Golden blood

Музыка смолкла неестественно резко, как если бы струны оборвались сами собой. В огромном зале, ещё недавно наполненном смехом и шелестом платьев, теперь воцарилась давящая тишина, нарушаемая лишь испуганными шёпотами. Под сверкающей люстрой, среди золотых отражений и тянущихся шлейфов дамских нарядов, недвижно лежал принц. Весть о случившемся достигла Чонгука быстрее, чем ожидалось. Слуги торопливо шепнули о происшествии, и в ту же минуту взгляд короля потемнел. Его шаги по мрамору раздались гулко, без всякой спешки, но с явным оттенком тревоги. Толпа сама отступала, будто невидимой рукой расталкиваемая. Он увидел его — Тэйвеля, окружённого сонмом знати, чьи глаза горели не заботой, а жадным любопытством. Чонгук сжал челюсть так, что на виске обозначилась жила. Одного резкого движения руки хватило, чтобы знатные господа попятились. — Прочь. — негромко, но в голосе прозвучала угроза, от которой кровь стыла в жилах. Кто-то осмелился задержаться на миг дольше, но встретив взгляд короля, поспешил отойти. Круг опустел. На холодном мраморе, чуждый этой роскоши, лежал принц. Лицо его, обычно полное живого огня, побледнело до оттенка воска. Ресницы дрожали, дыхание было сбито и прерывисто, словно каждый вздох доставался с усилием. На висках проступила испарина, и даже этот невинный блеск на коже резал Чонгука сильнее, чем сотня ран. Он опустился рядом, касаясь его плеча уверенной ладонью. Пальцы чуть дрожали от сдерживаемого гнева: кто посмел довести его супруга до такого? Подхватив принца, он осторожно, но властно прижал его к себе. В тот миг Тэйвель показался невесомым, слишком хрупким, почти прозрачным, будто малейший порыв ветра мог сломать его. Король поднялся, держа его на руках, словно бесценный трофей, и оглядел зал. — Лекаря, — приказал он глухо. — Немедля. Никто не осмелился возразить. Слуги ринулись выполнять повеление, а Чонгук быстрым, тяжёлым шагом двинулся вперёд быстрым. В толпе вновь поднялся шёпот, теперь уже приглушённый. Он не слушал. Для него весь зал растворился. Остался только этот беспомощный вес на руках. Придворные склоняли головы, но их поклоны не значили ничего. Он видел, как они жадно смотрят вслед и в этом взгляде сквозили и зависть, и страх, и недоброе любопытство. Чонгук мрачно сжал губы. Пусть они шепчут — их шёпот не дойдёт до него. В коридорах дворца шаг его звучал тяжелее, чем удары сердца. На каждую секунду падало чувство, что время тянется слишком долго. Каждый вздох Тэйвеля — обрывочный, неглубокий, звучал громче всех оркестров, игравших ещё час назад. В покоях, где ещё витал запах жасмина и сандала, король, наконец, опустил его на постель. Мягкие подушки приняли голову принца, и в тот же миг Чонгук склонился, вслушиваясь в его дыхание. Чонгук сидел у постели, тяжело опершись локтями о колени, глядя на бледное лицо, которое только что танцевало в его руках и, казалось, дышало самой жизнью. Сейчас же оно было тихим, неподвижным, и от этого в груди у него что-то сжималось до боли. Он не привык к подобным картинам. Его разум привык к войне, к крови, к резким смертям, к предательствам, что свершаются открыто. Но вот эта слабость — едва слышное дыхание юноши, этот тонкий, обмякший силуэт на белых подушках — вызывала в нём гнев, куда более острый, чем любая вражеская сабля. Злость кипела под рёбрами. На весь зал, на гостей, на этих змей в бархатных одеждах, чьи взгляды он чувствовал на себе. Но сильнее всего он был зол на самого себя. Король, и не доглядел. Король, и позволил, чтобы под его кровом, перед его глазами, с тем, кто теперь носил титул его супруга, произошло вот это. Чонгук сжал кулак так, что суставы побелели. Виноват был он. Потому что должен был предугадать, предусмотреть, поставить рядом страж, вырвать из рук слуги бокал, если что-то показалось бы странным. Всё. Всё должно было пройти под его контролем. И вот — он упустил. Он перевёл взгляд на Тэйвеля. Тот лежал так спокойно, словно и не было той мгновенной муки, того дрожащего дыхания и судорожного взгляда, которым он пытался ухватиться за мир, пока не упал. И эта картина только сильнее терзала Чонгука. Внутри боролись два чувства: жгучая вина и ещё более жгучая раздражённость. — «Ребёнок», — подумал он, сжав губы. Ребёнок, беспечный и упрямый, принимающий из рук любого, кто поднесёт красиво украшенный поднос. Ребёнок, что не думает, что мир вокруг — это поле боя, где каждый взгляд — это лезвие. Он хотел тряхнуть его, разбудить, отчитать за беспечность. Хотел сказать ему, что жизнь его, не его личная игрушка, что он слишком высоко стоит, чтобы так небрежно ею разбрасываться. Но стоило Чонгуку позволить взгляду задержаться на этих ресницах, отбрасывающих слабую тень на щеки, на приоткрытых губах, через которые едва пробивалось дыхание, как все слова гасли. Всё, что оставалось — это немой вопрос к самому себе: — «Почему именно сейчас я так остро чувствую, что не имею права его потерять?» И король, привыкший повелевать без тени сомнений, впервые за долгое время почувствовал себя загнанным в угол. Не приведи Господь потерять первого и ещё совсем юного супруга. Нет, нет, нет. Такое нельзя допустить. Король не позволит. Тяжёлая тишина покоев нарушилась скрипом двери. Вошёл лекарь — сухощавый мужчина с серыми, усталыми глазами и кожаной сумой через плечо, потёртой, но явно любимой. Сумка, потрепанная временем, глухо бухнула о столик, когда он её опустил. Король даже не шелохнулся, только чуть напряг подбородок, следя за каждым его движением. Лекарь раскрыл застёжки, и в полумраке блеснуло железо: длинные щипцы, медные иглы, узкие ножички, маленькие флаконы с настойками. Среди них оказался тонкий инструмент, напоминавший гладкую деревянную пластинку с серебряным наконечником — именно им врач осторожно раздвинул губы Тэйвеля и прижал язык вниз. — Дыши… — пробормотал он скорее себе, чем больному, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть горло и слизистую. Чонгук молчал. Его взгляд, чёрный, тяжёлый, следил за каждым движением. Он будто ждал ошибки, готов был наброситься даже на того, кто пришёл помочь. Врач сменил инструмент на маленький фонарь — узкая свеча в медном футляре, дающая направленный свет. Поднёс её к глазам принца, а сам другой рукой раздвинул веки. Зрачки оставались вялые, безразличные к свету. Он нахмурился. Проверил пульс на запястье, долго держал пальцы на тонкой, почти детской коже, пока не кивнул себе под нос. Затем коснулся лба, задержал ладонь чуть дольше, чем положено. — Температура повышена, дыхание неровное… Очи не реагируют на свет. — наконец произнёс он, тихо, но достаточно отчётливо, чтобы слова разрезали воздух комнаты. Чонгук приподнялся, внимательно смотря лекарю в глаза. — Что это значит? — голос прозвучал ровно, несмотря на то, что король переживал. Лекарь вздохнул, скосил взгляд на неподвижного принца, затем снова на короля: — Вероятнее всего… Его Величество приняли внутрь нечто неподобающее. Симптоматика схожа с отравлением. Состав пока не скажу, но действовало быстро и точно. На мгновение в комнате стало слишком тихо. Только потрескивала свеча, и где-то в глубине дворца звучала глухая музыка бала. Такая далёкая, будто из другого мира. Чонгук смотрел на юношу, лежащего в белых простынях, и в груди поднималась новая волна ярости. Никто не имел права трогать то, что принадлежит ему. Никто не имел право посягаться на короля. Чонгук, всё ещё стоя рядом с постелью, смотрел на неподвижное лицо мужа так, будто хотел привести его в чувство одним только взглядом. Его губы чуть разжались, и вопрос прозвучал резко, сдавленно, но отчётливо: — Что нужно делать? И… Он не помрёт? Слова, которых король, казалось, никогда не должен был произносить, повисли в воздухе. Тишина сделалась липкой. Лекарь поднял брови, бросил быстрый взгляд на Чонгука, будто проверял: тот в самом деле спросил это или же его ослышались стены. И всё же позволил себе усмешку. — Молодые организмы, Ваше Величество, и не такое выдерживали, — проговорил он с сухим, чуть шутливым оттенком, разбавляя атмосферу. — Не спешите хоронить. Чон нахмурился, губы его поджались. Взгляд невозможно холодный. Но, по крайней мере, дыхание его стало менее частым, будто врач своей дерзостью вернул ему немного почвы под ногами. Лекарь вновь нагнулся к своей кожаной суме, выудил оттуда несколько пузатых склянок, тёмное стекло которых отливало в свете свечей. Открыв одну, вдохнул терпкий, горький, травяной запах. Затем кивнул самому себе и поставил рядом с изголовьем. — Опаивать вот этим. — сказал он, указывая на первую настойку. — Три раза в день, три дня подряд. Дозу я покажу. Слабое средство, но выведет заразу из крови, — Он достал вторую склянку, поменьше, где жидкость была почти янтарной. — А это — на ночь, чтоб жар спадал. Пусть спит, сон для него ныне лучшее врачевание. Чонгук наблюдал за движениями лекаря так пристально, что тому приходилось почти нарочито медленно показывать каждое действие. Запомнинал досконально всё, дабы в дальнейшем самостоятельно опаивать Тэхёна. Больше никому он не доверит. — Три дня, — повторил лекарь, поправляя ремень своей сумки и вставая. — Если всё пойдёт как должно, к четвёртому Его Величество сможет вставать. Король слегка кивнул, не сводя глаз с бледного лица на подушке. Его пальцы, до сих пор сжимавшие край одеяла, чуть расслабились, но напряжение никуда не делось. Взгляд оставался мрачным, решительным: он уже мысленно клялся себе, что никто более не посмеет довести Тэйвеля до подобного состояния. И он обязательно выяснит, кто посмел отравить принца. — Лекарь… Ежели с ним что-то случится, если он не очнётся — твоя голова первой покатится вниз по мраморным ступеням дворца. Тон был спокойным, холодным, что пугал и заставлял адамово яблоко на шее лекаря быстро кататься вверх-вниз, а воздух в комнате словно стал гуще. Мужчина с усталыми глазами, замер, на миг задержав дыхание, и, опустив голову, ответил едва слышно: — Ваше Величество, я сделаю всё, что в моих силах. Не успел Чонгук ответить, как тишину разорвал резкий скрип. Двери с грохотом распахнулись, и в покои почти вбежал Чимин. Его грудь тяжело вздымалась, волосы прилипли к вискам, а в глазах читалась паника. Он мгновенно опомнился и низко, почти до пола, склонился в поклоне. — Простите… — его голос дрожал, будто он сам чувствовал вес своей вины. — Простите за дерзость, ваше величество. Вина моя велика, но я не мог ждать. В покоях повисла напряжённая пауза: только тяжёлое дыхание Чимина и тихий стук капель масла из лампы в медный поддон. Лекарь воспользовался моментом, поспешно склонил голову и, шурша одеждой, почти неслышно выскользнул за дверь, оставив за собой запах лекарственных трав, не забыв перед уходом споить Тэйвеля нужным настоем. Чонгук медленно повернулся к Чимину. Его темный, холодный и пронизывающий взгляд, заставлял молодого вельможу едва заметно дрожать в плечах. Тот подумал, что всё — конец, что король не простит такой дерзости. Однако, ему оказалось вовсе не до этого. — Побудь с ним. — произнёс король низко и властно, каждое слово отсекал. — Ни на миг не оставляй. Пока я отлучусь. Он говорил без тени просьбы — то был приказ, несущий в себе непреклонность монарха. На миг Чонгук задержался. Его взгляд упал на хрупкую фигуру на постели. Снова эти тонкие черты лица, побледневшие губы, слабое дыхание, едва колыхавшее грудь. В груди кольнуло что-то неприятное, острое, но он тут же выпрямился, словно не позволив себе слабости. Резко развернувшись, он покинул покои, оставив за собой тяжёлую тень и тревожное молчание. Чимин же осторожно приподнялся, позволив себе выдохнуть, и бросил взгляд на принца. Его руки дрогнули — то ли от страха, то ли от жалости, но глаза светились искренним волнением. Когда за королём захлопнулась тяжёлая створка двери, в покоях повисла вязкая тишина. Лишь слабый треск фитиля в лампе да неровное дыхание Тэйвеля напоминали, что жизнь здесь ещё теплилась. Чимин осторожно приблизился к постели, почти неслышно ступая по ковру, и опустился на колени рядом. Его взгляд остановился на лице принца. В горле юноши застрял ком. Он вытянул руку, но не решился коснуться — пальцы зависли в нескольких дюймах над одеялом. — Господи… — прошептал он почти неслышно. — Прости меня, мой принц… Глаза его тут же наполнились влагой. Сначала, лишь лёгкий блеск, потом капли скатились по щекам. Чимин прикусил губу, но остановить слёзы не смог. Он был слишком мягким, слишком открытым, чтобы прятать боль внутри. А ещё слишком винил себя. — Я должен был быть рядом… — шептал он, едва переводя дыхание. — Я должен был стоять у тебя за спиной, оберегать от каждого взгляда, от каждого дыхания чужого… А я… Я позволил… — Он всхлипнул, закрывая лицо ладонями. Его плечи затряслись, но спустя несколько мгновений Чимин убрал руки и вновь посмотрел на принца. — Ты всегда доверял мне, — голос сорвался, стал сиплым, но в нём звучала неподдельная преданность. — А я подвёл. Ты лежишь здесь, а я даже не знаю, как помочь. Он осторожно, с трепетом, провёл кончиками пальцев по тыльной стороне ладони принца. Прикосновение было почти невесомым, как у ребёнка, боящегося что-то сломать. Он закрыл глаза, и новая волна слёз скатилась по его лицу, падая на руку юноши. Казалось, каждая капля — это отдельная боль, вина и любовь, впитавшиеся в кожу.

♔

Бал пришлось остановить. Чонгук поднялся на возвышение, коротким жестом остановил музыкантов и, не распуская лишних слов, объявил: принцу нездоровится, гости могут разъезжаться. Никаких подробностей, никаких намёков. Не нужно лишним лицам знать, что на самом деле произошло. Лица вытянулись, веера замахали чаще обычного, по залу покатился сдержанный шёпот — он не стал их слушать. Дворцовые распорядители взяли на себя проводы, стража перекрыла боковые проходы, чтобы любопытные не проникали ближе к покоям. Он двинулся вдоль стены, где ещё час назад прислуживали в новой ливрее: золотистые лампады, травы в вазы, аккуратные подносы. К нему на полупоклоне подлетела двоюродная сестра — Хаэлин. Глаза горячие, голос сорванный от тревоги. Она засыпала его сухими фактами: до падения Тэйвеля к принцу подходил слуга с вином. Вино брали из третьего буфета, где стояли карафы для высоких гостей, бокал вернули пустым, а подносчик исчез к чёрному входу. С её слов выходило, что ниточка ведёт именно к вину, к той самой рубиновой чаше, где странно тянуло миндалём. Этого уже было достаточно, чтобы сузить круг. Чонгук быстро собрал картину: закрыть буфеты, осмотреть карафы и остатки в них, переписать имена всей смены — от погребного ключника до последнего мальчишки у мойки, опросить распорядителей, кто подписывал накладные на южные террасы. Он мысленно отметил, что нужно изъять бокал и поднос, запечатать погреб, поставить к дверям своих людей, к кухне — тоже своих. Никаких «потом», никаких «утром». Король не паниковал. Это не в его манере. Лишь злость взяла над ним вверх, за всю эту ситуацию. Он отдал распоряжения коротко и жёстко, расставил людей по точкам, велел сторожам перекрыть чёрные лестницы и задние дворы. Бал к этому времени уже растворился. Гости уезжали, а дворец медленно возвращал себе деловую тишину. Только тогда он позволил себе вдох и, взглянув на один из гобеленов, висящих в коридоре, на котором изображено все последнее поколение Чон — отец, мать, совсем маленький Минджэ и Чонгук лет семи-восьми. Разглядывая картину, мысль вдруг всплыла сама собой. А где Минджэ? Тот всегда крутится возле сливок общества, мелькает у фуршетов, у оркестра, а теперь будто растворился. Возможно, Чонгук пропустил взглядом. Возможно, он действительно не явился. На этом мысль оборвалась: времени перебирать вероятности не было. Главное — найти того, кто поднёс вино. Чонгук сменил свой бальный наряд быстро, почти грубо. В отличие от принца, король предпочитал переодеваться самостоятельно, не позволял чтобы его тело трогали. Бархатный камзол с золотым шитьём, ещё недавно ослепительно сверкнувший в свете люстр, теперь лежал, брошенный на скамью в гардеробной. Он натянул плотный, строгий, чёрный сюртук, без излишеств, который сел как литой. К нему — высокие сапоги, перчатки из мягкой кожи, длинный плащ, скрывавший всё лишнее, но при этом четко показывающий рельефность красивого тела. Лишь тонкая золотая цепь на груди напоминала о его титуле. В зеркале отражался не монарх, пленяющий толпу своим танцем, а хищник, готовый рвать глотку. Когда он вышел в коридор, его уже ожидал Хон Намджун. Высокий, крепкий, с суровыми чертами лица, главный рыцарь почтительно склонил голову, но в его глазах мелькнула сталь. Верный Чонгуку как пёс, ещё со времен, когда тот был мальчишкой. — Государь, — произнёс он глухо. — Мы задержали того, кто подал бокал принцу. Ждём ваших распоряжений. Чонгук кивнул. Внутри всё сжалось. — «Так быстро? Значит, не без промаха он действовал.» — Веди к нему. Они двинулись во двор. Ночь была густой, с резким запахом влажного камня. Факелы трещали в железных держателях, тени прыгали по стенам. И там, в центре двора, он увидел задержанного. Совсем юный мальчишка. Колени в грязи, руки крепко зажаты под локти двумя стражами. Голова опущена, тёмные волосы падали на лицо. По щеке тянулась полоса крови от рассечённой брови. На выдохе он едва слышно хрипел, но молчал. Чонгук остановился. На миг ему показалось, что этот юнец слишком хрупок для роли убийцы. Слишком тонкие запястья, слишком детские черты лица. И всё же — именно он отравил его супруга. Именно он... Намджун шагнул вперёд, отрапортовал чётко: — Мерзавец попытался бежать через сад. Думал, что чёрный ход выведет его к конюшням. Но там его перехватили. Оказал сопротивление. Пришлось приложить силу. Чонгук молчал, глядя на мальчишку. Злоба внутри поднималась волной — на чужую дерзость, на наглую попытку коснуться того, что принадлежало ему. Но под этой злостью жгло другое: неловкая, почти горькая мысль о том, что принца мог уложить в могилу не опытный убийца, не хитроумный враг, а вот этот юнец с дрожащими коленями. Ему было мерзко от этого. — Подними голову, — тихо сказал Чонгук. Стражи дёрнули пленника за руки. Тот оказывался поднимать голову. В черноте ночи глаза юноши блеснули испуганным блеском. И всё же под страхом там таилось что-то ещё. Чонгук смотрел в эти глаза и думал: Случайность? Пособник?Или пешка, которой пожертвовали? Он сделал шаг ближе, сапоги глухо стукнули по камню. Атмосфера сгущалась. Факелы трещали, ветер шевелил пламя, отбрасывая резкие блики на каменные стены двора. Рыцари держали мальчишку крепко, но сами стояли настороженно, словно рядом с ними был не человек, а разъярённый зверь, готовый рвануться и разнести всё на части. Чонгук шагнул ближе. Подошва от сапог стучала по камням. Его тень упала на пленника, и юнец съёжился, не смея поднять взгляд. Но король опустился сам. Неожиданно резко, на одно колено. Плащ распластался по камню, и рука резко Чонгука сомкнулась на худом подбородке слуги. С такой силой, что тот вскрикнул сквозь зубы. — Имя, — голос прозвучал глухо, низко, опасно. — С… Сон У, — прохрипел мальчишка, пытаясь отвести взгляд. Чонгук заставил его снова посмотреть прямо в глаза. Холодные, чёрные, без дна. — Кто ты, Сон У? Слуга? Шпион? Пёс, пущенный в мой дом, чтоб гадить под стол? — каждое слово ложилось тяжело, давяще. — Я… Слуга из винного погреба… — юнец задыхался, губы дрожали, глаза метались, но вырваться он не мог. — Для чего ты подал бокал принцу? — пальцы Чонгука сжались ещё сильнее, он чувствовал, как напряглись кости под кожей. — Для чего, падаль? — Я… Я не… — он замолк, кашлянул, но слов так и не выдавил. — Кто тебя нанял? — Чонгук не повысил голос, но от этого стало только страшнее. В его тоне чувствовалась ярость, которую он сдерживал. Он все равно получит ответ, рано или поздно, так зачем раздражать еще больше? Юноша зажмурился. Молчание. Только сиплое дыхание, смешанное с треском факелов. — Кто. Тебя. Нанял? — каждое слово, как удар кнута. Сон У сжал губы, заскрипел зубами. Молчал. На секунду повисла такая тишина, что рыцари сами сглотнули, переглядываясь исподлобья. Даже они, привыкшие к его ярости, невольно поёжились, как нашкодившие мальчишки. Чонгук медленно разжал пальцы, но не отпустил подбородок. Наклонился ближе, так, что дыхание его коснулось чужого лица. — Будем и дальше в молчанку играть? — прошептал он. — Что же… Молчание я уважаю. Но знай: я всё равно узнаю имя твоего хозяина. Пленник задрожал, но упрямо не проронил ни слова. Чонгук резко оттолкнул его голову назад, и та со стуком ударилась о камень. Мальчишка зашипел от боли. Король поднялся во весь рост, и плащ тяжело скользнул по земле, шурша от ветра. Хон Намджун шагнул вперёд, коротко поклонился: — Ваше Величество… Что прикажете делать с ним? Чонгук медленно поднял взгляд на юнца. На лице — ни жалости, ни любопытства; только холод, выползающий из глубины, как ночь из-под гор. Уголок губ дрогнул. Ухмылка вышла тихой и недоброй, от неё даже рыцари невольно выпрямились. Таким короля они видели впервые. — В темницу, — произнёс он негромко, да так, словно все для него забава. — Пищу и воду давать с примесью мышьяка. Столько, чтобы умирал он медленно и в мучениях. Пусть поразмыслит. Когда захочет говорить — позовёте. Он не отрывал взгляда от мальчишки, и тот, словно почувствовав, что на него глядят, поднял глаза. В них вспыхнул чистый ужас. Губы затряслись, слёзы мгновенно наполнили ресницы. — П-пощадите… Прошу… Я скажу… — голос сорвался на жалкий шёпот. — Пощадите… Чонгук смотрел, как на камень падали крупные, беззвучные капли слез. Это зрелище не изменило ни его дыхания, ни лица. Он перевёл взгляд на Намджуна: — Исполнить. Главный рыцарь кивнул коротко, жестом велел стражам поднять пленника. Того рывком поставили на ноги; колени подкосились, он снова опустился, от страха. С попыткой ухватиться пальцами за воздух, словно там можно было найти спасение. — Ваше Величество, — тонул его голос, — я… Меня заставили… Чонгук даже не задержался. Плащ тяжёлой волной скользнул по камню, когда он развернулся. Рыцари, будто отхлынувшая вода, сомкнулись вокруг пленника, и двор вернул себе прежнюю тьму: шорох шагов, звон колец на железе, отдалённый треск факелов. Он уходил, не торопясь. Ни одна мышца не дрогнула. Решение принято; приговор — произнесён. И если в этой ночи оставалось хоть что-то живое, то это была его воля. Твёрдая, и такая же холодная. Нет, Чонгук не был кровопролитным правителем, решающим все необдуманно. Он бы никогда не забрал чью-то жизнь просто так, но простить какому-то щенку, который намеревался убить принца, Чон не мог. Он поступит так же, как поступил мальчишка — отравит его жизнь и тело. Справедливость должна торжествовать. Коридоры дышали ночной пустотой. Факелы потрескивали в нишах, по камню пробегалась грозная тень короля. Чонгук шёл быстро, пока мысль, как плеть, не ударила по памяти. В голове возник голос, обиженно-упрямый:

«Против тебя что-то замышляют. Хотят что-то сделать на завтрашнем балу…»

Он остановился посреди тёмного пролёта так резко, что плащ вздрогнул на плечах. Воздух показался холоднее. Слова Тэйвеля, от которых он тогда отмахнулся, вдруг легли на место точно ключ в замок. Не слухи, не каприз — предупреждение. И он не поверил. Чонгука захлестнул стыд, смешанный с злостью на самого себя. Он вспомнил тот разговор — собственное сухое «довольно», тон, которым он отрезал, как ножом; взгляд принца, затянутый рассерженной влагой и закрывающуюся дверь. Вспомнил и перечень даров — цветы, масло, виноград, как он пытался загладить чужую боль красивыми вещами, вместо того чтобы признать очевидное — юноша был прав. Он провёл ладонью по холодному камню стены, будто остывая, и мысленно разложил всё по ступеням: предупреждение — неверие — бал — бокал — падение. Простая цепь. Слишком простая, чтобы её не увидеть. Король позволил себе сомнения там, где надлежало слушать. В груди камень давил на легкие и сердце. Ошибка исправляется делом, а не красивым словом. Он уже видел, как распорядится утром: перечистить погреба, перебрать списки, поставить к каждому входу своих людей. Проверить. Всех до единого. Но прежде — вернуться к постели. Там, где слабое едва слышно дышит принц, где на столике стоят склянки с настоем, где Чимин, должно быть, сидит, низко опустив голову. И там, не откладывая, произнести то, что обязан произнести мужчина. Супруг, который ради приличия должен быть рядом с принцем. А может, за этим скрывается нечто больше, чем просто «должен». Он поднял взгляд. Свет факела дрогнул, мазнул по гобеленам. Стало ясно: отныне рядом с Тэйвелем не будет ни одного «острого края». Ни одной чаши, ни одного шага без его ведома. Не из нежности даже, а из простого супружеского долга. А нежность… Пусть придёт, когда придёт. Чонгук снова двинулся вперёд, на этот раз тише и быстрее. Дверь скрипнула. Чимин сидел около постели, и в его лице ещё горела усталость. Краснота под глазами, болезненная отёчность, ресницы влажные, но слёз уже не было — они пересохли, оставив тонкие дорожки солёной корки на щеках. Он склонил голову и, без слов, как всегда, ожидал указания. Чонгук не сразу заговорил. Сначала он прошёлся взглядом по молодому слуге, будто сверяя каждую деталь с тем, что видит внутри. Потом, спокойно и ровно, проговорил: — Ты свободен. Чимин встал, опустился в глубокий, благодарный поклон. В нём было и облегчение, и вина, и бесконечная преданность, а еще при виде Чонгука вблизи, колени сами дрожали от страха. Он подчинился приказу, тихо скользнул к двери и вышел, оставив за собой запах лимонного масла и шорох ткани. Чон стоял в проёме, смотрел, как дверь сомкнулась, и лишь тогда, одним движением, сбросил плащ. Ткань лёгла на стул, и он, не торопясь, подошёл к кровати. Сейчас можно выдохнуть, хотя бы на мгновенье. Сев на край, он опустил взгляд на Тэйвеля. Юное лицо в больной бледности выглядело почти неправдоподобным: губы слегка синели, веки — полуприкрыты, на виске сохранилась тонкая дорожка высохшей влаги. Волосы раскинулись по подушке, и от них тянул лёгкий запах жасмина, смешанный теперь с горечью лекарств — странный, горько-тёплый букет, который врезался в память и не отпускал. Он наблюдал за каждым незначительным движением. Как грудь негромко поднималась, как уголок губ дрогнул, как ресницы тронули щёку в кратком, бессознательном вздрагивании. Иногда, почти незримая, проходила дрожь по пальцах Тэйвеля и Чонгук невольно сжал кулак. В груди — смесь злости и замешательства: злость на себя за то, что не услышал вовремя. Казалось бы, извинения преподнесены, принц больше не был в обиде, но король так просто не отпустил ситуацию. Безмолвно он провёл пальцем по подушке, чуть подкосил ладонь и, не удержавшись, коснулся тёплой кожи на лбу. Кожа была горячее, чем следовало. Ему не хотелось показной заботы, не хотелось слов. Достаточно было присутствия: быть тем, кто не уйдёт, кто уже не позволит ошибаться. Теперь, Гук будет прислушиваться к суженному, какие бы плохие отношения между ними не были. Он не стал шевелить его, не хотел будить, не хотел тревожить лишний раз. Он сидел, и в тишине покоев рассматривал лицо супруга и в этом рассматривании было не только наблюдение врача или хозяина, но и некий личный счёт: что было упущено, что можно вернуть, что нельзя. Мысль о наказании и расплате гуляла в голове как холодный расчёт. Он найдет мерзавца, посмевшего отравить юношу. Впервые за долгое время рядом с этими планами пробивалось иное. Обещание, произнесённое без слов — защитить не ради чести двора, а потому что тот, кто лежал на подушке, был теперь его ответственностью целиком и до скончания. Тем более, что принц был очень юн. Он сидел ещё долго, пока свеча не сгорела наполовину, пока комнаты не наполнились сумерками. Иногда Тэйвель вздрагивал и Чонгук сдержанно тянулся рукой, чтобы прикрыть его ладонью, дать понять, что мужчина его поддерживает морально. Часы тянулись вязко, будто время в этих стенах потеряло свой привычный ритм. Чонгук всё сидел, то неподвижно, то с невольными движениями ладони по краю одеяла, словно удерживал им тонкую грань между спокойствием и тревогой. Но усталость брала своё: ночь, полная напряжения, тяжёлого гнева и бесконечных мыслей, сдавливала виски, клонила плечи вниз. Глаза медленно начали закрываться, дыхание становилось глубже и тяжелее. В какой-то момент он хотел подняться, дойти до кресла у стены, но силы оставили его слишком резко. Будто чей-то невидимый толчок обрушил его на мягкую постель. Он так давно не спал на своей мягкой постели. Чонгук рухнул рядом с Тэйвелем, даже не сняв простого чёрного одеяние. Его сон был глубоким, тяжёлым, словно камнем придавило к земле. Он не слышал ни тихих стонов, ни прерывистого дыхания, ни того, как тело Тэйвеля то и дело дёргалось в болезненных снах. Всё это проходило мимо него, как сквозь плотную стену. Его разум, вымотанный событиями, отключился окончательно. Впервые с самого дня свадьбы они спали рядом. Не по обоюдному желанию, а вынуждено, в тягучей, болезненной близости. Постель, в которой всегда царила пустота, на одну ночь стала общей. И в этой общей тишине было что-то горько-прекрасное. Два тела, разделённые, ненавидевшие друг друга вначале, лежали теперь рядом. Одно — в бессилии болезни, другое — в тяжёлом сне. Жаль, что впервые их сон оказался совместным именно при таких обстоятельствах. Но именно в этом ироничная правда — в самых тёмных её часах они всё же остались рядом друг с другом, пусть и не осознавая этого. Утро наступило бесшумно и быстро. Чонгук проснулся так, как не просыпался, кажется, годами. Тело не ныло, спина не тянула, голова ясна, будто ночь вынула из него всю усталость и аккуратно отложила в сторону. Холодок от окна остужал щёку, а где-то под ладонью тёпло дышала простыня. Он повернул голову и увидел его. На другом краю постели, лицом к королю, тихо сопел Тэйвель. Простыни скомкались вокруг тонкой фигуры — видно, ночью тот ёрзал. Светлые волосы спутались на подушке, лёгкая тень от ресниц легла на щёки. И только теперь, в этом спокойном, непредписанном никем утре, Чонгук впервые рассматривал супруга в упор. Под левым глазом — крошечная родинка, едва приметная точка, что совершенно не значила ничего и почему-то притянула взгляд. Ресницы густые, тяжёлые, лежат ровным веером. Если бы он приблизился ещё, наверняка заметил бы, как на самых кончиках тонко мерцает масло, оставшееся со вчерашних рук Чимина. Губы припухшие, приоткрытые, бледно-розовые, дыхание ровное, тёплое, с едва уловимой примесью жасмина и сандала. Чонгук ловил себя на том, что взгляд снова и снова возвращается к этим мелочам. К тому, как едва заметно вздрагивает веко, как под простынёй поднимается и опускается грудь, как тонкая жилка у виска мерно пульсирует под кожей. Ему казалось, что ещё немного и он научится читать это лицо, как книгу. Где тревога, где упрямство, где зарождается улыбка, которую он пока видел лишь намёком. Тэйвель во сне шевельнулся, повёл плечом, уткнулся носом глубже в подушку, губами едва-едва задел край простыни. Чонгук машинально протянул руку и пригладил мятый край, чтобы ничего не дуло на шею. Рука задержалась на мгновение в воздухе у виска. Хотелось убрать прядь, что упала на чело, но он удержал себя. Пусть спит. Пусть тело само вернётся к жизни после отравления. Он прислушался. Двор ещё не проснулся окончательно. Только редкие шаги внизу, далёкое ржание лошадей и шум волн Вилларена. В этой тишине Чонгук заметил ещё одну подробность — на шее у принца, у ключицы, тонкая полоска света, туда пробивается утренний луч сквозь занавесь. Слишком хрупкий на вид, а такой выкабенистый. Он позволил себе редкую роскошь — ничего не делать и не думать. Просто лежать и смотреть, пока не распадутся остатки ночи. Мысли всё равно выстраивались в порядок. У Минджэ необходимо запросить записи с ворот, кто входил, кто выходил. Проверить списки новой прислуги на кухне. Чёрный ход — под двойной караул. Но параллельно с этим Чонгук думал сменить юноше прохладный компресс, когда солнце поднимется выше, опоить отваром, что дал лекарь и, наконец, напомнить Чимину, чтобы наблюдал за принцем, пока сам король будет занят делами насущными. Тэйвель в этот момент тихо всхлипнул, словно в глубине сна что-то потревожило и тут же успокоился. Чонгук подался было ближе, но лишь поправил подушку, подложив её чуть выше. Пальцы на миг коснулись тёплой кожи у линии волос. Прикосновение вышло таким лёгким, что сам себе показался чужим. В воздухе снова витал жасмин, и Чонгук неожиданно вдохнул полной грудью. Он откинулся на спину, глядя в потолок, где утренний свет сложился в бледный потолок. Чон лежал так ещё несколько мгновений, пока утро окончательно не вступило в права. Потом осторожно поднялся, чтобы не тревожить сон, подхватил с кресла плащ, накинул его и, обернувшись на ходу, задержал взгляд на лице принца ещё раз, будто запоминал расположение каждой черты. И тихо, без звука, пообещал: уберегу.

♔

Когда стрелка на часах показала девятый час утра, двери в покои тихо скрипнули, внутрь вошёл Чимин. Его шаги были лёгкими, почти неслышными, словно он боялся нарушить то хрупкое спокойствие, которое, наконец, воцарилось в комнате. В воздухе ещё стояла утренняя прохлада, солнечные лучи пробивались сквозь тяжёлые занавеси и ложились золотыми полосами на пол. Чонгук, всё ещё собранный и строгий, но на удивление мягкий в этот момент, перед уходом остановился рядом с ним. В руках Чимина уже был подогретый отвар, и задумался. Раз этот слуга приехал с самого Эстеллора вместе с принцем, значит, ему можно доверять. Ладно, пусть напоит юношу и даст ему отдых. Чонгуку правда некогда. Дела не ждут. Обронив короткие слова, Чонгук позволил Чимину быть свободным на весь день. Свободным — редкая милость, которую тот ощутил почти как дар. Король перечислил, что он может делать: прогуляться в саду, дыша свежим воздухом, провести время в библиотеке, среди тихих стеллажей и запаха старых книг или и вовсе ничего не делать, если сердце пожелает. Это звучало неожиданно, непривычно, почти ласково для того, кого привыкли видеть исключительно властным и холодным. Чимин склонил голову и поблагодарил. В его жесте не было наигранности, только искренняя благодарность. Отдых отдыхом, но всё же — внутри он не находил себе места. Как можно быть свободным, когда там, на кровати, тихо и беспокойно дышит тот, кто стал для него всем? Он смотрел на Тэйвеля и чувствовал, как сердце сжимается от тревоги. Для Чимина принц никогда не был просто покровителем или господином. Он стал больше, чем частью жизни — он стал самой её сердцевиной. И мысль, что с ним могло что-то случиться, резала сильнее любого ножа. — «Хотя... почему как?» — мелькнуло в его голове. Для Чимина Тэйвель был семьёй. Не условной, не временной, а настоящей. Той, за кого он мог бы отдать всё, даже себя. Он сжал пальцы на чаше с отваром, стараясь не расплескать, и едва заметно улыбнулся, чтобы Тэйвель, очнувшись, увидел только тепло. Даже если внутри Чимина бушевала тревога, он не позволял ей выплеснуться наружу. Потому что сейчас принцу был нужен покой, а ему самому — сила, чтобы этот покой сберечь. Чимин быстро справился с тем, что ему было поручено. Напоив принца отваром, он накрыл его одеялом, убедился, что дыхание стало ровнее, и, словно напоследок, провёл ладонью по тюлевой ткани. Та послушно разошлась, пропуская в комнату мягкий утренний свет и свежий поток воздуха, который скользнул по покоям и едва заметно тронул волосы Тэйвеля. Только тогда Чимин решился выйти. За дверями мир был совсем другим: шумный, живой, наполненный рутиной дворца. Для начала он отправился в небольшую трапезную, где в одиночестве позавтракал. Пища не радовала его так, как обычно — мысли всё равно тянулись обратно к принцу, словно неотрывная нить связывала его душу с покоями. Но он заставил себя закончить трапезу, понимая, что силы ему ещё понадобятся. Следующим шагом стала библиотека. Чимин задержался там дольше, чем собирался: ряды высоких шкафов, запах старых страниц и тишина окутали его странным, почти уютным покоем. Он выбрал пару лёгких, не слишком толстых книг, с историями, которые могли бы отвлечь его хотя бы на время. Сложил их в сумку и вышел, чувствуя, как солнце уже поднимается всё выше. И вдруг — желание. Его всегда тянуло к тому, что скрывалось за пределами привычного. Сегодня таким местом стали королевские конюшни. Ещё вчера он слышал, как знати и слуги в один голос нахваливали их: просторные загоны, породистые скакуны, гордость самого королевства. Любопытство захватило Чимина, и он направился в ту сторону. Уже с дальнего края дворца стало видно массивные постройки — длинные ряды деревянных корпусов, пахнущие сеном и свежей смолой. Воздух наполнился тяжёлым, терпким запахом лошадей, и Чимин ощутил, как сердце забилось чуть быстрее. Он подошёл ближе, и всё действительно оказалось так, как рассказывали. Конюшни были огромными, просторными, словно целый мир, созданный только для этих величественных животных. Вот только подойти ближе он не решился. Во-первых, он знал правила: без сопровождающего нельзя было заходить на территорию конюшен, особенно простым придворным. А во-вторых... Он и сам не стремился переступить эту границу. Пак всегда с опаской относился к лошадям. Слишком большие, слишком резкие в своих движениях, с мощными копытами и глазами, в которых было что-то дикое, неподвластное человеку. Он остановился у ограды, наблюдая, как вдалеке несколько жеребцов бегают по загону. Их тёмные силуэты сияли в солнечных лучах, мускулы перекатывались под шкурой, а гривы развевались, будто волны. Это зрелище было прекрасным и пугающим одновременно. Чимин прижал сумку к боку и невольно улыбнулся своей трусости. Ему хватало и того, что он видел сейчас: сила и красота, но на расстоянии. Вблизи он чувствовал бы себя слишком маленьким, слишком хрупким рядом с этими созданиями. А пока… пока он просто позволил глазам насладиться этим зрелищем, дыша свежим воздухом и впервые за долгие дни ощущая лёгкость в груди. Под ногами у Чимина весело журчал тонкий ручеёк, и он позволил себе идти вдоль него, не думая ни о времени, ни о делах, будто сам поток вёл его куда-то. Дорожка мягко петляла, выводя всё дальше от привычных дворцовых стен, и вскоре юноша очутился у небольшой рощи. Деревья стояли густо, но солнечные лучи пробивались сквозь листву, ложась золотыми пятнами на землю. В глубине рощи открылась картина, от которой у Чимина захватило дыхание. Перед ним лежало маленькое озеро, укрытое тишиной и зеленью, словно спрятанное от всего мира. Вода в нём оказалась удивительно чистой. Он видел, как серебристые рыбки мелькали у дна, а прозрачные волны отражали лёгкие облака и ветви деревьев. Чимин сделал несколько шагов вперёд и остановился у берега, не в силах отвести глаз. На противоположной стороне, в камышах, слышалось кваканье лягушек, над водой проносились стрекозы с хрупкими, блестящими крыльями, а где-то в кронах разливался звонкий птичий щебет. Всё вокруг было живым, и эта простая гармония природы растрогала его до глубины души. Он осторожно опустился на корточки и дотронулся пальцами до зеркальной поверхности. Холодок приятно коснулся кожи, оставив мелкую дрожь. Чимин тихо ахнул от удовольствия. Вода была прохладной, но не обжигающей, словно созданной для того, чтобы дарить лёгкость и умиротворение. Не удержавшись, он решил поддаться этому порыву. Снял аккуратно сапоги и поставил их на берег рядом с сумкой. Потом стянул носки и ощутил, как мягкая трава приятно щекочет стопы. Подхватив край брюк, он закатал их высоко, почти до бёдер, а рубашку подкатал так, чтобы свободные рукава не коснулись воды. Сначала он зашёл совсем осторожно, едва ступив в воду по щиколотку, но ощущение оказалось таким освежающим, что Чимин решился пойти глубже. Холодные струи ласково обхватили его ноги, и он остановился, когда вода дошла почти до колен. Озеро встретило его тихим плеском и мягкими бликами солнца на воде. Чимин закрыл глаза и глубоко вдохнул, впервые за долгое время ощущая себя по-настоящему свободным и лёгким. Пак наслаждался редкой тишиной, плескаясь в воде. То отгонял ладонью солнечные блики, то шевелил пальцами ног, пугая мелких рыбок, которые тут же бросались врассыпную. Он наклонился чуть ниже, чтобы разглядеть своё отражение в чистой глади, а в следующий миг воздух прорезало громкое, резкое ржание. Звук был таким внезапным, что сердце Чимина ухнуло в пятки. Он дёрнулся, потерял равновесие на скользком дне и с коротким вскриком плюхнулся прямо в воду, подняв фонтан брызг. Ледяная прохлада сомкнулась на его теле, намочив рубаху, и, вынырнув, он захлопал ресницами, кашляя и ловя воздух. У самого берега уже появился всадник. На мощном коричневом жеребце сидел молодой мужчина с задорной ухмылкой, в смешной, явно деревенской соломенной шляпе, которая никак не вязалась с его уверенной посадкой в седле. Рубаха на нём была расстёгнута почти до самого пояса, обнажая светлую грудь и ключицы, подёрнутые потом от долгой езды. Ткань топорщилась на ветру, открывая то больше, то меньше, будто дразня случайного зрителя. Из-под полей шляпы выбивались непокорные пряди ярких, огненных, будто сотканных из заката, рыжих волос. Они падали на лоб, обрамляя острые скулы и дерзкий прищур глаз. В уголке губ застряла лёгкая, но такая уверенная насмешка, что сразу становилось ясно: этот человек привык смотреть на мир свысока с ленивой, насмешливой игривостью. На нём были высокие сапоги, до колен, запылённые и в царапинах — видно, работа с лошадьми не давала оставаться чистым и «парадным». И всё же в его облике было что-то неуловимо обаятельное: каждый жест, лёгкая посадка в седле, почти небрежное движение рукой — всё выдавалo человека, который чувствует себя дома в любой обстановке. Мин Юнги — именно он, самый почитаемый конюх Чонгука, приближался к берегу так уверенно, словно эта картина с испуганным, мокрым Чимином в воде была для него чем-то естественным, даже забавным. Его темные брови чуть приподнялись, в уголках глаз собрались морщинки и всё выражение лица кричало: «Ну и попался же ты мне сейчас!» В нём чувствовался дух озорника, кто всегда найдет, над чем подшутить, и никогда не упустит возможности подразнить. Чимин в панике забарахтался, едва не оступившись снова, и кое-как выбрался на берег. Мокрая рубашка липла к телу, брюки прилипли к ногам, а волосы растрепались, тяжёлые и тёмные от воды. Он судорожно стянул их с лица, бормоча что-то сбивчивое: — Ну вот, весь вид испорчен… Весь как мокрая курица. Кто ж теперь поверит, что я… — голос сорвался, и он даже не договорил, смущённо отводя взгляд. Щёки его пылали. То ли от стыда, то ли от того, что по коже пробежала прохладная дрожь. В это время Юнги, всё с той же ленивой усмешкой, спрыгнул с коня. Земля под сапогами сухо хрустнула, и он не спеша подошёл ближе, не сводя взгляда с мокрого Чимина. Подойдя на пару шагов, он откинул голову чуть назад, позволяя солнцу выхватить из-под шляпы рыжие пряди, и наконец заговорил. Голос его оказался низким, с хрипотцой и таким «обжитым», будто он разговаривал не с незнакомцем, а со старым другом: — Ты, малец, точно не туда попал. — Он кивнул в сторону озера, приподняв бровь. — Это место не для ныряний. Тут я своих красавцев на водопой гоняю. Сказал он это так буднично, будто купание Пака было нелепой, но забавной шалостью, за которой он застал мальчишку. И всё выражение его лица, словно подчёркивали: «Ну, теперь попробуй оправдаться». А Чимин, растерянный, мокрый, с дрожащими руками, стоял, глядя на него снизу вверх, и сердце билось так, что отдавало в висках. Рыжеволосый конюх, поправив соломенную шляпу так, чтобы тень ещё глубже легла на глаза, оглядел Чимина с головы до пят. Его глаза в узком, красивом разрезе бесстыдно рассматривали мокрого юношу. — Ну-ка, ну-ка… — протянул он, чуть склонив голову набок, словно рассматривал необычную находку. — А курёнок-то симпатичный вышел. Хоть и мокрый насквозь, но… Сойдет. — губы его дёрнулись в откровенно задорной ухмылке. Чимин едва не поперхнулся воздухом, руками пытаясь прикрыть то грудь, то колени, то снова пригладить мокрые волосы, которые никак не желали слушаться. Щёки горели всё сильнее, будто его поймали на чём-то постыдном, а язык не слушался. — Я… Я не… — начал он сбивчиво, но голос тут же сорвался. Юнги тем временем сделал ещё шаг ближе. Сапоги громко чавкнули по влажной земле, а от его приближения Чимину показалось, что воздух вокруг стал ещё теснее. Он остановился почти вплотную, понизил голос, будто делился каким-то тайным знанием: — Ты хоть понимаешь, как смешно выглядишь? Мокрый, с глазами, как у испуганного цыплёнка, и всё бормочешь про «вид испорчен», — рыжий тихо хмыкнул, и его смех прозвучал скорее тепло, чем зло. — Не переживай, курёнок. Кроме меня тут никого нет, чтобы тебя заметили. И только в этот момент он откинул шляпу чуть назад, открывая лицо полностью. Взгляд — игривый, живой, цепкий, будто пробивался сквозь всю смущённость Чимина и оставлял его беззащитным. Пак почувствовал, как сердце сбивается с ритма, и сам не знал, чего хочет больше: провалиться сквозь землю или чтобы этот конюх продолжал смотреть так же. Юнги прищурился, глядя на Чимина сверху вниз, и медленно протянул руку. Но сделал он это так лениво, будто вовсе не спешил помочь, а только играл. Ладонь зависла в воздухе, чуть качнулась, будто подзадоривая. — Ну что, курёнок, — голос его прозвучал почти насмешливо, но в нём было и что-то мягкое, — Поднимать тебя или сам справишься? Чимин, покрасневший до кончиков ушей, растерянно заморгал и опустил глаза. Его пальцы непослушно сжались в мокрой ткани рубашки. Тонкая грань между желанием принять помощь и паническим стыдом будто обожгла его изнутри. Он закусил губу, чувствуя, как предательски дрожит подбородок. А Юнги стоял и ждал. В уголках губ застряла хищная ухмылка, но глаза заинтересованные, с огоньком такого же цвета, как его волосы. Мгновение тянулось слишком долго. Для Чимина оно стало вечностью. Сердце колотилось, будто вот-вот вырвется из груди. Он не знал, чего стеснялся больше — своего мокрого вида или того, что этот рыжеволосый парень пожирал его взглядом. В конце концов, не выдержав, Чимин резко встал сам, опираясь на колени и теряя равновесие. Вода с его одежды зашлёпала по траве, волосы упали на глаза. — Я сам. — пробормотал он еле слышно, но достаточно, чтобы Юнги услышал. Конюх тихо прыснул в кулак, отводя взгляд, будто нарочно, чтобы не добить его смущением. Но Чимину показалось, что этот смех будет звенеть у него в ушах ещё очень долго. — Неужели ты умеешь говорить? Я думал, ты проглотил язык от моей красоты. Пак вскинул голову так резко, будто его ударили словом по щеке. Щёки его вспыхнули ещё сильнее, и он, кажется, готов был провалиться под землю прямо здесь, у берега. — Нет, я вовсе не... Я... А рыжеволосый только сильнее прищурился, в его взгляде сквозила задорная искра. Он чуть наклонил голову, шляпа скользнула ниже, отбрасывая тень на глаза, и это сделало его улыбку ещё более хищной. Юнги щёлкнул пальцами, и его конь, будто понимая, сделал шаг ближе, фыркая и мотая гривой. — Смотри-ка, даже мой красавец удивлён. Чимин отступил на шаг, пятка едва не соскользнула обратно в воду. Он замер, прижимая ладони к груди, и проклинал собственное сердце, которое билось так громко, что, казалось, его слышит весь лес. — Ты… Слишком наглый! — прыснул неожиданно громко даже для себя юноша. Юнги рассмеялся открыто, откинув голову, и этот смех был звонким, живым, почти заразительным. — А ты слишком прелестный, когда злишься. Чимин почувствовал, как горло перехватило — слова застряли, будто и не существовало никакой возможности что-то ответить. Только мысль, громкая, резкая, как хлыст: — «Какая наглость! Как он вообще смеет так открыто заигрывать со мной, впервые видя?» Сердце грохотало, будто не в груди, а прямо в ушах. Юнги стоял слишком близко, его тёплое дыхание щекотало кожу, и Чимину вдруг показалось, что если он ещё хоть миг останется в этой близости, то потеряет над собой всякий контроль. Лицо горело так, будто его окатили кипятком. Собрав все силы, он смущённо, но решительно толкнул конюха в грудь — ладони ощутили плотную ткань рубашки и тепло тела, и от этого у Чимина ещё больше закружилась голова. — Уйди! — выдохнул он почти беззвучно, но с такой поспешностью, будто эти два слова спасали ему жизнь. И тут же отвернулся, чтобы не видеть ухмылку рыжего. Быстро, едва не спотыкаясь о собственные ноги, Чимин направился к берегу. Схватил сапоги, даже не утруждая себя тем, чтобы сразу их надеть, сунул в руки сумку, которая теперь казалась невероятно тяжёлой, и, не оглядываясь, поспешил прочь из рощи. Почти бегом, так, что ткань брюк и мокрая рубашка липли к телу, мешая двигаться. Каждый шаг отдавался в висках стуком: стыд, злость, стыд, злость. Он чувствовал, как пылают щёки, и чем быстрее шёл, тем сильнее убеждал себя, что злится. Да, именно злится. Потому что это было оскорбительно — какой-то дерзкий, рыжий нахал позволил себе вот так открыто подшучивать над ним, в упор разглядывать, насмехаться… Но чем дальше он уходил от озера, тем отчётливее ловил себя на мысли, что в груди, помимо стыда и раздражения, таится ещё кое-что. Словно лёгкая дрожь, похожая на нервный ток, оставленный его насмешливым голосом, звонким смехом, нахмуренным прищуром. Почему этот смех всё ещё звучит в ушах? Почему перед глазами стоят эти дерзкие зелёные глаза, спрятанные под соломенной шляпой? Чимин сильнее сжал лямку сумки, пытаясь отогнать назойливый образ. Но сердце не слушалось — оно всё ещё колотилось так, словно тот рыжий по-прежнему стоял рядом. И от этого становилось только хуже.

♔

Чонгук действовал быстро и хладнокровно, подобно хищнику. Он понимал. Яд на подносе — это не случайность, а значит, каждая рука, поднесшая кубок, теперь под подозрением. Всех прежних слуг с кухни он отправил прочь, их места заняли новые люди, проверенные рыцарями. Даже запах в зале приготовления изменился, будто вместе со сменой прислуги исчезла сама привычная атмосфера, оставив вместо неё только напряжённую настороженность. Расследование он поручил самым близким и верным приближённым. Те, в свою очередь, приносили ему обрывки правды, звенья цепи, из которых складывалась пугающая картина. Слуга Сон У, мальчишка с испуганными глазами и дрожащими руками, оказался не столько хладнокровным убийцей, сколько орудием. Глупым, неумелым, но всё же опасным, которому, либо очень хорошо заплатил заказчик, либо пообещал ему золотые горы. Из слов приближенных короля и вовсе стало ясно — яд предназначался вовсе не принцу. Целью был сам Чонгук. Просто нелепая ошибка. В спешке или по неосторожности, слуга перепутал кубки. Принц оказался жертвой случайности, втянутый в чужую игру, которая вовсе не касалась его. Именно эта мысль обожгла Чонгука сильнее, чем всё остальное. Вина свила в груди липкий, тяжёлый комок, от которого невозможно было избавиться. Тэйвель страдал. И страдал по его вине, пусть и косвенной. Если бы не он, не его корона и власть, не его враги, никто и никогда не покусился бы на жизнь того, кто и так оказался пленником в чужом дворце. Чонгук впервые за долгое время почувствовал, что стены, казавшиеся ему вечными и прочными, дрогнули. За ними скрывались люди, готовые коварно ударить в спину, и ударить не только по нему. В этот момент известие о брате пришло внезапно, словно гул далёкого колокола. Минджэ. Он всё это время словно растворился в воздухе, и теперь, когда объявился, не могло быть сомнений — разговор с ним необходим. Слишком много совпадений, слишком много вопросов. Король вызвал его в свой кабинет. Там, среди строгих стен, где каждый предмет словно напоминал о власти и ответственности, Чонгук собирался расставить точки над и. В кабинете, где свет пробивался лишь узкой полосой через тяжёлые занавеси, тишину нарушил только скрип двери. Минджэ вошёл с той же самодовольной улыбкой, с которой, казалось, никогда не расставался. Его походка была лёгкой, небрежной, словно он пришёл вовсе не к королю, а к товарищу на чашу вина. Чонгук, сидевший за массивным столом, поднял на брата тяжёлый взгляд. В комнате сразу ощутилось давление его присутствия — холодная, почти осязаемая серьёзность. — Где ты был вчера вечером? — прозвучал голос короля. Ровный, но с металлическими нотками, которые не позволяли отнестись к вопросу легкомысленно. Минджэ фыркнул, откинул волосы со лба и с ленивой усмешкой пожал плечами: — На балу было скучно. Я отправился туда, где по-настоящему весело. Гук как бы взглядом спросил: Куда? — В кабаре, брат. О, эти барышни... У некоторых груди больше головы, — он театрально развёл руками, словно показывал невидимую грудь. — И какая горячая ночка вышла! — Минджэ облизнулся, явно смакуя воспоминания, и хрипло рассмеялся. Чонгук едва заметно сморщился, выражение лица стало резким, отталкивающим. Отвращение промелькнуло в его глазах, но он не потрудился его скрыть. Ему всегда было трудно понимать брата. Та беспечность, то легкомысленное прожигание жизни, в которых младший тонул с наслаждением, были чужды ему до боли. Гук никогда не позволял себе такой распущенности. Женщины, да и в принципе люди вне зависимости от пола, для него не были игрушкой, не были развлечением на одну ночь. Он не искал утешения в чужих телах, не растворялся в плотских удовольствиях. Его природа была иной: строгой, сосредоточенной, не требующей никого. Он жил ради власти, ради долга, ради того, чтобы его имя звучало с уважением, а не с насмешкой. И теперь, когда брат говорил о «ночных бабочках» с такой откровенной похотью, в короле поднималась неприязнь. Они были настолько разными, что Чонгук в который раз поймал себя на мысли: — «Как этот человек может быть со мной одной крови?» Минджэ, словно нарочно затягивая момент, не спешил садиться, а прохаживался по кабинету, останавливаясь то у книжных шкафов, то у окна. Его улыбка становилась всё более наглой, как у человека, которому нравилось испытывать чужое терпение. — Знаешь, брат, — лениво начал он, — я ведь никогда не был таким правильным, как ты. Ты даже со своим мужем спишь в разных покоях, будто он чума какая. Разве это не смешно? — Тебя не должна касаться моя личная жизнь. А теперь, вернёмся к тому, зачем я тебя позвал. Младший Чон усмехнулся и скосил глаза на брата, ожидая, видимо, вспышки гнева или хотя бы недовольного комментария. Но король не позволил себе ни всплеска эмоций, ни срывов. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, сжались чуть сильнее. — На балу отравили Тэйвеля. Минджэ резко остановился и повернулся к брату. Самодовольство с его лица исчезло, уступив место искреннему или искусно сыгранному удивлению. — Что? — в его голосе не было привычной ленивой насмешки. — Кто посмел? Как это произошло? Он подошёл ближе, чуть наклонился, словно жаждал услышать каждую подробность. Лицо его стало серьёзным, взгляд заострился. Чонгук, не отводя глаз, изучал его — каждое движение, каждый отблеск эмоций. Было ли это удивление настоящим или лишь искусной маской? Минджэ продолжал сыпать вопросами: — Его состояние тяжёлое? Ты знаешь, кто за этим стоит? И почему… — он запнулся, — почему именно он? Чонгук откинулся на спинку кресла, переплетя пальцы на колене. Взгляд его, холодный и внимательный, уперся в младшего брата. Он всматривался в него так, словно хотел содрать с него кожу и добраться до самого нутра, вытащить на свет все тайны, если таковые там скрываются. — Если бы я знал, — медленно проговорил он, каждое слово тянул так, чтобы придать ему вес, — не вызывал бы тебя и не расспрашивал, где ты был накануне. Ему показалось, что уголок губ Минджэ дрогнул. Не то в усмешке, не то в раздражении. Чонгук не был уверен, и от этого раздражение только нарастало. Брат всегда умел прятать свои эмоции за маской ленивой небрежности. — Я поймал слугу, который напоил принца. — бросил король, резко меняя тему. Он видел, как Минджэ, казалось бы, остался совершенно невозмутим. Ни удивления, ни страха, только ленивый взгляд из-под длинных ресниц, будто эта новость не стоила и медного гроша. — Мне срочно нужно его проведать в темнице, — протянул тот так легко, что Чонгука словно ударили. Внутри всё сжалось. Зачем Минджэ вдруг это понадобилось? Чонгук прекрасно знал: слухи быстро разносятся по дворцу, но детали держали под замком. Он не распространялся, даже советникам говорил ровно столько, сколько нужно. Брат же сейчас отмахнулся так, словно лично наблюдал задержание. — С какой целью? — голос его прозвучал ниже, чем обычно холодно, и даже Минджэ слегка приподнял бровь. — Как с какой?— лениво ухмыльнулся тот, откинувшись назад. — Правду буду с него вытрясать, любимый братик. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как поднимается волна подозрений. Он в действительности не хотел обвинять младшего брата, но если сложить два плюс два — их натянутые отношения всю жизнь, негативная реакция на бракосочетание Чонгука, какие-то заговоры, что слышал принц. Это все чересчур подозрительно. Хотя, Чонгук совершенно не хочет думать о замешанности брата в этом деле. Гадкое чувство расползлось в груди. — «Ты знаешь больше, чем говоришь», — подумал король, сжимая подлокотник кресла. Но вслух он ничего не сказал. Лишь позволил себе прищуриться, сохраняя маску спокойствия. Чонгук определённо доберётся до правды, определённо найдёт того, за кем стояла жалкая попытка отравить супругов. Он так просто это не оставит.