Цветущие мечты (Blossom dreams)

      Дерево было шершавым на ощупь, и в первые мгновения, последовавшие за стуком, Сакура почувствовала, как вспотели ее ладони. Сердцебиение отдавалось у нее в ушах, громкое и настойчивое, словно отражая страх, который сжимал ее грудь. Только тогда она поняла, что солнце садится — небо окрасилось в нежно-оранжевые и лавандовые тона — и садится быстрее, чем она ожидала.       Ворота со скрипом приоткрылись ровно настолько, чтобы Сакура смогла разглядеть фигуру за ними — широкоплечего мужчину с безошибочно узнаваемыми красными завитками клана Акимичи, нарисованными на его щеках. Она не узнала его, но эти знаки заставили ее выпрямиться. Она склонилась в почтительном поклоне.  — Акимичи-сан, я хотела бы поговорить с Чоджи... проверить его психическое состояние, — слова прозвучали слишком сухо, слишком официально — как будто она читала их по сценарию, а не говорила от чистого сердца. Ее ладони похолодели, и она молча взмолилась, чтобы по ее лицу не было видно, насколько неуверенно она себя чувствует.       Мужчина бросил на нее понимающий взгляд и отступил в сторону, пропуская ее. — У Вас золотое сердце, Харуно-сан, — Сакура моргнула. Она была удивлена, что он вообще знает ее имя.        И, возможно, он заметил замешательство на ее лице, потому что быстро пробормотал:  — Глава нашего клана и его товарищи очень высоко отзываются о Вас. Ваша сила и достижения под руководством Хокаге хорошо всем известны.        Сакура густо покраснела и быстро наклонила голову, чтобы волосы могли скрыть растущий румянец на ее щеках. — Чоза-сан очень добр, — пробормотала она тихо, но искренне. Легкая благодарная улыбка тронула ее губы, когда она почтительно кивнула. Не сказав больше ни слова, она повернулась и направилась к апартаментам главы клана. Ее шаги отдавались тихим стуком на деревянной дорожке, но сердце стучало в груди чуть громче, чем обычно.       Погруженная в свои мысли, она рассеянно заправила за ухо прядь розовых волос. Они отросли — длиннее, чем она могла себе представить, — и теперь ниспадали гладкими волнами до самой талии. Совсем не похоже на ту короткую стрижку, которую она когда-то состригла в отчаянии во время экзамена на чунина. Та девочка отчаянно хотела проявить себя. Эта женщина знала, на что она способна.       Ее сила тоже возросла — не только грубая и хирургическая мощь, которой Цунаде помогала своему ученику, но и спокойная сила, позволяющая смириться с чужой болью, вынести свою собственную и в любом случае продолжать двигаться вперед. Она больше не гонялась за другими, чтобы поравняться или обогнать их; она стала тем человеком, на которого люди могли положиться. Думая о Чоджи сейчас, ее сердце болело за него, но она чувствовала, что готова взять на себя часть этого бремени, если ему это понадобится. Сильная, не шумная, не показушная, просто уравновешенная. И этого было достаточно.       Она услышала его прежде, чем увидела.       Его голос — едва слышный всхлип — прорезал тишину. Мерцающий свет снаружи отбрасывал его тень на тонкую бумажную сетку традиционной раздвижной двери. Это не позволяло уединиться, но сохраняло достаточно достоинства.       Не зная, что делать, Сакура тихо позвала:  — Чоджи?       Сначала ответа не последовало — только глубокий, прерывистый вздох.       Ее сердце сжалось.       Осторожно она открыла дверь.       Там стоял Чоджи, и его когда-то твердое присутствие казалось каким-то пустым. Его широкие плечи поникли, а глаза, налитые кровью и обведенные кругами усталости, говорили о том, что он не спал нормально уже несколько дней. Когда он, наконец, моргнул и посмотрел на нее, ей показалось, что сквозь пелену горя она с трудом узнает его. — Сакура... — прохрипел он прерывистым голосом.       Она подошла ближе, медленно и осторожно.  — Я слышала, — мягко сказала она. — Мне так жаль, Чоджи.        Его нижняя губа задрожала, и на мгновение она испугалась, что он может замолчать. Но вместо этого он отступил в сторону и пропустил ее внутрь.       Сакура молчала. Она не пыталась подбодрить его. Она позволила тишине удержать их, позволила ей сказать все, чего не могли сказать слова. И когда Чоджи наконец заговорил — прерывисто, нерешительно, потерянно — она прислушалась. Она была там не как медик или шиноби. Она была там как друг. И этого было достаточно.       Сакура обвила руками его шею и притянула к себе, крепко обняв, пока он плакал — его плечи тряслись, горе вырывалось из него тихими, неровными вздохами. Она обняла его крепче, не говоря ни слова. Чинить было нечего, только что-то нести внутри себя.       И где-то в глубине души Сакура прошептала, холодная и неумолимая:  — Они все умерли, и только один перестал дышать…       Слезы потекли по ее щекам, но она не пыталась их остановить.       Чоджи выплакался и умолк. Теперь он лежал, привалившись к плечу Сакуры. Его дыхание было медленным и ровным, а пальцы все еще цеплялись за ткань ее рукава, словно он был ребенком, цепляющимся за что-то твердое. Она оставалась совершенно неподвижной, позволяя ему отдохнуть.        Убедившись, что он заснул, Сакура осторожно подвинулась, укладывая его на подушку рядом с собой. Она встала и тихо вышла в коридор, где Чоза и его жена ждали в тишине. Их лица были осунувшимися, постаревшими от горя, но наполненными благодарностью, когда они смотрели мимо нее на своего спящего сына. Сакура низко поклонилась.  — Ему не обязательно нести это в одиночку, — тихо сказала она. Ее голос звучал ровно, несмотря на слезы, все еще высыхавшие на ее щеках. — Я буду здесь ради него. Всегда. Пока я ему нужна, — в ее словах не было ни церемонности, ни бравады — просто тихое обещание, данное в мерцающем траурном свете свечей.       Позже она даже не вспомнит, как добралась домой. Может быть, она пошла пешком. А может, и нет. Все, что она знала, — это то, что в какой-то момент тяжесть всего этого — горя, бессонных ночей, боли, которая не принадлежала ей, но все равно навалилась на нее, — в конце концов погрузила ее в сон без сновидений. Где-то в глубине души она подумала о Шикамару. Каким тихим он был. Каким тяжелым должно быть бремя для того, кто всегда притворялся, что его ничто не трогает. И когда темнота окончательно поглотила ее, она задалась вопросом, кто будет рядом с ним, когда он наконец позволит себе развалиться на части.