Your lips pressed to my neck

      Они и не поняли, как так вышло; просто получилось, и всё. Да и кто был против? К тому же, если и были такие — они давно в прошлом. Эти двое на первом месте друг у друга (даже если они этого тогда ещё не знали).       Теперь, в общей съёмной квартире, с несколькими тараканами в ванной и постоянно то отключающимся, то включающимся (и всегда не вовремя) отоплением, они были счастливы.       Можно изменить содержание, но не контекст…       Сейчас, обнимаясь на кухне под Гарри Стайлса на фоне, когда один из них в тёплом свитере другого, а второй предпочёл остаться без верхней одежды вовсе, они пританцовывают у плиты, готовя завтрак на двоих. Точнее, Тэхён готовит, а Чонгук мешает.       Милая, милая обыденность.       — Я люблю, когда ты носишь мою одежду, — шепчет тот на ухо парню. — Мне не составляет большого труда сделать так…       И касается губами в месте, где шея плавно переходит в плечо, а потом легонько посасывает.       — Тебе и так не доставляет дискомфорта стянуть с меня что-либо где-либо и сделать… — Тэхён зажмуривается от удовольствия и мурлычет: — Это.       — А можно я тебя... — Чонгук мнётся. Тэхён знает, что именно можно, но хочет услышать это. — Можно... Можно я нарисую тебя в нём? — и разнеженный парень думает, что это самое милое, красивое и возбуждающее, что вообще может попросить его возлюбленный.       И потому он лишь нежно берёт его за руку и ведёт в студию. В студию, которая находится в их квартире, потому что зачем им снимать её ещё где-то, если можно сделать что-то похожее дома?       Кажется, Чонгук так воодушевился чужим энтузиазмом, что, оставив на любимых губах невинный и короткий поцелуй, усадил на стул, который больше походил на пень, и мгновенно встал за мольберт.       — Сейчас, — торопится, будто через несколько минут Тэхён растворится в воздухе, и он не успеет запечатлеть весь мир. А Тэхён для него и есть весь мир. Этот сладкий мальчик, который на самом деле старше на несколько лет, является главным достижением искусства за всё его существование. По мнению Чонгука, конечно же (но он также считал, что так должен думать весь мир). И Чонгук любил его так сильно.       — Дорогой, мне надо как-нибудь встать или сесть? Как-нибудь... по-особенному? — он буквально щёлкает воображаемой лампочкой над головой Чона, какая бывает только в дурацких комедиях или детских мультиках, и тот резко останавливается.       Оглядев своего парня от макушки до крохотных милых пальчиков на ногах, он нервно закусывает губу. Тэхён идеален во всех позах, но…       — Да, сладость, — единственное, что он говорит, а потом подходит и без слов снимает с Тэхёна пижамные штаны. Честно, тот и не удивляется даже, лишь опускает ненадолго веки, а потом поворачивается спиной к мольберту, будто читая чужие мысли; чуть выпятив попу, обнимает себя со спины и, блядь, невинно смотрит в темнеющие глаза напротив.       — Ох, — очевидный вздох слетает с губ наблюдающего за всем этим парня, и он, не отворачиваясь от своей музы, как можно быстрее пятится назад, чтобы уже, наконец, хотя бы начать. Начать рисовать Искусство.       Кисточка окунается в самый подходящий медовый оттенок цвета кожи Тэхёна, и художник решает начать с самого сладкого. С, чёрт, таких упругих и округлых ягодиц, которые так, так любят, когда их ласкают. Чонгук порой думает, что это отдельная часть Тэхёна, в которой должно быть ещё одно сердце, — господичтозабред, — но ведь он считает так и про остальные его части. Должно быть, по мнению Чонгука, Тэхён — одно большое сердце, принадлежащее Чону. А без сердца люди умирают, не так ли?       — Я начну, — он закусывает кончик языка в предвкушении, — с твоих ягодиц, малыш, — и Тэхён начинает дышать чаще. Тудум. Тудум.       Чонгук прикасается к мольберту только кончиком кисточки, оставляя крохотный след (и уже подумывает закончить, потому что Тэхён тоже крохотный; а ещё он просто не может больше терпеть и ищет оправдания), и слышит нежный стон, как будто Тэхён стоит за его спиной и смотрит — решает, когда издать звук, а когда кисточка снова искупается в краске. Чонгук сглатывает. Тэхён правда стонет, как будто касаются его самого, а вовсе не белоснежного холста.       — Сейчас-сейчас, — моментально шепчет Чонгук так, словно сейчас он должен доставить максимум удовольствия грёбаному холсту, на котором вскоре появится Ким, мать его, Тэхён, который каким-то дьявольским методом следит за движениями Чонгука. Ему надо сосредоточиться.       Он почти очерчивает идеальную половинку, когда напротив снова дают о себе знать: громко вздыхают и просят продолжить. Блядь, продолжить.       И Чонгук продолжает.       Он старательно выводит каждую линию, потом оттеняя её. И вот: задница Искусства готова, а уши Тэхёна краснеют, и одна его рука уж точно не на своей спине, где была ранее. Чонгуку становится жарко, хотя он стоит без футболки, и это, наверное, снова бесконтрольное отопление, или, может, он сам себя не контролирует, когда совсем рядом Искусство ласкает себя. Чёртов Ким.       Свитер. Надо нарисовать свитер.       Серая краска мигом оказывается на холсте, и сгибом локтя Чонгук стирает со лба бисеринки пота. Всё происходит чертовски медленно.       — Гук-и, расскажи мне, что ты сейчас рисуешь, — голос Тэхёна сбивается, и Чон выдыхает.       — Свитер, — кратко констатирует, а потом решает добавить: — Прохожусь по пояснице, а потом очерчиваю позвоночник. У тебя такая красивая спина, Тэ, — и слышит отчётливые, почти немые стоны, а после — хлюпающие звуки.       — Продолжай, — просит, даже не приказывает, вытягивая несколько гласных. — Пожалуйста, — шёпот.       — Мне нужно чуть оттенить твои ягодицы, малыш, — входя во вкус, Чонгук наблюдает, как спина напротив ещё больше прогибается, будто её обладатель просить уже не может. — Я прям там, у твоей скрытой розовой дырочки, — и Чонгук сам уже не может не сбиться в дыхании.       — Чонгу-ук, — тянет Тэхён, и хлюпающие звуки слышатся чаще. — Пожалуйста…       — Сейчас-сейчас, сладость, — он немедля переводит взгляд то на Тэхёна, то на мольберт, начиная рисовать его руку, которая соскользнула со спины на стул, потому что держаться без опоры уже нет сил. — Твои тонкие пальцы, Тэ, мне нравится смотреть, как они... Ох, — он затыкается, наблюдая за указательным пальцем, прокравшимся в расщелину между ягодиц и, скорее всего, поглаживающим колечко мышц, слегка надавливая. Внизу живота поднялась первая высокая волна. — Боже, малыш, — и он спешит к следующей детали. — Ты так любишь, когда я дёргаю тебя за твои мягкие, густые волосы. Тебе нравится, да? — и Тэхён, сам того не осознавая, тянется второй рукой к волосам, начиная лихорадочно оттягивать тёмные пряди, в один момент издавая громкий, громкий стон. — Блядь.       И Чонгук выпускает из рук кисточку, на что та бьющим по вискам звуком ударяется об пол, оставляя за собой немного тёмно-коричневого, отдалённо напоминающего цвет волос Тэхёна, а на фоне тихо-тихо, словно музыка, звучат стоны. И всё будто в замедленной съёмке: Чонгук касается своими пальцами оголённой поясницы, не помня, как так быстро преодолел не такое уж и большое расстояние, а Тэхён оборачивается, распахивая потемневшие глаза и облизывая нижнюю губу.       — Искусство, — единственное, что шепчет Чонгук в рот своего вдохновения, а потом буквально растворяется в жарком, страстном поцелуе, предварительно больно ударившись зубами. И всё будто вновь ускоряется.       Сильные руки поднимают кажущееся крохотным в этом огромном тёплом свитере распалённое тело и тут же опускают на более широкие бёдра, где чувствуется очень, очень сильное возбуждение. Тэхён резко подпрыгивает, хныча, потому что пижамные штаны Чонгука трутся, трутся о них обоих, а ещё ужасно мешают. Но вскоре эта проблема больше не является таковой.       — Пожалуйста, — Чонгук мог бы подумать, что это единственное слово, которое знает Тэхён, но… — Возьми меня, Гук-и.       И Чон рычит, громко и несдержанно, когда Тэхён сам, держась за основание члена своего любовника, насаживается, откидывая голову и сжимая широкие плечи.       — Блядь, ты такой красивый, — парень поглаживает спину Тэхёна, который постепенно привыкает к размеру, хоть и готов просто отдаться. Забирай, Чон, вот он, весь твой, забирай.       Под звучное «а-ах» цветные пальцы оставляют следы краски на когда-то чистой спине оттенка мёда и сгущёнки (Тэхён чертовски сладкий), пока толстый, влажный и пульсирующий член проникает в узкое отверстие; липкие тела трутся друг о друга, будто можно ещё ближе, а стоны разлетаются по всей студии, проникая в самые заветные уголки.       — Ещё, — словно в бреду, повторяет: — Больше-больше-больше, — Тэхён зажмуривается, и Чонгук хочет нарисовать всё, что он видит перед собой. Весь его мир.       — Сейчас-сейчас, — так же мгновенно вылетает из Чонгука, когда тот ласково чмокает Кима в губы. — Давай вот так, — он быстро, словно набирался опыта годами (а так оно и было), перевернул брюнета и поставил того на четвереньки, сразу же, резко и без промедления вошёл, заполняя всего Тэхёна, тут же воскликнувшего от распирающего удовольствия.       — Сильнее! — надломленно стонет он, подаваясь назад. Чонгук цепляется за упругие бёдра, начиная вколачиваться, словно это единственное, что может поддерживать и его жизнь, и Тэхёна, каждый раз доставляя удовольствие старшему, попадая по точке, которая плескает волны удовольствия по телам обоих. — Блядь, давай же, Чон! — и Тэхён сам отстраняется, оборачивается и толкает Чонгука в грудь, тут же оказываясь сверху. Он снова направляет в себя член, на этот раз подаваясь вперёд и впуская язык в чужой рот, резко опускаясь и ловя губами стон.       — Как же хорошо, — шепчет парень напротив и впутывает измазанные в краске пальцы в тёмные волосы, обладатель которых тут же протяжно стонет. — Давай, сладкий, ты можешь ещё, — и от всех этих слов у Тэхёна сносит крышу.       — Да-а! — он прыгает на члене, оставляя царапины на грудной клетке своего художника, а его член гулко бьётся об их животы, и этого всего так много, Чонгука всегда так много, что он сжимается от одной мысли о том, что, блядь, скачет на Чоне, в то время как тот взрывается оргазмом внутри любимого тела с громким полурыком-полустоном, сильнее сжимая напряжённые бёдра пальцами, вероятно, провоцируя таким образом появление синяков, а Тэхён изливается на них обоих, потому что, чёрт возьми, из него течёт сперма Чонгука, ему так хорошо, и он рефлекторно продолжает прыгать на пульсирующем внутри члене.       Он умер и заново родился, только с членом в заднице на этот раз.       — Чертовски охуенно, — с одышкой еле мямлит Чон, всё ещё держа руки на бёдрах своего вдохновения.       — В следующий раз лучше фотографируй, прежде чем начать рисовать, иначе ты будешь рисовать последствия того, что не получилось в прошлый, — намекая на вытекающую, липкую и вязкую жидкость, Тэхён буквально упал на своего парня, попутно целуя того в грудную клетку, чуть содрогающуюся от тихого хохота.       Сейчас, обнимаясь на полу в их студии, когда один — в свитере другого, с его членом в заднице, а второй всё ещё без одежды, счастливо смеясь, периодически целуясь и рисуя пальцами друг на друге цветами пролившейся краски любовные узоры, они счастливы.       Милая, милая обыденность.