать. Адмирал Нельсон в его памяти навсегда останется тенью приятного разговора, упущенным моментом и горечью сожаления.