Symptoms of attachment

      Руки то переплетаются, то скользят по разгорячённой коже, лениво, медленно, но с таким интересом и азартом, будто они не исследовали друг друга вдоль и поперёк уже десятки раз. Дождь настойчиво, а оттого жутко надоедливо стучит по крыше.       Гинтоки переводит взгляд на окно и меланхолично подмечает: — Зуру напоминает. — Со стороны Такасуги слышится полуобречённый смешок. — Так же на мозги капает? — Ага, — Гинтоки отворачивается от окна, зарываясь носом в складки чужого кимоно. Такасуги чувствует, как он мнёт ткань у него на спине, но ничего против не говорит. — На тебя тогда тоже похоже, — Такасуги зарывается пальцами в белые кудри. «Серебряные» звучит тут же голосом Гинтоки в голове. Шинске даже не удивляется тому, как глубоко пустил в него свои корни этот придурок. — Я, кажется, схожу с ума, — Такасуги наугад тянется рукой куда-то в бок и ему всё же удаётся подцепить кисэру, не перевернув. Он подносит трубку к губам и медленно затягивается, докуривая остатки табака. — Фу, воняет, Такасуги, вали отсюда куда подальше, если курить собрался, — в противовес своим словам Гинтоки только сильнее цепляется за него. Такасуги из чистой вредности наклоняется и выдыхает едкий дым прямо ему в макушку и следом же прижимается к ней губами. Гинтоки очень убедительно закашливается, что-то недовольно мычит, но Шинске явно чувствует, что кудри к губам стали прилегать плотнее.       Гинтоки разворачивается у Такасуги на коленях и тянет ещё ниже за ворот изрядно помятого и съехавшего кимоно. Не целует, а практически ударяется своими губами о губы Такасуги. Шипит, но упрямо пытается прижаться, как можно ближе. Такасуги смеётся прямо так, не разрывая контакта и не обращая внимания на то, как сильно ему пришлось склониться над Гинтоки.       Он с невероятным удовольствием оттягивает кудри и так же нелепо старается прижаться губами ещё сильнее. Гинтоки раздражённо мычит и пытается укусить. Такасуги успевает отцепить его от себя, он встряхивает кисэру, которую так и продолжал держать в другой руке, и вновь затягивается, на языке оседает стойкая горечь табака и неприятный привкус гари. Такасуги и сам незаметно морщится от этого, но старается сделать так, чтобы Гинтоки этого точно не заметил.       Как раз перед тем, как Гинтоки выдаст из себя очередную порцию брани и придурковатости Шинске отбрасывает трубку и вновь прижимается губами к губам. Гинтоки удивлённо вздыхает, а Такасуги сразу же выдыхает дым. Гинтоки щурится и слегка давится им. Теперь в горле першило у них обоих.       Такасуги специально не закрывает глаза. Ему жутко интересно, что выберет Гинтоки: вспыхнуть возмущением и полезть на Такасуги с кулаками, как всегда, или же… Додумывать не приходиться: нижнюю губу Такасуги с силой прикусывают, теперь у их поцелуя, если это можно было так назвать, был привкус не только горелого табака и алкоголя, но ещё и крови.       Шинске на этот раз решает великодушно простить Гинтоки прокушенную губу и сам отвечает, сминая чужие губы, проводя по ним языком, немного подцепляя зубами. Оба дышат загнанно.                     Гинтоки сползает головой с чужих коленей на пол, а Такасуги приходится принять ещё более неестественную позу, чтобы ни на секунду не разрывать их контакта. Локоть больно упирается в татами, но это как-то отходит на второй и третий планы, когда в губы нагло толкается чужой язык. Спина предательски отдаёт резким уколом, Такасуги думает ещё мгновение-другое и прикусывает кончик языка Гинтоки, — тот возмущённо мычит — на мгновение отлипает, смазано целуя куда-то в угол губ, и отстраняется, чтобы лечь рядом, одна рука сразу же находит своё место в волосах Гинтоки.       Такасуги бросает печальный взгляд на окончательно потухшую и догоревшую кисэру. — Сейчас бы курить, — пальцы совершенно машинально играются с белыми прядями, накручивая и взлохмачивая. — Такасуги, — Гинтоки шипит злобно, практически обиженно. — Ты на днях и так обломал меня… — Обломал? — Такасуги невесело усмехается и качает головой. — Та девушка из притона сама хотела меня в клиенты, а не тебя, так что я её практически спас. — Гинтоки разражается только сильнее. — Я ведь знаю, что ты в тот вечер на неё не посмотрел даже ни разу, только и делал, что курил, даже не разговаривал, и зачем тогда… — Гинтоки обрывают на полуслове. — А ты? Ты бы что сделал? Воспользовался услугами? — Шинске тоже начинает заводиться. Гинтоки только издаёт какой-то непонятный сдавленный звук. — Конечно, такие шансы не упускают, — Гинтоки кивает головой для пущей убедительности. — У тебя таких шансов никогда и не будет, даже такие уродины на тебя не ведутся, — слова ощущаются, как плевки ядом. — Зато ведутся другие. И вообще она даже не мой типаж, так что обломись, Мразосуги, — великий и страшный Широяша сейчас, с уже съехавшим с одного плеча кимоно, лёжа на полу, показывает язык командиру Кихейтая, услышь такое кто другой — не поверил бы. За исключением Сакамото и Зуры. И ещё одного человека, конечно же… — Да-а? И кто же на тебя может повестись? — Такасуги, как никогда, хочется курить. — Кто-то моего типажа, — Гинтоки кивает головой на каждую фразу с, как ему самому казалось, очень умным видом. — И какой у тебя типаж? — Шинске на грани того, чтобы позвать кого-то из работниц, чтобы они набили ему заново трубку. — С тёмными волосами, — в голове волей-неволей начинает собираться образ, почему-то к нему сразу добавляются пышные, округлые формы. Такасуги хочется сплюнуть, желательно прямо в лицо Гинтоки. — Короткими главное, а то одного Зуры по горло хватает, — Такасуги мысленно соглашается, но вслух не озвучивает. — Глаза зелёные, узкие, а ростом ниже меня, но выше девушек из кабаре, — образ в голове продолжает расплываться и собираться заново. — А фигура… — Гинтоки задумчиво стучит пальцем по подбородку. — Талии почти нет, тело подкаченное. — А грудь? Небось мечтаешь о пышной красавице? — Такасуги уже не выдерживает. — Плоская. И твёрдая. А ещё очень важно, чтобы лицо было вечно недовольное, противное, — Гинтоки звонко щёлкает пальцами. — И дымит беспощадно, обязательно трубку, и язык острый. Ещё нужно помешательство на йогурте, чтобы можно было стащить. И характер поганый, — у Такасуги в голове что-то тоже оглушительно щёлкает. Все образы рушатся. Такасуги тоже рушится. Он не знает, чего ему хочется больше: прижать к себе или убить Гинтоки. — Ой, а ещё регулярно на этом бренчит, как его там… — Сямисэне? — Гинтоки энергично кивает с видом знатока. Тело пробивает дрожь, ничего кроме нервного вздоха пока не вырывается из Такасуги. — И где ты, интересно, такую девушку найдёшь? — и он приходит к самому простому варианту — нести чепуху. — А я и не говорил, что это девушка, — Такасуги откровенно потряхивает. — Расскажу нашим ребятам о пристрастиях Широяши — и на смех поднимут, — Такасуги нависает над Гинтоки, внимательно вглядываясь в его лицо. У обоих сейчас в глазах черти пляшут. Кончики пальцев покалывает. — Ну и пусть. — На этот раз первым в губы напротив врезается Такасуги. Грудь распирало от противного трепетного волнения, где-то внизу живота нарастало напряжение.       Гинтоки — не Гинтоки, если не попытается «выиграть» даже сейчас. Такасуги — не Такасуги, если уступит ему в этой глупой игре за инициативу.       Гинтоки первым проталкивает язык и тут же находит ранку, которую сам и оставил, обводит по контуру и, наверняка специально, нажимает в самую середину. Губа снова начинает пульсировать. Такасуги приходит к выводу, что больше всего Гинтоки всё же хочется придушить. Он отрывается от него с шипящим: — Придурок, — Гинтоки в ответ слишком довольно улыбается. Такасуги просто так этого пропустить не может: раздвигает края осточертевшего кимоно и кусает тонкую кожу в районе ключицы. Гинтоки поперхнулся собственным стоном и ударил Шинске коленом прямо под рёбра, как только он прокусил кожу в этом месте, только оторвать Такасуги это не смогло, а ключицу будто чем-то обожгло. Гинтоки выглядел растрёпано и злобно. Такасуги невольно улыбнулся, прижимаясь губами к месту укуса.       В комнате стало просто невыносимо душно, а дурацкие кимоно продолжали мешать. Нормально снять их никак не получалось. Такасуги уже плохо понимал, в чьём он путается: в своём или всё же Гинтоки, — так они и барахтались в ворохе тканей. Кое-как, но вытряхнуть Гинтоки из одежды общими усилиями у них вышло, синяя ткань распласталась на полу ровно под ними, Саката уже пригрозил Такасуги, что тот будет обязан купить Гинтоки новое кимоно, если с этим в процессе что-нибудь случится, а даже если и не случится, всё равно обязан, потому что: — Такасуги, ты козёл.       Такасуги уже привык к тому, что он козёл, так что сейчас ему был интересен только раскинувшийся на полу Гинтоки.        От губ он проследил дорожку из едва щекотных касаний вдоль челюсти, спускаясь к шее. Там он то и дело подхватывал кожу зубами, оттягивал, посасывал, одна рука в какой-то момент снова оказалась в чужих волосах, и Шинске оттягивал голову Гинтоки назад, давая себе больший доступ.       Гинтоки дышал рвано, а глаза сжимал до цветных пятен под веками. В самых ярких пятнах угадывались парфе, которые Гинтоки потом обязательно выбьет у Такасуги, жёлтые пятна напоминали обложки тех самых бульварных романов, к которым недавно пристрастился Зура и ещё половина его отряда — кто кого подсадил было непонятно.       Ещё были пятна не жёлтые, а золотые, похожие на рой бабочек. Они отчего-то напоминали Такасуги, вон одно пятно-бабочка взмахнуло крылом, точно это был меч. Сопровождался этот парад пятен пульсирующими висками, словно где-то рядом смеётся Сакомото. Наверное, Гинтоки тоже начал сходить с ума. По телу проходит очередной импульс, когда Такасуги особенно сильно прикусывает кожу на шее. Гинтоки упирается руками ему в плечи и отталкивает. — Отвянь уже, только лизаться и можешь, — Гинтоки подаётся вперёд, и Такасуги легко отклоняется, садясь. Такой Гинтоки — самый смешной Гинтоки. Он сразу же припадает к плечам Такасуги. — А сам-то, — Такасуги водит рукой вверх вниз вдоль позвоночника Гинтоки. — Заткнись, Мразосуги. — Такасуги криво улыбается и с чувством дёргает Гинтоки за волосы.       Привкус табака исчезать никуда не собирался, казалось, им успело пропитаться вообще всё в этой комнате. Даже когда Гинтоки спускался поцелуями по шее Такасуги, горечь всё равно стойко ощущалась. Наверно, Такасуги ей тоже полностью пропитался. Гинтоки, наверно, заодно с ним.       Гинтоки упрямо пытался сдёрнуть с Такасуги кимоно, а кимоно упрямо не сдёргивалось. Он только теребил его из стороны в сторону, пока Такасуги спокойно лежал, наблюдая за процессом борьбы, ему многих сил стоило не дать себе засмеяться. Но после того, как Гинтоки наступил на край ткани коленом и одновременно с этим дёрнул, Такасуги передёрнуло от рассёкшего воздух треска ткани, а самого Гинтоки пришлось ловить, чтобы тот не проехался носом по полу. — Гинтоки, успокойся. — Я и так спокоен, — лицо Гинтоки от пола всё ещё отделял только держащий его попрёк туловища Такасуги. — Я вижу, — Такасуги отпускает, и Гинтоки приземляется на пол с глухим стуком. — А теперь просто сиди и не мешайся, пока не станешь ещё спокойнее, — Гинтоки недовольно мычит, но больше и вправду никуда не дёргается. Такасуги мельком осматривает своё кимоно – дыр, по крайней мере заметных, нет, уже хорошо.       Невыносимо медленно, по мнению Гинтоки, Такасуги спускает верхнюю часть кимоно, обнажая торс. Гинтоки очень хочется протянуть руку. С поясом уже приходится повозиться, но с одёжками Гинтоки они справлялись всё равно значительно дольше.       Мысль о том, что Такасуги — козёл, подкреплялась всё большим количеством фактов. — Ты ведь специально, да, — Гинтоки даже не спрашивает, просто шипит на Такасуги. — Специально что? — Шинске и взгляда не поднимает, аккуратно складывая кимоно. Гинтоки только фыркает. — Бурбон. — Ты и сам знаешь, что я давно порвал любые отношения с семьёй, — Такасуги был слишком спокоен. Просто до невероятного непривычно спокоен. Даже очень подозрительно спокоен.       У Гинтоки вся окружающая картинка разом смазывается, когда он резко ударяется спиной об пол, на плечо с силой давит чужая рука, а голова продолжает кружиться, пока Саката пытается сосредоточить взгляд на лице Такасуги и сообразить какое-нибудь оскорбление. — Как же ты меня раздражаешь. Беспросветный идиот, — их лбы сталкиваются, никто не отводит взгляда. — Ты меня не меньше, — Гинтоки сцепляет руки у Такасуги на шее и тянет вниз. Оба тянутся навстречу друг к другу.       Они кусаются, мнут губы, соединяются и разъединяются, сталкиваются языками и, по неосторожности Гинтоки, чуть ли не зубами, и всё это повторяется по кругу. Такасуги проводит рукой от груди до живота Гинтоки, а следом сжимает бок, тут же ослабляет хватку и начинает, едва касаясь, пересчитывать рёбра. Гинтоки с силой сжимает его волосы, чтобы разорвать поцелуй и перейти к шее, другой рукой он совершенно неосознанно выводил круги на его спине.       Касания Такасуги успевают перекинуться ниже, его ладонь мирно покоилась на чужом бедре, Такасуги ещё какое-то время выжидал, пока Гинтоки сам от него не оторвётся, только вот Гинтоки льнёт только ближе. — Отцепись. — Саката тут же откидывает голову назад, его глаза лихорадочно блестят. — Пошёл к чёрту. — Такасуги опускается на бёдра Гинтоки. Рука, на которую он всё это время опирался, оказывается на чужой шее, сжимая её. Гинтоки пытается закашлять, поперхнувшись воздухом от неожиданности, он открывает рот в попытках вдохнуть, но тут же встречается с губами Такасуги. Гинтоки с силой сжимает его плечо сначала пытаясь оттолкнуть, а потом наоборот притягивая ближе. Гинтоки не понимает, губа ли Такасуги снова начала кровоточить или это уже его собственная кровь. Голова идёт кругом от нехватки воздуха, горло болит так, что становится почти приятно, руки беспорядочно бродят по телам друг друга. Гинтоки сейчас должен был бы почувствовать опасность, ударить Такасуги со всей силы, как оно обычно и происходило, но делал он всё совершенно противоположно тому, как следовало бы. Гинтоки открывает глаза, его взгляд расфокусирован, из-под белых ресниц он сталкивается с пристальными глазами Такасуги. Они почему-то кажутся красными, хотя должны быть восхитительно противно-зелёными. Ладони на шее сжимаются только сильнее и Гинтоки понимает, что начинает задыхаться. Чёрная пелена опасно мелькает перед глазами, Гинтоки чувствует выступающую на них влагу, руки начинают слабеть, и только тогда Такасуги отпускает. Гинтоки начинает жадно хватать воздух ртом, то и дело переходя на хриплый кашель. — Сумасшедший. — он не уверен, было ли его слышно, но Шинске улыбается. — Ты тоже. — Гинтоки не может не согласиться. Тело разом словно прошибает разряд тока.       Гинтоки сжимает губы, но стон всё равно рвётся из горла. Такасуги неторопливо проводит рукой по его члену вверх-вниз, задерживается на головке, сжимая, и снова повторяет эти до ужаса медлительные движения. Толка от них никакого, только нарастающее напряжение. — Такасуги, — Гинтоки уже сам хочет накрыть его ладонь своей, но её отталкивают раньше. — Делай ты уже по-нормальному. — Тут уж я сам решу. — Такасуги давит пальцем в самую середину головки, Гинтоки шумно выдыхает, его начинает потряхивать. Ощущений становится слишком много, но ни одному из них не дают выхода. Такасуги так и замирает, выразительно посмотрев на Гинтоки. — Кимоно. Внутренний карман. — Такасуги искренне надеется, что они ничего не раздавили. Он отпускает Гинтоки, под его же неудовлетворённый вздох, чтобы подцепить скомкавшееся уже где-то в стороне нечто, которое должно являться одеждой Гинтоки, и копается в нём, пока не находит кривой, самостоятельно пришитый, карман, и вынимает небольшую склянку, сразу же выливая немного содержимого себе на руки. Пахнет какими-то травами.       Такасуги, снова медля, проводит рукой по плоти, растирая масло, и только тогда, видимо, посчитав, что пока достаточно надразнил Гинтоки, ускоряет темп. Рука скользит по члену в быстром темпе, сжимая в самых нужных местах, и Гинтоки накрывает, он перебивается со стонов на «быстрее», «тут» и возможно даже «Такасуги».       Узел внизу живота уже почти болел, но именно в тот момент, когда рука особенно удачно проскользила, совсем немного задевая ногтём, и Гинтоки со звучным стоном готов был разрядиться, Такасуги сжимает основание головки, обламывая его. — Шинске, какого… — Гинтоки приподнимает голову, чтобы высказать Такасуги в лицо всё, что думает о нём в данный момент. — Не тебе одному всё должно доставаться — потерпишь. А теперь расслабься. — Такасуги выливает остатки масла, откладывая бутылку в сторону. — Хочешь остаться в этой позе? — Гинтоки только обиженно цокает. Такасуги закатывает глаза. — Я не слышу тебя. — В этой, в этой, — говорит он практически себе под нос. — Тогда придвинься немного ко мне и расставь ноги шире, — Такасуги подхватывает его под поясницу, помогая передвинуться к нему на колени. Ноги Гинтоки расставляет, как можно шире, по бокам от Шинске, слушать того, конечно, не хотелось от слова совсем, но приходилось временно смириться с таким положением дел.       Такасуги ещё пару мгновений трёт руки, согревая масло на них, Гинтоки успевает прикрыть глаза и расслабиться, в голову закралась мысль о том, как забавно было бы заснуть, пока Такасуги там возится, чтобы и ему неповадно было, но собственное возбуждение продолжало отдавать тупой болью. Когда прохода касаются пальцы и начинают растирать по нему масло Гинтоки напрягается, но колени не сводит. Такасуги наклоняется и начинает покрывать поцелуями внутреннюю сторону бедра Гинтоки, параллельно водя пальцем по проходу, в ожидании момента, когда Гинтоки сможет расслабиться. Сначала обычные щекотные, но сладко отдающие в животе, прикосновения, потом не менее будоражащие покусывания. Гинтоки пропускает тот момент, когда Такасуги проталкивает первый палец на пробу. Пара мгновений уходят на то, чтобы привыкнуть к ощущениям. — Нормально? — Да, не тормози. — Как скажешь. — Такасуги ведёт плечом и вводит второй палец, начиная аккуратно разрабатывать проход, он сгибает и разгибает пальцы, проталкивает их глубже, в поисках более чувствительных мест. Гинтоки закусывает губу, прислушиваясь к ощущениям, и приходит к тому, чтобы попробовать насадить на пальцы глубже. — Уверен? — Как же ты меня достал, давай уже. — Гинтоки чувствует неприятную опустошённость, когда Такасуги вынимает пальцы. — Сам же потом мне будешь ныть. — Такасуги поправляет съехавшего Гинтоки и, недолго думая, перекидывает его ноги себе на плечи. Он впервые за всё это время берётся за свой член, узел внизу живота ощущается болезненно. Такасуги проходится по нему пару раз, рвано дыша, и приставляет ко входу. Он последний раз вглядывается в лицо Гинтоки, лохматого, красного и возбуждённого не меньше Такасуги, и только после этого плавным движением вводит головку. Гинтоки сначала сжимается, скребёт короткими ногтями по неровному татами, — очень хочется за что-нибудь зацепиться — он судорожно выдыхает и с силой зажмуривает глаза, но всё же ему удаётся достаточно быстро расслабиться. — Дальше. — Такасуги, почувствовав меньшее сопротивление, продолжает медленными толчками продвигаться глубже. Он продолжает поддерживать одной рукой Гинтоки под поясницей, пока другой то сжимает, то поглаживает его бедро. Уже на половине Такасуги замирает, что-то для себя решая.       Он выходит почти полностью, Гинтоки не успевает ничего сказать, как Такасуги тут же одним слитным движением входит до конца. Гинтоки, как насквозь прошибает, он откидывает голову, звучно ударяясь ей об пол, и стонет имя Такасуги. Волна удовольствия проходится по телу. Такасуги пропускает часть с колкостями про пустую голову и кусает место под коленом Гинтоки. Он начинает двигаться, набирая темп, стараясь попадать в ту же точку, что и в первый раз.        Ритм то ускорялся, то замедлялся, сбивался, выравнивался, сводил с ума, кружил голову и выбивал воздух из лёгких каждым глубоким толчком, Гинтоки пытался поддаваться навстречу, но руки предательски дрожали. Всё тело крыло этими ощущениями. Такасуги и сам с силой сжимал руку на пояснице Гинтоки, удерживая того на месте.       Гинтоки чувствует, как снова подходит к своему пику, он успевает нащупать руку Такасуги и с силой сжимает её, впивается пальцами — Такасуги.       Последнее, и удивительно членораздельное, что Гинтоки произносит перед тем, как излиться. — Гинтоки.       Такасуги вбивается особенно глубоко ещё несколько раз перед тем, как Гинтоки ощущает пустоту и неприятную липкую влагу на своём животе.       Такасуги устало заваливается рядом и ещё пару минут они тратят на попытки отдышаться. Только это не мешает Такасуги снова приняться наматывать на пальцы взмокшие кудри.       Гинтоки сначала наблюдает за ним, но быстро бросает это занятие устало прикрывая глаза. — Такасуги-и, — он тянет настолько жалобно, насколько хватает сил. — Чего тебе? — Шинске и мускулом не ведёт, увлечённый своим занятием. — У меня уже всё болит, я устал, так ещё теперь весь в этой противной… — на секунду тот запинается. — Жиже. — Не ной, потом вытрем. — Я не дойду обратно до базы. — Значит я потом спущусь к хозяйке и скажу, что мы проведём здесь и ночь. — Гинтоки фыркает. — Платишь сам. — Что так, что так всегда я плачу, у тебя деньги не водятся, только долги. — Такасуги привстаёт на локте и притягивает одно из кимоно, накрываясь им. Гинтоки чувствует, как по ноге ползёт неприятный холодок и придвигается ближе в попытках отобрать часть у Такасуги, и лучше не одну, а сразу обе.       В конечном итоге они спорят, ругаются, но всё равно оказываются переплетены всеми конечностями. Такасуги утыкается куда-то в шею Гинтоки, опаляя её тёплым дыханием, и притираясь к примятым вихрам. Отчего-то его всегда к ним как магнитом тянуло. Гинтоки перекидывает через него руку, и кладёт ладонь на затылок, тоже притягивает ближе.       Дыхание Такасуги с каждым разом становится всё глубже и размереннее, они оба обмякают, Гинтоки чувствует, что до комнаты хозяйки никто так и не дойдёт. — Такасуги, — Гинтоки шепчет ему в самые волосы, проводя по ним носом. – Ты знал, как я тебя ненавижу. – Такасуги сонно мычит. — Я тебя тоже.       Капли больше не разбиваются об крышу. Слышно только размеренное дыхание, стук чужого сердцебиения и где-то отдалённо гудящих цикад.       Через закрытые сёдзи пробивается мутный свет и веет свежестью.