По белым углям

Палаты дворца. Резьба из тонких стеблей, самоцветные полевые соцветия, хризолитовые листики с прожилками — на колоннах и нервюрах. Колодцы дневного света и голубые светильники под каждым белым сводом. Огромные окна — выходят на сад, приветственно зелёный и умытый солнцем. Всё — бред. Враждебный бред одиночества. Финрод третью неделю думал снова отречься от короны. Последние дни и ночи он проводил в своих палатах, куда не допускал никого, кроме родни. Даже самых верных слуг он остерегался: мысль о том, что кто-то мог наблюдать его беспомощным, колола кинжалом. Недавно только он приказал вынести оттуда все зеркала и как бы подарил их сестре, Нэрвен. Те, что вынести не смогли, он повелел завесить шпалерами или гардинами — чем угодно, только бы закрыть. Никто не знал, отчего это, и Финрод бы никогда не признался. Однажды он почувствовал, что сквозь отражение за ним следило ненавистное существо. Слуга Нечистого. Сперва следило, и это Финрод мог стерпеть, — но скоро оно стало измываться над ним и над его нарядом, всякую ночь напоминать ему о плене. Затем Финрод приказал застелить полы коврами. Ими прежде была набита отдельная комната. Ковров ему надарили друзья из всех королевств, в какие он только приезжал погостить и выпить; из всех людских селений, которым он дарил ценные книги. Потом он собирал вокруг ребятню и любопытных и объяснял, как читать и писать на языке Благословенных Краёв. Ему нравилось с людьми. Нравилось их слушать. От одного блика воспоминаний о тех годах на глаза просились слёзы. Стелили сперва его покои, соседним залам достались четыре массивных ковра. Пёстрый "Юг", золотисто-розовый "Запад" и изумрудный "Восток". И "Лебеди". И ни одна сторона света не была положена правильно. Нэрвен, навещая брата, чтоб передать вести о городских делах, заметила надломленную последовательность. Такая нелепица, показалось ей, случилась не по ошибке, и она спросила брата о смысле ковров. Финрод ответил, что не виделся и краем глаза с слугами. В те часы он гулял в саду и искал вишни. Потом они заговорили о делах в городе — так и проходила государственная работа короля, вернувшегося из Ада. До его покоев не доносились споры советов: ни городского, ни военного. После всех этих странностей о нём пошли слухи. Горожане уверяли, что в довесок к прочим распоряжениям, государь завесил стену одного из залов молитвами к Элберет, и что это они услыхали от какого-то важного придворного. Что мужу Нэрвен он вовсе запретил появляться во дворце, и потому на советах никогда не слышно было слово Келеборна. Что, наконец, в катакомбах где-то под дворцом нашли особую ртуть, и владыка Фелагунд надеялся, что она исцелит его меланхолию, и на самом деле пропадал теперь там. Которую ночь Финрода мучила бессонница. Он чувствовал, что стал совсем слаб — слабее даже, чем в плену, когда дни и ночи обхаживал цеха, кузницы и палаты Врага. Он вздрагивал всякий раз, как помышлял снова встать на ноги. На ноги, которые семь лет сдавливали проклятые железные сапоги — от стоп до середины голени. Остатки досолнечного света в нём помогли исцелиться, но только отчасти. Только иссякнув почти совсем. Финрод не переносил вида своих ног; култался в самый длинный халат, не снимал туфель в постели. Прежде он бы и не помыслил, что на белый посох — тоже чей-то подарок — он будет опираться совсем по-старчески, словно смертный, чтоб идти. С давних пор он держал под рукой любимый гребень — с множеством острых и золотых зубцов, но волос им не касался. И третью неделю думал отречься от короны. В покои к нему постучались. Финрод вздрогнул и откинул одеяло. — Артанис? Дверь приоткрылась, и король нахмурился — как кто-то, даже близкий, смел отворять Его двери в Его комнату? — Прости, — Нэрвен проскользнула внутрь и поспешила неслышно прикрыть дверь. Ходила она босиком, летне-призрачно. — Снова беспокою хорошими новостями. Гонец, которого мы послали за тем человеком, вернулся и рассказал, что твой друг жив и здоров, что он с женой поселился на острове — далеко на Востоке, в землях Зелёных Эльфов, и ныне не знает никакой скорби. Финрод глядел на сестру, как глядел бы на белый камень или стекло. Ей это не нравилось — Артанис села рядом и постаралась заглянуть в лицо брату. Бледное и очень тёмное одновременно. — В чём дело? — Ни в чём, — Финрод отвернулся. — Что в городе? Чем занят совет? Нэрвен покачала головой: что-то очень неправильное творилось с душой брата с тех самых пор, как он освободился. Мрачная тень перетирала остатки его духа в пыль. — Решают дело о пошиве сюртуков. С ним справятся и без королевского участия. Воеводам тоже нечего делать... Сама Нэрвен отвечала безучастно. Её заботило иное. До дрожи ей хотелось вытащить брата из темницы, которую он медленно для себя воссоздавал — чего доброго, скоро он поставит створы на окна и колодцы, прикажет убрать светильники, и его часть дворца останется одной мрачной и одинокой коробкой. Вот чего она действительно боялась. И потому спросила. Осторожно, словно от одного её голоса пещеры Нарготронда бы обвалились: — Может, ты пригласишь друга сюда, раз он нашёлся? Финрод об этом не думал. И не хотел задумываться, но он ведь не был слишком занят. Он мог бы даже оставить дела и сам отправиться на далёкий восток. Он час от часу корил себя за каждодневную праздность, за одиночество, за то, что из повесы стал затворником. И всё же — покидать не просто свои палаты, не просто дворец, но весь город — казалось ему подвигом недостижимой смелости. Приглашать его Финрод тем более не желал. Он выдохнул, тоже тихо: — Не знаю. Я ещё подумаю над этим, если у меня перестанет кружиться голова. — Если перестанет... Конечно — брат её совсем ничего не ел. Быть может, это тоже чернела тень заточения. В Нарготронде больше никто не голодал: щедрый Юг даже в военные годы берёг город от нужды. Даже оставив многие пашни и пастбища, семьи собирали немалый урожай, всегда видели и молоко, и мясо. В городе разбивали сады и виноградники, и они пестрели плодами. Нарог был по-прежнему богат рыбой, и рыбаков с охотниками уважали разведчики. Финрод не являлся на трапезы, не трогал вина и отказывался от хлеба. Нэрвен задумчиво предложила: — Скоро, я слышала, юноша из дома Хелина и Инлос соберёт тризну по отцу. Он обещался созвать почти весь город... Хельген, его отец и наш друг, пошёл в числе тех, кто намеревался вызволить тебя, и погиб. Я подумала — может, и тебе стоило бы прийти. Финрод действительно помнил Хельгена. Ещё за Морем, в спокойные годы он находил особенную отраду в спорах с этим гордецом — в какой-нибудь беседке в Эльдамаре, где от моря веяло солью, а на небе виднелись яркие, юные звёзды. Потом они днями пропадали на набережных, собирали других приятелей, вместе читали стихи, шутили и смеялись. Хельгена трудно было развеселить, но хохотал он громче всех. Артанис сперва его сторонилась: он казался мрачным и непреклонным, как потомок Феанаро. Он одним из первых прислушался к мятежным толкам и стал носить гербовый щит: дом Хелина и Инлос обозначали кристаллами льда. Во льдах-то она и увидала, отчего её брат так ценил этот род. Хельген — старший из братьев-изгнанников — остался рядом с их домом, замыкал шествие и подбадривал отстающих. Он мог жевать снег, и, совсем онемев, повторять их любимые поэмы с вдумчивостью брата и грацией Макалаурэ. Как мрачен и горд Хельген ни представлялся, он любил терпеливую мудрость и жгучую красоту. Ещё она помнила его супругу — Лайриэль, твёрдо идущую под порывами ветра. У неё был нрав искристого огня и выдержка крепости. Ступив в Средиземье, Хельген твёрдо сжал меч и сражался — сперва на севере, среди осаждающих. Затем Тургон в Виньямаре просил его совета. Затем он на время забыл ратные дела, чтоб растить сына и нескольких дочерей — до новой беды. Финрод помнил, что вместе с Хельгеном и его сыном сражался в Топях. Они быстро потеряли друг друга и повстречались только несколько ночей спустя, когда сражение кончилось: Хельген привёл с десяток раненых солдат, а из отряда его, Финрода, не выжил ни один. А мальчишка едва стоял, но, хмурясь, пытался держаться, как взрослый. Ему не исполнилось и пятисот лет — тогда Финроду казалось, что это удивительно короткая жизнь для кого-то из его рода. — Да, — Финрод кивнул. — Полагаю, что нужно. Больше он не пожелал разговаривать. Артанис ушла так же тихо, как появилась, а Финрод упал лицом в перину и долго, до самой ночи, плакал. В вражеской крепости он часто лил слёзы. Он мог плакать красиво — как плачут слуги Ниенны, тихие ангелы меланхолии с мраморными лицами и прозрачными, ровными слезами. Там не было нужды скрывать страдания, если они становились невыносимы, потому что скрыться он всё равно бы не смог. Потому что Враг и его Слуга этим наслаждались — для них между дракой, танцем, песней и плачем не существовало разницы. Можно сказать, он стал прекрасным танцором. На свободе он потерял эту способность. Сперва он вовсе не находил слёз. Ни слёз, ни сил улыбаться — вовсе ничего. Тяжёлый и невидимый замок запер его душу, чтоб не обнажать чувство перед теми, кто должен видеть в нём силу, и чувство вырывалось резко, неожиданно. Однажды слуги хотели помочь ему раздеться, но он прогнал их и ударил кого-то посохом. Однажды он услышал, что народ собрался на площади — на какой-то праздник, услышал их песню и разрыдался. В остальные часы его чуждались и гнев, и печаль, и радость. В назначенный день королю пришлось встать на ноги. Скинуть халат и надеть длинную и тяжёлую робу, белую с серебром и лазуритом, с воротником, что закрывал всю шею, и рукавами, почти достающими до земли. Финроду пришлось открыть одно из зеркал — чтоб вплести в волосы любимые синие камни. Наконец-то надеть венец. Седина и бледность, думал он, совсем не шли ему. Он больше не мог носить золото — это дурной тон. Единственно золотой вещью оставался гребень, только зубцы его время от времени блестели гранатом, а тело — новыми ранами. Ещё одна привычка из лет заточения, от которой он не избавился: день ото дня глушить мечты о смерти ничтожной болью. Гребень Финрод спрятал за пазухой, не желая с ним расставаться. Каждый палец отяжелел перстнем: только тогда он посчитал, что достоин показываться народу, и, опираясь на посох, покинул дворец. В воротах он повстречался с роднёй, свитой и повелел, чтоб ему привели лошадь — хотя дом Хельгена стоял недалеко от дворца. В роду Хелина и Инлос почитали витраж и стекольное дело. Их дворец в Тирионе пестрел и отсвечивал тысячами полупрозрачных картин и хрустальных колонн, калейдоскопами окон и драгоценных мозаик. Один из младших сыновей Хелина, Хельдан, слыл прославленным витражистом. Он украшал Эльдамарские палаты — бирюзой, лазурью и хрустальной пеной неспокойных волн; дворец Феанора с Нерданелью — переливами огненных красок, десятками могучих кузнецов, учёных и художников. У Ваньяр не принято было стеклить окна, но вождь Ингвэ заказал у Хельдана целый витражный павильон. Старший брат, Хельген, пригасил его отделывать нарготрондский дом. Он и встречал короля длинными и картинными окнами, волшебными фонарями в футлярах из цветного стекла, драгоценными мозаиками из редких гномьих камней. Финрод помнил, как часто гостил в нём и как делился с другом порывами обустроить гильдию стеклодувов. "Всё разбилось" — подумал он и спешился, не принимая ничьей помощи. Народ давно толпился в зале, глядя на нового главу дома — на Глинтира. Совсем молодого, совсем не властного, совсем белого, только с чёрной косой. Все гости были в белом, потому что ждали государя и знали ещё один слух: будто придворным он строго запретил носить хоть что-то чёрного цвета и гнал их даже из-за ленты на башмаке. И государь пришёл, отбивая шаги посохом. Поклонился кенотафу и назвал Хельгена "освободителем", поцеловал его каменную руку, стиснувшую меч. С Глинтиром он не обмолвился и словом — ни тогда, ни на застолье, где мог вспомнить о покойном вожде больше прочих. Вместо этого он молча пил портвейн — кубок за кубком — и изредка говорил, что Хельген был самым достойным из нарготрондских дворян. Гости, впервые за много дней видевшие короля, глядели на него как на призрака, и как призрака боялись. Часто за столом повисала тишина, и только самые старшие смели её нарушать новым разговором о смерти: страшной, неправильной смерти. Глинтир слушал их и невольно думал, сколько теперь отведено ему: какое-то мрачное предчувствие говорило, что совсем, совсем не много. Ему не сиделось на почётном месте, не верилось, что отец теперь не отругает его за наглость и не покажет, как лучше управиться с длинным мечом — любимым мечом Хельгена и его братьев. Глинтир смотрел на тех, кто ещё жив, на отцовских друзей — и понимал, что страшится и не понимает их. Финрод начал хвататься за голову. Тогда Артанис поднялась и увела его во двор, весь синий: солнце давно зашло. Даже так она заметила, что все дорожки в нём узорчато-цветные. Финрод на них не глядел. Он прикрывал глаза руками и продолжал упорно молчать, пока трапезная где-то за их спинами оживала и расцветала разговорами. Словно без Него всем стало легче. Финрод не мог долго стоять, и потому присел на ступени у портала. Наконец-то ногам не приходилось касаться земли. Артанис по обыкновению села рядом. — Брат, что теперь тебя мучает? Финрод еле слышно заговорил, не открывая лица: — Я не верю, что Хельген жертвовал жизнью ради меня, взаперти и в одиночестве боящегося Тени. Готового идти против тебя, против него, с копьём. Я думаю, мне вовсе не стоит больше править городом — я не могу даже поднять венца и посмотреть на себя в зеркале. Вовсе не стоит быть — когда рядом никого, никого нет. Артанис хотела обнять его, даже подняла руки — но брат отстранился и только больше возненавидел себя за это. В тот миг Артанис пожалела, что привела его в чужой дом, и долго молчала. Финрод тоже молчал, не чувствуя больше сил говорить.