Расстояние между нами (Space Between)

Дело в том, что на самом деле я ненавижу примитивные племена. Ненавижу, ненавижу, ненавижу. Не в том смысле, что «мы должны их всех убить». Я ненавижу иметь с ними дело, вот что я имею в виду. Да, знаю, что не должен называть их примитивными только потому, что они находятся на другой стадии эволюции по сравнению с нами. Лейтенант МакГиверс зачитывает мне «Акт о бунтах» примерно дважды в неделю — каждый раз, когда нас назначают на доварповую миссию. Она антрополог, поэтому может называть их изумительными и оригинальными и быть при этом правой. Однако, при всей своей бесконечной мудрости, это не МакГиверс стоит сейчас привязанная к столбу, ожидая, когда ей перережут горло. Здесь его режут нитью, острой, как нейтроний. Она оставляет тончайший надрез, проходя через все, кроме спинного мозга. Осужденные впадают в абсолютный ужас, понимая, что они уже мертвы, но при этом все еще живы — ровно до того момента, пока не пошевелятся или не вдохнут. Потом они умирают от потери крови. Видите ли, по мнению кайян, убийство гостя непростительно, но при этом кого лучше всего принести в жертву всевидящим Богам-Близнецам, как не парочку незнакомцев? Подскажите решение. МакГиверс не будет гостьей на этой замечательной вечеринке, потому что она все еще анализирует свои данные на борту «Энтерпрайз», улетающей очень быстро и очень далеко отсюда. Они не знают, что мы со Споком пропали. Они не узнают, пока не станет слишком поздно. Так что да, я действительно ненавижу примитивные, простите за мой французский, доварповые культуры. Считайте меня невежественным. Я бросаю взгляд через помост, где Спок наслаждается примерно таким же обращением. Он не выпутывается из веревок. Мы оба уже пытались и поняли, что надеяться не на что. Он спокойно стоит, с равнодушным взглядом и далеким от научного интересом наблюдая за приготовлениями и увеличивающейся толпой. Особенность Спока в том, что если бы он не родился гением, то стал бы очень, очень никудышным ученым. Наука дается ему легко, но не она его настоящая страсть. Он существо действия, наш мистер Спок, будь то физическое приложение усилий или интеллектуальное. Идиоты — к примеру, ярчайшие представители Звездного флота, — встречаясь с ним впервые, говорят, что он скучный и мрачноватый. Более опасным им кажется Сулу, а Чехов — более интересным. Вероятно, они слепы, глухи и совершенно нечувствительны во всех остальных отношениях, потому что нужно быть одновременно и тем, и другим, чтобы не ощутить ауру скрытой силы, исходящую от этого парня. Да ради бога, просто стоя рядом, ты ощущаешь, как начинает покалывать кожу что-то настолько холодное, что аж обжигает. Ладно, возможно, последняя часть кажется только мне. Боунс бы сейчас ухмылялся, потому что слишком хорошо меня знает. Серьезно, однажды ты садишься в шаттл рядом с парнем, угрожающим, что его на тебя вырвет, и этот парень каким-то образом знает, что тобой движет всю оставшуюся жизнь, лучше, чем ты сам. Кстати, о… Я смотрю на место, которое можно назвать городской площадью, туда, где вождь поднял руки, все четыре, призывая к тишине. Этот парень меня бесит. Когда мы только прибыли — и на этот раз не моя вина, что нас раскрыли, — он встретил нас с распростертыми объятиями и приказал подготовить прием для «путешественников со звезд». Ах да, я должен объяснить. Клингоны использовали эту планету в качестве перевалочного пункта уже около двух столетий, так что кайяны, оставаясь на удивление примитивными — в смысле, представителями бронзового века, черт бы тебя побрал, МакГиверс, — давно привыкли к посетителям. Не скажу, что поверил вождю, когда он обещал нам гостеприимство. Знаю, что Спок тоже не поверил. Думаю, что вера в мирное урегулирование — слишком сложная задача для нас обоих. Спок не из доверчивых. Хотел бы я сказать, что он был таким со времен Нерона, но я уверен, что его проблемы с доверием возникли задолго до того случая. Детство портит всех нас, и, насколько я слышал, у него оно не было веселым. Мое? Я хорошо узнал уличную жизнь, когда Фрэнк впервые меня выгнал. Мне было одиннадцать. Позже вернулась мама и заставила его извиниться, но к тому времени я уже семь месяцев путешествовал автостопом по всей Северной Америке, и меня никто не поймал. Фрэнк на самом деле не был плохим парнем. Просто его нельзя было назвать образцом для подражания, если вы меня понимаете. Обычный придурок, который ради забавы бросал в щенков камни. Суть в том, что мы не доверяли нашим пернатым четвероруким хозяевам, но мы офицеры Звездного флота, а Звездный флот, в своей бесконечной мудрости, фактически приказывает вам игнорировать свои инстинкты. Говорят, что культуры слишком разные. Предыстория, ритуалы, язык тела, выражения лица слишком разные. Не судите обо всех, основываясь на своем человеческом опыте. И это не плохой совет, но за четыре года службы на «Энтерпрайз» я обнаружил, что кое-что довольно универсально. Например, мгновенное напряжение у меня в животе или внезапная неподвижность Спока, которая отличается от его обычной неподвижности. Я вновь смотрю на него через разделяющее нас расстояние. Он слушает вождя, благослови его господь. Вероятно, все еще ищет выход. Спок не был бы Споком, если бы действовал как-то иначе. Мне тоже следовало бы искать выход, и скоро я этим займусь, даже если это будет нечто безнадежное, но прямо сейчас я просто... не могу. Вместо этого я смотрю на Спока. Он настолько... Спок. Черт побери, я видел его безумным от ярости. Видел ли я его когда-нибудь равнодушным от презрения и глубоко опечаленным до слез? Ах да, он плакал из-за меня, как вам это? Я видел, как в его глазах появлялись смешинки, как смягчался взгляд, когда что-то трогало его сердце. Я видел его под кайфом от инопланетной пыльцы и искренне очарованным, будто пребывающим в бесконечном изумлении ребенком. Я никогда не видел, чтобы он был сам не свой. Во Вселенной очень мало постоянных величин, и, на мой взгляд, Спок — одна из них. Даже испытывая широчайший спектр эмоций, которых, как он утверждает, у него нет, он остается прежним. Он растет, развивается и остается собой. Я не могу выразить это словами как-то получше. Он — Спок. Он всегда будет Споком. И я всегда... Оу, что ж. То, что мой взгляд время от времени останавливается на Споке, это хорошо, что бы там ни говорил Боунс. Прямо сейчас, например, я замечаю, что один из охранников — второй стоит с другой от Спока стороны — как бы... подергивается. Как будто что-то заползло ему в ухо, и он пытается вытряхнуть, что бы это ни было, не нарушая церемониальной позы. Спок больше не смотрит на вождя; его голова наклонена вперед, что выглядит как капитуляция. Несколько зевак замечают это и смеются. Спок не обращает на них внимания. Охранник подергивается еще чуть-чуть, а затем внезапно замирает. Малоизвестный факт о нашем выдающемся мистере Споке: он один из сильнейших телепатов своего поколения. На Вулкане тестировали детей, и его результаты, по-видимому, просто зашкаливали, именно из-за этого, с пылом тысячи солнц, за ним охотились мастера Гола. К несчастью для них, они выбрали неправильную рекламную кампанию. Вместо того чтобы рассказать о масштабах его потенциала и воззвать к чувству ответственности, они сказали, что нужно подавить свою позорную, вонючую, неуправляемую человеческую сторону. Возможно, использовали другие слова, но суть была именно в этом. Я почти уверен, что речь зашла о его матери. Удивительно, на самом-то деле, чего это Спок решил отказаться от такой чести?! Серьезно, иногда я думаю, что галактика просто населена идиотами, и у некоторых даже заостренные уши. Боунс начал что-то подозревать после нескольких первых сканирований и, конечно же, захотел продолжить исследования. Спок отшил его так, будто этот человек оскорбил его мать. В то время, вероятно, именно так он это и воспринял — как еще один намек на свое наследие, — тем более что Боунс не смог прийти ни к каким конкретным выводам и продолжил блуждать в потемках. Я понял, что Боунс был прав, после нескольких миссий, когда все просто не сходилось. Полагаю, Спок тогда все еще играл в отрицание, пытаясь убедить больше себя, чем нас. Я бы с радостью провозгласил его королем отрицания, но Боунс рассмеялся бы мне в лицо. По-моему, это ничья в борьбе за первое место. В конце концов нам пришлось подруливать к послу с Бетазеда, чтобы Спок наконец осознал всю серьезность ситуации и перестал пытаться подавить телепатию, как будто она была досадным венерическим заболеванием. Мне ни капельки не понравилась Лианна Трой. Эта женщина видела меня насквозь и продолжала ухмыляться каждый раз, когда мы со Споком оказывались в комнате вдвоем. Очень хотелось ее придушить, но после ее отбытия я хотел послать ей цветы. Каким-то образом она преуспела там, где все мы потерпели неудачу. Полагаю, это произошло скорее из-за того, что она так естественно проявляла свой дар, а не из-за какого-то конкретного разговора, который наконец-то заставил его задуматься. С тех пор он начал исследовать, а не подавлять. В один незабываемый вечер он даже удостоил меня подробным разъяснением, и именно тогда я узнал о Голе и обо всем остальном. Примечательно, что Спок может в мгновение ока перейти от минус двадцати до ста в плане доверия. Когда что-то становится для него понятным — он просто принимает это, без периода адаптации. «Вы можете рассказать доктору МакКою», — добавил он тогда, что для него было высшей формой принятия. Я снова смотрю на охранника, который медленно приближается к столбу Спока. Тот все еще смотрит вниз, сосредоточившись, но мне не нужен никакой знак от него, чтобы понять, что пришло мое время. Иногда я думаю, что вся моя служба в роли капитана заключается в мастерстве отвлечения. — Эй, вождь! — кричу я, привлекая к себе всеобщее внимание. Он оборачивается ко мне. — Ты осмеливаешься говорить, звездное отродье? Ха. Что случилось с «почетными звездными путешественниками»? Точно, это не тайна. — Да, я осмеливаюсь говорить, — краем глаза я вижу, что охранник придвигается еще ближе к Споку. Второй на удивление спокоен... Боже милостивый, он держит их обоих сразу. — У меня вопрос. — Ты смеешь... — он начинает приближаться ко мне. — Сколько тебе нужно рук, чтобы вытащить свою голову из задницы? — кричу я и готовлюсь к удару. Перед глазами вспыхивает фейерверк, когда дубинка ближайшего охранника попадает мне в челюсть. Впечатляет. Я наслаждаюсь разноцветными огоньками, сплевывая кровь. — Эй, а сейчас вопрос получше, — выдыхаю я. — Может, ты попросишь его помочь вытащить... Дубинка второго охранника прилетает мне в живот, и если бы не веревки, я бы с воем свернулся калачиком. Он добавляет еще парочку ударов для пущей убедительности, и к нему присоединяется первый охранник. Человеческие ребра на самом-то деле довольно крепки, но я слышу, как они с треском ломаются. Я больше не вижу Спока, лишь размытое изображение, но мне кажется, что это размытое пятно движется. — Так вот почему вы поклоняетесь Богам-Близнецам? Потому что нужны все восемь рук, чтобы... На этот раз удар приходится по голове, и я не понимаю, почему не потерял сознание. Может быть, он был слишком зол, чтобы как следует прицелиться. Кровь заливает глаза, но рев, который я слышу, вызван не мучительной пульсацией в голове. Это вождь вместе со жрецом сражаются с разъяренной толпой. Кайяны требуют моей смерти, но если они убьют меня сейчас, тогда им придется выбрать в жертву кого-то из своих. В момент, когда я почти оглох, в глазах внезапно проясняется, как будто падает пелена, и я вижу: столб Спока пуст, а на земле неподвижно лежат два тела. Он бросил их без особой нежности, но они оба дышат. И тогда я начинаю смеяться, адреналин толкает меня в бой. Никто не удостаивает меня взглядом, и, ого, это как суперсила со способностью разжечь бунт всего лишь несколькими словами. «У тебя дар провоцировать людей», — сказал мне однажды Спок. Что ж, к сожалению, он это знает наверняка. Я чуть не упускаю момент, когда падают мои охранники, и только тогда я понимаю, что свободен. Я делаю шаг вперед, покачиваясь, и, конечно же, в этот момент кайяны, наконец, понимают, что происходит. Передо мной появляется Спок, выпрыгивая откуда-то, и было время, когда я бы разозлился, но с тех пор я научился сдерживаться. Говорить ему не делать так — все равно что уговаривать грозу, которая уже хлещет землю, не приближаться. И так же давно я расстался с иллюзией, что он защищает меня, потому что я его капитан. Он поступил бы точно так же, если бы на моем месте был кто-то другой, потому что именно таков Спок. Я такой же, и именно поэтому понимаю его так хорошо. Для меня, когда я защищаю его, это нечто большее. Я очень долго пытался все это отрицать, но уже давно смирился. Для него это тоже нечто большее, когда он пытается уберечь меня от опасности. Не думаю, что это «большее» у нас одинаково, но я не возражаю. Какое бы его «большее» ни двигало им, оно все равно заставляет мою кровь петь. Прежде чем кто-либо успевает понять, что произошло, первые четверо охранников, ошибочно полагавшихся на свое преимущество в виде оружия, разлетаются в стороны со всеми четырьмя руками, дубинками и прочим. Для Спока это детская забава, потому что толпа большая, но неорганизованная; они понятия не имеют, как атаковать одну цель, в итоге мешая друг другу, вместо того чтобы помогать. Тело, разум, все мое существо требует, чтобы я прыгнул и встал рядом с ним, прикрыл спину, стал щитом для его меча — мы столько раз это практиковали. В самом начале такое второстепенное положение задевало, но я не настолько высокомерен, как могут подумать люди, и это чистая правда. Спок быстрее меня. К тому же он намного сильнее. То, что он доверяет мне прикрывать его, полностью забывая о необходимости защищаться самому и вместо этого сосредотачиваясь на атаке, чрезвычайно воодушевляет. Когда мы впервые опробовали такой подход на миссии, меня та-а-ак растащило, что я испугался, что не смогу ничего сделать. Оттого, что он вот так запросто отдал мне эту роль, будто у него не было никаких сомнений в моих способностях, как будто это было мое право. Лианна Трой, вероятно, перестала бы ухмыляться. Инстинкты зовут меня туда, к нему, но сейчас я стал мудрее. Я ранен и стану для него обузой и отвлекающим фактором. Спок тоже это знает и верит, что я не подойду. Он сможет задержать их на некоторое время, а мне нужно убираться отсюда. Я наклоняюсь, чтобы выхватить нож у одного из охранников, и чуть не падаю — острая боль в животе разрывает меня пополам. Ребра сломаны. Черт, этот парень умеет бить. Я вытаскиваю нож и, пошатываясь, ухожу, обхватывая рукой живот. Нож — дерьмо, бронзовое лезвие слишком тупое по нашим меркам, но все равно лучше, чем ничего. Прямо над возвышением находится огромный резервуар с какой-то темной жидкостью, похожей на смолу. Жертвоприношение считается незавершенным, если священный огонь не поглотил тела. Ребра адски болят, но я добираюсь до верха платформы, подтягиваюсь на руках, харкая кровью. По крайней мере, я еще хоть что-то могу. Мой живот, который еще несколько секунд назад горел огнем, теперь онемел от холода — очень плохой знак. Крики на площади становятся громче. Я должен спешить. Спок — мастер боевых искусств, но местных слишком много, и он уже потратил силы на тех двух охранников. Рано или поздно толпа его просто раздавит. Стиснув зубы, начинаю перерезать веревки, удерживающие гигантскую чашу. Одному богу известно, как они ее наполняют, потому как совершенно невозможно поднять ее уже наполненную. Проклятые доварповые культуры и их тупые лезвия. Следующая высадка, МакГиверс, твоя. Чувствуя, что веревка вот-вот поддастся, я откатываюсь назад, ударяясь ребрами о крышу храма, и вскрикиваю от боли. Спок услышит и будет готов. Перерезая последнюю нить, я надеюсь лишь на это. Над площадью звучат крики и вопли ужаса — огромная чаша опрокидывается и тяжелая жидкость сметает все на своем пути, включая церемониальные факелы… Мгновение — и вся площадь охвачена пламенем. Кайяны перестают драться и спешат убраться с дороги. Некоторым это даже удается. Я стараюсь не слушать. Поднимая голову к небу, промаргиваюсь от дыма и пытаюсь вдохнуть. Было бы так здорово просто расслабиться, но тело мучительно болит. Я будто горю, мне нужно двигаться. Понятия не имею, что ждет меня по ту сторону здания, но выбора нет — у меня не осталось сил искать альтернативные маршруты. Иногда отсутствие определенности — это здóрово, говорю я себе, скатываясь по наклонной крыше и зажмуривая глаза, потому что дым обжигает, как кислота. Падение длится всего долю секунды, я в кого-то врезаюсь, и мы вместе катимся по земле. Тот самый толстый жрец, который посоветовал своему вождю принести нас в жертву. Я оказываюсь сверху, а он, пытаясь меня сбросить, визжит и выворачивается, одновременно нанося удар локтем в живот. Меня будто целиком поглощает лава, все становится красным и раскаленным добела, и я уже даже не знаю, кричу ли я. Следующее, что я осознаю, — это чужая крепкая ладонь, сжимающая мою руку. Я знаю ее. Я скорее забуду собственное имя, чем не смогу распознать это прикосновение. Спок поднимает меня, и на этот раз я действительно кричу. Он мгновенно подставляет плечо, оказывая крепкую и надежную поддержку, другой рукой поворачивая мое лицо к себе. Наверное, он сделал это мягко, но сейчас все в моей вселенной причиняет слишком сильную боль. Казалось бы, я мог бы к этому уже привыкнуть. — Джим, посмотри на меня, — говорит он, и я повинуюсь. Если бы пришлось, я бы откликнулся на этот голос из могилы. Он похож на демона. Волосы растрепаны, на правом виске глубокая рана. Белки глаз затянуты ярко-зеленой паутиной. — Позволишь? — спрашивает это безумное создание, обдавая холодным дыханием мое пылающее лицо. Как будто я могу ему в чем-то отказать, но все равно киваю. Он осторожно прикасается к виску и шепчет: — Спи. Я подчиняюсь и сваливаюсь тяжелым, мертвым грузом в его объятия.

***

О Кайе я могу сказать лишь одно: рассвет здесь прекрасен. Я наблюдаю за двумя солнцами, встающими над горными вершинами, одно за другим, и испытываю редкий момент абсолютного покоя. Я завороженно смотрю на сияющее, сверкающее чудо, и в голове пусто. Внезапно я ощущаю огромную благодарность за то, что все еще испытываю эмоции. Было время, когда я думал, что меня больше ничто не тронет. Я упоминал, что нам со Споком пришлось разделить первое место в гонке отрицания? Ну, вот. Легок на помине. Спок появляется бесшумно и садится рядом со мной, прислонившись — очень осторожно — к бревну. Он тоже наблюдает за восходом солнца. Сейчас он выглядит лучше. Рана перестала кровоточить, глаза прояснились. Его синяя форменная рубашка исчезла, а черная поддевка в некоторых местах приклеилась к телу, удерживаемая на месте засохшей кровью, что мне очень не нравится. — Ты медитировал? — интересуюсь я. Он слегка рассеяно кивает, все еще глядя на солнца. Интересно, что он видит; и тут я случайно вспоминаю, что раньше у Вулкана было два солнца. Точно. — Как ты думаешь, — начинаю я, просто чтобы что-то сказать, — сколько пройдет времени, прежде чем МакГиверс во всем разберется? Если бы он был человеком, то пожал бы плечами. Во всяком случае, мне так показалось. — Нас не будут искать еще двое стандартных суток. Лейтенант МакГиверс не склонна к интуитивным решениям. Он произносит это без особого выражения, но почему-то у меня такое чувство, что очень скоро я подпишу документы о переводе. — Это не ее вина, — говорю я. В любом случае то, что я здесь — определенно не ее вина. Более компетентный капитан, нежели я, следовал бы протоколам высадки. Более добросовестный первый помощник настоял бы на этом. Но я никогда не придерживался инструкций, и Спок не является образцом добродетели, особенно когда дело касается Звездного флота. Мы не дерзкие или что-то в этом роде, но правило «Энтерпрайз» таково: если идет он — иду и я. Если я высаживаюсь, то и он. Случаи, когда это правило нарушается, редки и происходят далеко не всегда, только когда ситуация становится настолько тяжелой, что никто больше не может сделать то, что может любой из нас двоих. Спок довольно рано перестал сомневаться в этом, а к настоящему времени уже никто из экипажа не сомневается. Ну, Боунс иногда все же поднимает вопрос, но делает это, в основном, ради забавы. Спок участвовал в высадке по умолчанию, так что, конечно, я тоже присоединился. Ухура даже не закатила глаза, а Сулу не поднял брови. Существует большая вероятность, что в один прекрасный день кто-то из нас не вернется, и тогда остальным придется разбираться с начальством. Это дерьмовый поступок по отношению к своей команде, но это всего лишь одно из множества того, что может с нами приключиться. Они это понимают. Я сам иногда этого не понимаю, но они понимают. Так что да, МакГиверс определенно не виновата. — Действительно. Он поворачивается и смотрит на меня. Вместо того чтобы спросить, он просто берет меня за запястье, нащупывая пульс, и несколько мгновений внимательно считает его, прикрыв глаза. Я понимаю, что он устал. Даже измучен. Телепатия, драка, а затем десятикилометровый переход через горы, пока он нес своего бессознательного капитана. Это вымотало бы любого, даже Спока. Он отпускает запястье и спрашивает: — Как ты себя чувствуешь? Я человек, и я бы пожал плечами, если бы не помнил, как хорошо мне было совсем недавно. — Не так уж и плохо, учитывая обстоятельства, — отвечаю я, и это не ложь. Все относительно. Он кивает, поднимает мою рубашку и осторожно кладет руку мне на живот. Я вздрагиваю, ничего не могу с собой поделать. Внутри горячо и режуще пульсирует. Мы оба знаем, что это значит. Когда Спок отстраняется, я качаю головой, потому что это чертовски несправедливо. — Те дубинки были из дюраниума? Несколько долбанных ударов, черт побери... — Возможно, в следующий раз ты придумаешь какой-нибудь другой способ для отвлечения внимания. Я кивком благодарю его за «следующий раз» и улыбаюсь. — Эй, но на этот раз все хорошо получилось. Теперь я превратил это в искусство. — У мистера Чехова есть интересное выражение для такого случая, как этот. Он называет это «забивать гвозди микроскопом». — Ну и ну, мистер Спок. Когда это ты стал льстить? — Ты прекрасно знаешь, что я этого не делаю. Нет, но иногда кажется, что он мне потакает. Понятия не имею, почему он это делает. Возможно, ему кажется забавным наблюдать, как от его похвалы я против воли расцветаю. Возможно, это часть тренинга «Как бережно обращаться с хрупкими людьми». Мы погружаемся в молчание. Он дал мне немного воды, а о еде не может быть и речи. Я не спрашиваю, ел ли он, потому что Спок знает, как о себе позаботиться. Он также знает, что, для того чтобы выжить, он нужен нам обоим. День проходит спокойно. Несколько раз Спок уходит и возвращается, но только лишь раз отсутствует больше часа. Я не спрашиваю, а он не рассказывает, чем занимался. Дни на Кайе коротки. Пройдет четыре дня до того, как «Энтерпрайз» окажется в диапазоне для связи. Они попытаются вызвать нас и, не получив ответа, сразу же направятся к нашему последнему известному местоположению. Жаль, что Спок будет единственным, кто их встретит. С заходом второго солнца у меня повышается температура. Я начинаю сильно дрожать от холода, но понимаю, что это жар. Спок разводит костер, несмотря на то, что его могут обнаружить. Температура, вероятно, небольшая, но все же. Он бы не стал возиться с костром, если бы был один. Я не могу согреться, но и замерзнуть тоже не получится. Это невыносимо, и я начинаю задумываться об оглушающей тишине стазисной камеры. Спок заставляет меня выпить что-то горькое и терпкое, и я едва не посылаю его нахуй, а может, и посылаю, не уверен, но он настойчив. Я допиваю всю ореховую скорлупу, которую он приспособил под чашку, и отключаюсь.

***

Я не застаю рассвет нового дня, но к заходу солнц я все еще жив. Спок больше не отлучается, и я будто ощущаю его присутствие, настороженное и очень тихое. Костер небольшой, но все еще горит. Придя в сознание, я наблюдаю за ним краем глаза, и кажется, будто горит сам камень. Интересное место для смерти. — Ты не умрешь, Джим, — говорит Спок, как будто слышит меня. — Это предсказание, или ты знаешь что-то, чего не знаю я? Он смотрит на меня задумчиво, между нами тихо потрескивает огонь. В конце концов он тихо говорит: — Я знаю это. Ладно. И что мне с этим делать? — Ничего страшного, если это случится, — шучу я. — Я уже проделывал такое раньше. Что-то меняется в выражении его лица, и он отводит взгляд, поджимая губы. — Я хотел бы, чтобы ты перестал... — он обрывает себя. Вулканцы не «хотят», а я заставил его произнести это. Черт возьми, я действительно придурок. — Я не нахожу эту тему забавной, — добавляет он в конце концов. Я смотрю на напряженную линию его плеч. Внезапно он кажется мне хрупким. Прикоснись — развалится. Часть меня, эгоистичная, ублюдочная часть, хочет сделать это, просто чтобы посмотреть, как он разобьется вдребезги. Другая часть хочет обнять и держать его, сохраняя целостность, если понадобится. Спок, Спок, мой гордый, стойкий друг. Неужели я слишком сильно надавил на тебя? — Прости, — тихо говорю я, словно предлагая мир. Верхняя половина его спины приподнимается каким-то неясным, волнообразным движением, как у кота, с отвращением стряхивающего с себя капли дождя. — Ты, обычно, безразлично относишься к упоминанию того, что тогда произошло, но, похоже, находишь извращенное удовольствие в том, чтобы мучить именно меня, — говорит он. — Почему, Джим? Я на мгновение ошарашен. — Что? Я не... я... — непроизвольно дергаюсь. — Послушай, я это не нарочно, но мы оба знаем, что у меня внутреннее кровотечение. То варево, которое ты приготовил, было просто отвратительным, и я уверен, что оно разрушило мои вкусовые рецепторы, иначе почему я до сих пор чувствую вкус крови во рту. «Энтерпрайз» не успеет прибыть вовремя. Я сторонник позитивного мышления, но в какой-то момент нам всем приходится столкнуться с реальностью. — Реальность, — говорит Спок, — подчиняется разуму. Я закатываю глаза. — Отлично. Тогда ты не дашь мне умереть. Он смотрит на меня. Я с удивлением замечаю, что в его глазах не отражается свет от костра. — Я занимаюсь этим с момента, как ты получил травму, — говорит он тихо и твердо. — И не собираюсь останавливаться. В моей реальности ты умираешь только один раз. И ты уже сделал это однажды. Второго раза я не допущу. Я дрожу, и дело не в лихорадке. — Спок, — хриплю я. — Это звучит почти как признание в любви. Он не отводит взгляд. — Воспринимай это, как хочешь. Я не вижу необходимости облекать это в красивые слова. Но если ты хочешь их услышать... — Нет, — поспешно качаю головой. Боже. — Нет. Он — загадка. Непостижимое явление, завернутое в головоломку, и все это вместе окутано тайной. С любым другим все было бы предельно ясно, но с ним я по-прежнему не понимаю. Что же он мне только что сказал? Было ли это в самом деле признанием в любви своему избраннику, или клятва верности рыцаря своему королю? Кто может точно сказать, говоря о Споке? И если я не могу, то кто может? Я открываю рот, чтобы извиниться, хотя на самом деле это бессмысленно. Я ублюдок. Спок это знает. Не то чтобы я мог извиниться за то, какой я есть. Но все, что я собирался сказать, остается при мне — именно в этот момент меня охватывает боль. Вселенная взрывается фиолетовыми и красными волнами, грудь горит огнем, а из ушей будто вытекает кислота. Боль постепенно отступает. Не совсем, ее невозможно погасить, но становится терпимой. Я открываю глаза и вижу стоящего рядом со мной на коленях Спока, рука на моей шее, на лице выражение крайней сосредоточенности. Оу. — Я не заслуживаю тебя, — выдавливаю я слабым, надтреснутым голосом. Он моргает, приходя в себя. Его белки позеленели от прилившей к ним крови. — Несомненно, — говорит он. Голос звучит ничуть не лучше моего. — Даже для тебя я слишком суровое наказание. Но что есть, то есть. Он опускает взгляд туда, где... о-ох... переплелись наши пальцы. Это я потянулся к нему? Или он ко мне? Я не знаю. Это не имеет значения. — Я имел в виду не это, — выдыхаю я. — И ты это знаешь. Он пожимает мои пальцы. — Я знаю. Отдыхай, Джим. Что я и делаю.

***

Не знаю, в буквальном ли смысле Спок хотел, чтобы я жил. Я бы не стал этого отрицать, поскольку он самый решительный сукин сын из всех, кого я знал, а я знаком с Боунсом. Который, когда я появляюсь, даже не кричит на меня. «Энтерпрайз» прибыла на день раньше. Случайное стечение обстоятельств сыграло нам на руку. Когда я появляюсь в каюте, меня там уже ждет отчет о состоянии дел от Спока и обновленный анализ культуры Кайи от МакГиверс. Просматриваю его из любопытства. «Заслуживает дальнейшего изучения» — таков ее вывод. На мгновение у меня возникает сильное искушение отправить ее на эту чертову планету. На постоянку. Однако она хорошо работает с данными, и я уже представляю серию статей в «Галактической этнографии». Возможно, даже монографию. Я выключаю ПАДД и направляюсь к выходу. Дверь Спока знает меня и впускает. Он поднимает голову. — Капитан, — говорит он, вставая из-за стола. Внимательным взглядом осматривая меня с головы до ног. Чуть расслабляется. — Приятно видеть вас в добром здравии. — Дело в том, — говорю я, подходя к нему, как будто он ничего не говорил. — Дело в том, что я мудак. Я знаю, что для тебя это не стало откровением после четырех лет, но это все равно так. Ты знаешь это, потому что знаешь меня лучше, чем кто-либо другой во всей этой чертовой вселенной. Так что я не буду благодарить тебя за то, что ты там сделал. Как и не буду просить тебя не делать этого снова. Он складывает руки на груди, слушая. — Но я хочу большего. Это, то, что между нами, удивительно, благородно и чисто, и мне это нравится. Но я не благороден и уж точно не безгрешен, и я не буду тебе лгать, притворяться или делать что-то еще. Ты заслуживаешь правды, так что вот она. Я хочу тебя. Всеми мыслимыми способами. И я хочу, чтобы ты знал это, прежде чем решишь снова заняться тем, чем ты там занимался на планете. Он замолкает на мгновение, как будто ожидая, не добавлю ли я чего-нибудь еще. Увы, нет. Того, что сказано, и так предостаточно. — Джим, — говорит он, и я понимаю. Прежде чем он произносит остальные слова, я уже знаю. — Я тоже никогда не был «благороден» с тобой. А что касается чистоты... Я подхожу ближе, притягиваю его к себе за шею и целую. Он удивлен всего лишь секунду, а затем меня обхватывают сильные руки, и я падаю в него, в темное, волнующее пространство, где все как у Спока, и нет боли, сражений и страха. Он вдавливает слова в мою кожу, не произнося их, боготворит меня, оставляя свежие синяки на старых ранах, заживающих, исчезающих, тающих на глазах. Я вжимаюсь в его тело без изящества или нежности, между отчаянным желанием и удушающей потребностью нет места ни для чего другого. Я не смог бы полюбить его раньше, чем смог полюбить себя, и, по-моему, он не тот, кто мог бы меня этому научить. Но, может быть, все как раз наоборот? Потому что его разум без усилий проникает в мой, и он не спрашивает разрешения, он просто знает, что это его право, так же как я знаю, что могу раствориться в его теле. Я не могу насытиться и никогда не смогу, как бы охотно он ни предлагал, но ответное влечение настолько же сильно, и от этого я чувствую себя лучше. Если он настолько же неуправляем, как и я, тогда все будет неплохо, все будет в порядке. И теперь становится понятным, почему никто никогда не задавал нам вопросов, почему никто даже не сомневался. «Не-мы» были просто не возможны. «Мы» — единственная, когда-либо существовавшая форма, естественная, как дыхание, очевидная для всех, а моя команда вовсе не дураки. Я могу протянуть руку и дотронуться; я могу протянуть руку и взять его. И видит бог, мне нечего ему дать, но если он чего-то хочет — чего угодно, — он может получить это в любое время, когда захочет, он может съесть мою душу на завтрак, мне все равно. Я не могу влюбиться в него, но я могу сделать все остальное. «Реальность та, какой ты ее создаешь», — раздается шепот. Что ж, может быть, когда-нибудь. Я попробую ради него. Он единственный, ради кого я попробую. «Разве это не одно и то же?» — спрашивает он. «Может быть. Я не знаю. У твоего отца есть оружие?» — он смеется надо мной в моей же голове, и я испытываю блаженство.

***

МакГиверс получает повышение и переводится на Звездную базу пять. Я хочу подарить ей точную копию церемониальной дубинки кайян, в качестве прощального подарка, но Спок говорит мне «нет». В последнее время Спок часто говорит мне «нет», но все говорят, что так было всегда, это просто я не замечал. Изменение нашего статуса они восприняли как должное. Одному богу известно, как они вообще догадались. Когда я спрашиваю об этом Спока, он смотрит на меня так, словно сожалеет обо всем этом, так что я больше не интересуюсь. Мы довольно грубо нарушаем правила, вступая в отношения, но это никого не волнует. В эти дни я наслаждаюсь его телепатическими способностями и вспышками ментального озарения. Он не более склонен произносить слова на букву «б», чем я на букву «л», но почему-то ни то, ни другое не кажется таким уж необходимым. Он сообщает мне, что у его отца нет оружия, и я планирую посетить Новый Вулкан. «В этом нет необходимости», — говорит Спок, и я соглашаюсь. В последнее время я чертовски часто говорю ему «да», но все говорят, что так было всегда, это просто я не замечал.