Раненый

Так странно и откровенно стыдно было впервые ощутить себя в чьих-то руках не раненным и искалеченным, выжатым на максимум и брошенным, а сохраненным и спасенным. Что-то совершенно прекрасное было в этой появившейся уязвимости, которую не использовали против тебя самого, не выламывали с костями наружу, а позволяли оставаться таким: беззащитным, чувствительным и сохраненным. И это было не про Жана, который успел по странному быстро ощутить свою сокрушимость и при этом полную безопасность, после встречи с Нилом, после разговоров с тренерами, после жизни с Кэт и Альварес. Нет, Жан все еще просыпался от кошмаров, ловил панические атаки, ненавидел свое прошлое, но при этом с каждым днем сливался со своим настоящим все больше. В настоящем у него не было боли, не было темных коридоров и разбитых об бетонный пол коленок, не было своих же оглушающих криков. И парень в полной мере осознал, что к хорошему действительно очень, очень быстро привыкаешь. В настоящем у Джереми были истошные крики матери, недовольный отчим, черный потолок его комнаты в родительском доме и лишь смутные представления о том, к чему бы хорошему он мог привыкнуть. Он никогда не жаловался, даже девочкам, ни на семью, ни на партнеров, ни на бывших, потому что во всем остальном, он знал это как невероятно правильную, доказанною аксиому, все было хорошо: были друзья, как из ламповых подростковых книжек, были вечеринки, о которых другие могли только мечтать, было любимое хобби, которое перерастало во что-то профессиональное, и, с недавних пор, был Жан, который даже на холодном расстоянии делал теплее на душе. Джереми был не готов привыкать к хорошему, потому что все хорошее в его жизни уже было, но Жан, видимо перенимая лучшие привычки у Троянцев, решил с ним поделиться. И Джереми, который был готов принять от Моро буквально все, оказался не готов именно к такому: нежному и разрывающему на части чувству безопасности рядом. По ощущениям, в Джереми что-то надломилось, но на самом деле наоборот, болезненно начало срастаться, когда Моро впервые сделал это так явно. Это был их первый раз, и Жан сначала до сжимания сердца и поджимания пальцев на ногах, невероятно долго растягивал блондина, выцеловывая каждую из его веснушек на лице, плечах и груди, что уже было непривычно для Нокса, который обычно наспех готовился к сексу сам, а потом так же аккуратно вошел, выбивая из Джереми остатки воздуха. Блондин и раньше был громким, настолько, что ему обычно затыкали рот рукой, но в этот раз Моро не просто не заткнул его сам, но и убрал его руку от лица, переплетая свои пальцы с чужими. То, что человек над ним делал все это настолько правильно, нежно и приятно, хотя сам никогда не получал такого в свою сторону, плавило и прожигало грудную клетку, но апогеем пиздеца Джереми стал момент, когда он кончил, сжимаясь на чужом члене, прерывисто выстанывая имя французы в его же губы, сначала загнанно, а в какой-то момент болезненно, потому что трение внутри после оргазма всегда ощущалось более колко и неприятно-обжигающе, и Жан тут же вышел. Джереми все еще ловил звезды над собой, пытаясь отдышаться, когда к нему пришло осознание того, что Жан не кончил в него, а, все еще целуя его в скулу и шею, куда дотягивался, додрочил сам, с громким выдохом изливаясь на чужие бедра. - Почему ты… - Жан устало упал рядом, тут же притягивая Нокса к себе и целуя в припухшие губы. Ноги Джереми неуклюже сомкнулись вокруг одной из ног брюнета, когда они целовались, размазывая все возможные жидкости между телами. – Ты теперь грязный, прости. – Оторвавшись от чужих губ, просипел Джереми. Что-то непонятное тянуло в грудине, заставляя обращать внимание на мелочи и хотеть постоянно извиняться. - Технически, это я тебя испачкал, так что… - Жан, всегда показывающий эмоции только из разряда «мне плевать» или «я в ахуе» сейчас, на удивление, смотрел на Джереми с улыбкой. Они были грязными, потными, и только что делали то, что раньше ему снилось только в кошмарах, но он улыбался. - Почему ты не… - Джереми неловко опустил глаза, на ключицы парня, медленно пересчитывая шрамы. Один, два три, четыре… Стоило ли вообще обсуждать что-то такое сейчас, с Жаном, или лучше было бы просто пойти в душ? Джереми не знал, потому что ни с кем до этого ему не хотелось это обсуждать. Обычно он быстро собирался и сваливал сразу после окончания, как только ноги переставали трястись. – не кончил в меня? - Мы как-то не обсудили этот момент. – Жан чуть нахмурился, но Нокс этого не видел, продолжая бегать глазами по полосам на чужом теле. – Сперма внутри – это довольно… - Жан замолчал на несколько секунд, подбирая слова, как и каждый раз, когда ему нужно было безобидно описать нечто травмирующее для него самого. - Странно… Как будто не всем это может нравится. Да и мне показалось, тебе стало больно. — Это нормально после оргазма, мне было круто, в следующий раз ты можешь просто продолжать. Жан красноречиво промолчал так, что в комнате стало могильно прохладно. Джереми поднял глаза и столкнулся с его серьезным взглядом. - Жан? – Джереми отодвинулся от него так, чтобы лучше видно было чужое лицо, пытаясь понять, что сделал не так. Обычно ему казалось что да, Жана легко было оттолкнуть или расстроить после Гнезда вопросами или странными предложениями, но сейчас Джер искренне не понимал, почему парень напрягся. - Общаясь с американцами я часто думаю о том, что не понимаю, это я странный, или вы. – Жан прикрыл глаза, что-то обдумывая. – То есть, если бы мне стало больно, ты бы просто продолжил? - Боже, Жан, нет конечно. – Кожа Джереми покрылась мурашками. Ему даже представлять то, что он может сделать парню больно, было противно. - Но я почему-то должен был? — Это же совсем другое… - Твоя боль чем-то отличается от моей? - Моя боль – это просто гиперчувствительность после оргазма, и я… - Джереми замолчал, прикусывая губу. Пазл в голове сложился, со скрипом ржавой калитки. – Я бы не стал продолжать, если бы тебе стало больно, даже после оргазма. – Подтверждая свои слова, блондин кивнул. - И я не буду. – Жан тоже кивнул. – Если что, отсутствие на тебе шрамов и опыта изнасилований не делает тебя просто куклой для секса. Джереми перевернулся на спину и пару раз глубоко вдохнул. Он ожидал, что после их первого раза может случиться паническая атака, но он не думал, что она будет у него. По поведению Жана можно было бы сразу предположить, что в отношениях он будет либо тираном, отыгрывающимся за все, что делали когда-то с ним, либо, наоборот, будет гипер-мягким и заботливым, настолько, что Джереми окажется не готов ко второму. После быстрых перепихонов в машинах и чужих отельных комнатах, после синяков по телу и шее, после грубых «шлюха» и «сучка» над ухом, слова Жана на ломаном английском и непонятном французском про любовь в минуты близости били больнее, прямо в солнечное сплетение. Каждое его медленное движение, каждый вопрос, нравится ли Джереми так или так, или вот так, обжигали и оставляли след под кожей, а не на ней. - Можно перевернуть тебя? – Где-то над самым ухом, обжигая и заставляя сжиматься всем телом. – Хочу видеть твое лицо. Джереми всхлипывает. Тянет носом горячий воздух комнаты. Пытается незаметно стереть мокрые дорожки с лица, просто надеясь на то, что Жан слишком заведен и занят другим. Тщетно надеясь на то, что Жан вдруг перестанет быть заботливым и внимательным и не заметит его слез. Джереми переворачивается, сразу же хватая парня за затылок и притягивая к себе, целуя, пробираясь языком в рот. Чувствует сквозь поцелуй, что смешивает соленые слезы, оставшиеся на губах, со слюной. - Хочешь остановиться? – Спрашивает Жан в его губы. Ему не нужно видеть чужого лица, не нужно пробовать на вкус чужие слезы, не нужно даже слышать тихие всхлипывания, чтобы понять, что что-то свернуло не туда. - Нет. – Джереми прижимается лбом к его лбу, зарывается пальцами в чуть влажные от пота кудряшки, и опять шмыгает носом, - мне просто физически больно от того, какой ты нежный. - Je vois. – Жан поджимает губы, плавно входя в тело Джереми опять, до конца, сразу же увеличивая темп, все так же безболезненно и придерживаясь одной скорости. – Я могу быть грубее? То, что он делает – так же далеко от грубости, как плутон от солнца, потому что он все еще не сжимает руки до синяков, не говорит гадостей, не пытается продавить чужим телом кровать. Джереми чувствует небольшую прохладу, когда Жан добавляет смазку, капает на его член и быстро ведет по нему рукой, ускоряясь сам. - Кончи в меня. – Джереми уже начинает выгибать, а узел внутри пульсирующе затягивается, и он поднимает ноги выше, обхватывая Жана за спиной, прижимая в себе теснее. Джереми всегда заканчивает первым. Ему не нужно много времени рядом с Жаном, с красивым, мелодичным в своих тихих стонах, Жаном, который каждый раз умудряется попадать в нужную точку. Привычное жжение внизу, чужое замешательство и попытка выйти, вырывают Джереми из черно-красных вспышек и шума в ушах после его окончания. Он прижимает Жана ногами, давя на его поясницу. - Я лучше вообще тогда не кончу, чем сделаю тебе больно. – Жан нависает над ним, упираясь по обе стороны от его головы, и выглядит очень, очень недовольным. – Что за проверка моей выдержки? - Прости. – Джереми отпускает его, разжимая ноги, и Жан ложиться рядом, потирая глаза пальцами. Уже на моменте извинений Нокс чувствует, что возбуждение парня спало, и ему не нужно вглядываться через темноту комнаты, стоит ли у него. – Хочешь, я отсосу тебе? - Хочу, чтобы ты перестал пытаться себя ранить, Джереми. – Жан поворачивает на него голову. Он так бесконечно далек от понимания блондина, после всего того, что с ним делали, единственное, что ему хочется – мягкости и нежности, но он пытается. Не говорит про это Джереми, но пытается понять, почему парень так сильно хочет боли. - Я не пытаюсь. Наверное. – Джереми сам слышит в своих словах ноты сомнения. Он чувствует себя открытой раной, на которую Жан льет сначала перекись, чтобы обеззаразить, а потом зеленку, чтобы прижечь и остановить дальнейшее разрушение. После всех прошлых мужчин в его жизни забота Жана кажется более разрушительной, чем самые сильные удары. Будто Джереми не заслуживает этого, будто он ничего не сможет дать взамен. Не существует ничего большего, чем проявленная в его сторону нежность, и это поразительно разрушительно. - Я готов попробовать быть снизу. – Жан звучит чуть хрипло, прижимая Джереми к шкафчикам после двухчасовой тренировки и целуя так пошло, как может, кажется, только он. Его язык влажный, считает чужие зубы быстро и сплетается с чужим языком, не давая задавать вопросов. Понятно, что не тут, не сейчас, непонятно только, как Жан может так просто довериться Джереми, который даже с собой не может определиться. Жан отлипает от капитана, как только в раздевалку заваливается Коди. Все в команде все знают, но Жану все равно не хочется выставлять на показ свои отношения. Слишком долго до этого он был выставлен, будто на витрине, и сейчас наслаждается любой возможностью интимности. Действительно наслаждается, тихо стонет в чужие губы вечером, подставляясь под чужую руку, сжимающую возбуждение через джинсы. - Тебе не будет больно. – Тихо шепчет Джереми, продолжая тереть ладонью вставший член. Жан почему-то усмехается, заглядывая в его глаза. - Как и тебе. Джереми кажется, что для Жана это важнее – полная уверенность в том, что никто не будет тянуть его, кусать, бить, душить и делать больно. Джереми кажется, что это нужно повторять чаще, между поцелуями, ведущими дорожку вниз, между медленными посасывающими движениями, между добавлением пальцев под тяжелые вздохи. И Джереми вдруг становится так страшно, как не было страшно еще никогда до этого. Будто от его неосторожных движений может разрушиться весь мир, рухнуть потолок на голову, сломаться и без того переломанные кости Жана. - Мне страшно. – Джереми нервно улыбается, доставая из парня три пальца, и тот тихо долго выдыхает перед ответом. Живот у него медленно поднимается и опускается, кажется, бесконечную сотню раз, прежде чем Нокс слышит смешок. - А мне нет. – Жан приподнимается на локтях и зовет Джереми к себе, целуя в нос. – Я доверяю тебе больше, чем кому либо, поэтому ты тут. – Жан чуть медлит и добавляет, - Между моих ног. Хотя мне нравится, что сейчас ты ощущаешь себя так же, как и я иногда. Жан открытый и уязвимый, израненный и исполосованный прошлым. На нем нет живого места, бледное тело похоже на поле битвы, выжженое и почти мертвое. Шрамы Джереми не такие заметные, но, в отличии от полос на коже Жана, они болят, стоит кому-то прикоснуться к ним достаточно мягко. И Джереми видит проблему отчетливо, ведя носом по груди и животу Моро, целуя его во внутреннюю часть бедра, вылизывая его всего. Жан достаточно доверяет, чтобы позволить Джереми быть с ним мягким. Джереми учится этому у Жана.