Нитка в игольном ушке

      Мироходец молчит, когда нить снова выпадает из иглы.       Ему уже нечего сказать, ни себе, ни Пустоши. А в руках все те же лоскуты. Полотно времени, казалось в свое время таким беспринципно надежным, сейчас же оставалось лишь неровными кусками ткани. Хрупкое, зверски разорванное, подобрано чужими пальцами и разложенное вокруг. Но даже так, держа в руках, пальцы промерзли до костей.       Подхватить нить своими грубыми, в старых мозолях и шрамах, руками было сложно. Не то, чтобы у него был выбор. Проушина была слишком маленькой, а тело предательски подрагивало. Кажется, он должен был уже научиться, да все подводят крепкие и уверенные руки воина.       А после подцепить ногтями тонкую пряжу с другой стороны, протягивая ее через иголку. И только потом дать себе минуту, чтобы наконец выпрямить спину, чувствуя, как застоявшаяся кровь противится каждому движению, а позвонки звонко хрустят. Сколько он тут уже сидит? В прочем, в Пустоши нет времени, чтобы его считать. Как, в прочем, и в других закоулках бесконечности вселенных.       А еще Лололошка снова загнал иглу в палец. В прочем, даже не почувствовал. Уже не ощущал рук, понимая об очередном провале лишь тогда, когда острие не вышло из-под ткани. Пришлось перехватывать, снова прикидывая, куда же сделать еще один стежок. Кривой и небрежный, но это все, что может сделать воин. Все, на что способны его руки, учась на своих же ошибках. Кто бы ему рассказал, как — он выслушал бы, искренне поблагодарил. Но уже некому.       Ткань поддалась, хоть и пойдя небольшой затяжкой. Ничего, потом, может, Джодах поможет. Или Джон, если не убежит, он ведь умный, он что-то придумает. Сделает какую-нибудь швейную машинку для времени, перекроят ткань, сделают еще лучше, да хоть с новым фасоном.       Мироходец на секунду прикрывает глаза, стараясь забыть о лицах, к которым возвращала память. Все было слишком свежо, царапая душу.       Парень потер глаза, ощущение усталости в которых отдавалось песком под веками. Да, только от усталости. И размытость зрения оттуда же.       И еще один стежок, протягивая тонкую пряжу, аккуратно ее натягивая. А потом еще раз, на этот раз несколько раз примеряясь, прежде чем воткнул иглу не так криво. Можно было посмеяться, как это воин, прошедшее многое, проигрывает лишь маленькой иголке, но Лололошке больше хотелось плакать. Времени на это не было.       Снова стежок, снова попытка сделать его ровным, не повредить ткань больше, чем маленькая дырочка для нитки. И игла предательски выпадает из пальцев. Лололошка смотрит на нее секунду, а после тихо вздыхает. И складывает замерзшие руки у лица. Дышит на них, пытаясь отогреть. Холод Смотрящего, кажется, даже кровь, заставляя покрываться инеем изнутри и уносить кристаллики льда выше. К сердцу.       — Разве ты не мог остановить меня раньше, если все это из-за меня? — выдохнул мироходец, смотря куда-то вверх. Так, будто его мог кто-то услышать. Пришлось почти что выламывать себе руки, чтобы вернуть подвижность пальцам. Кажется, это времяпровождения еще долго будет отдаваться телу не самыми лучшими последствиями. Лололошке все так же некогда об этом задумываться. Настолько, что он прокалывает себе палец снова, оставляя каплю крови на ткани. В прочем, радует, что не приходиться снова сражаться с нитью.       А Пустошь молчит, сколько ее не спрашивай. Даже взгляда белесых глаз давно уже не ощущается. Ни за спиной, ни где-либо еще в этой мертвой тишине. Фигурально ли, или буквально, кто его знает, кроме Смотрящего. Кроме Смотрящего, которого тут нет.       И снова стежок, еще один, и вот еще один, смотря, как ткань нехотя стягивается в одно почти единое полотно. Кусочек за кусочком, медленно и не в самых умелых руках. Но где-то уже должны появляться миры и даже люди в них. Где-то далеко, бесследными всполохами.       А Лололошка приложит еще один лоскутик, вновь пытаясь вставить нитку в ушко.