Не отпускай мою руку. Держи.

-1- Летние фестивали всегда были делом таким... Тусовочным. Пьяным и оголтелым. Музыкальная братия отрывалась по-полной. "Привет" тем, "хой" этим, "на посошок" другим, "за встречу" с четвёртыми. Одна загвоздка только была: группы оказывались все вместе, одной кучкой. И «Король и Шут», как завсегдатаи, были абсолютно везде. Андрей не знал, то ли злиться, то ли радоваться, то ли делать вид, что ему на всё похую. Последний вариант зачастую оказывался самым рабочим. Особенно под пивом. Но так странно было... Не смотреть на Мишку. Не искать встреч. Не разговаривать. Не поддаваться на провокации. Не скучать. Последний день Нашествия был прохладным и дождливым. Андрей отыграл свой сет и предвкушал, как сейчас они уедут с грязного поля и продолжать отмечать день рождения Агатки где-то в более сухом и теплом месте. Горшок ещё не выступал. Андрей видел его краем глаза и даже облегчённо выдохнул: он стал выглядеть гораздо лучше, чем на Окнах. Медведище. Ничто его не берёт. Андрей был рад. Ни о каком окончательном примирении, конечно, не шло и речи, и Князь совсем не собирался к нему подходить, привлекая всеобщее внимание закулисной тусовки, которого и так нахлебался вдоволь. Но... Они столкнулись возле сортиров. Буквально налетели друг на друга, как два барана. Андрей сморгнул и резко отодвинулся. Миха был теперь... Совсем другим. Далёким таким, как луна. Или Марс, где каждый кратер — поле битвы. Молчать было глупо. Оба одновременно выдохнули нейтральное приветствие, очень коротко пожав руки, и разошлись. Андрей шёл прочь, кедами увязая в грязи, и всё ощущал фантомное касание холодных Мишкиных пальцев. Он сделал ещё пару шагов и круто развернулся. Миха стоял с сигаретой и тоже смотрел в его сторону. Ровно смотрел, без смертельной обиды в глазах, но и без надежды. А потом улыбнулся. Хорошо так, по-Мишкиному. Сквозь года. Андрей не выдержал и пошёл к нему. Сначала медленно. Потом быстрее. Вокруг никого не было, как в фильме или во сне. А они шли навстречу друг другу и наконец остановились ровно посередине, оставив приличную дистанцию. — На днюху ко мне приходи через месяц, — сказал вдруг Миша, стряхивая пепел. — Придёшь? — Приду, — неторопливо ответил Андрей, осторожно всё взвешивая. — Чё ж не прийти, если ты зовёшь. — Ну... Ты приходи, Андрей. — Приду. На этом диалог закончился, и Миша отвёл глаза. Утончившаяся стеклянная стенка продолжала стоять между ними. Андрей мысленно пошатал её, проверяя на прочность, и решительно сломал, подходя вплотную. А Миха первым положил ладони ему на плечи и упёрся мокрым лбом. -2- С Нашествия минула неделя. А может, чуть больше, у Андрея ощущение времени иногда размазывалось до неприличия. То, что было вчера, казалось далёким, а события многолетней давности вспыхивали перед глазами, словно наяву. Но потом всё возвращалось обратно. Так устроена жизнь. Перед Андреем лежал текст новенькой песни про викингов, и он всерьёз раздумывал, а не предложить ли Михе спеть её вдвоём. Маловато, конечно, времени прошло, но... Они оба другие. Оба теперь отдельные и, пожалуй, самодостаточные артисты. Нашёл ли Мишка в театре всё то, что так стремился найти? Знал ли, куда теперь двигаться? И главное — хотел ли этого? То, что у Михи внутри есть невидимая зияющая дыра с рваными краями, Андрей почувствовал давным-давно. Наверное, ещё в тот осенний вечер, когда сидели, глотнувшие свободы первокурсники, с ногами на скамейке возле метро, третий час кряду, не в силах расстаться, и обсуждали всякое. Андрей ляпнул тогда что-то про беззаботную старость, а Миха покосился волком и сказал, как отрезал: — После тридцати нету жизни, Андрюх. Там взрослые все, а это конец. Меня там не будет. Андрей, содрогнувшись будто от холода, как-то на автомате взялся возражать, но быстро сдулся под яростным Мишкиным напором, ничего не доказав. В конце концов, что такое тридцать, когда тебе пятнадцать? Что-то далёкое и эфемерное. То самое абстрактное будущее, которое будет не здесь и будто бы даже не с ними. Только потом, гораздо позже, Андрей увидел, что Миша нифига не шутит. Что он упорно грязными руками раздирает дыру, чтобы побольше чертей туда влезло. Филиал ада в одном отдельно взятом человеке. Андрей её по-своему латал, потому что был в силах. Потому что мог. Неосознанно, интуитивно, выпуская на бой с чертями своих ручных чудовищ: леших, русалок, дураков с молниями, двухголовых отпрысков. И оба ведь думали, что помогает. Сплетались радостно идеями и головами. Но дыра росла, как раковая опухоль. Миха иногда её маскировал, но чаще всего заботливо украшал края причудливыми опиатными узорами и жутковато улыбался на интервью, сообщая, что «пока ещё живой». А Андрей опять не вынимал голову из песка. Твердил как мантру: ну всё же хорошо. Песни пишутся, концерты играются, кутежи кутятся, и Мишка смеётся и улыбается. Шло время, и тактику пришлось сменить — принуждать к соперничеству, вынуждать жить. Ну а как по-другому? В одной упряжке же. Страшно было потерять Мишку так рано. Но он стал... Меняться. С каждым месяцем и годом — дальше, дальше... Исчез, выцвел, как плохо отпечатанная фотка. Андрей смотрел в карие бездонные глаза, видел лишь эту чёрную дыру и чувствовал, что его самого туда затягивает, чтобы перемолоть в жерновах. Князь искал опору в себе — и не находил. Кто он такой? Зачем всё это? Что будет дальше? Чёрной материи стало слишком много, совместное бегство в сказку уже не помогало. Хотелось чего-то другого — своего, отдельного, без оглядки на чужие безумия. Много появилось всякого, ненужного и лишнего. А хрупкое и светлое — пропало с концами. Миха сбросил в бездну, как в топку, всё, что осталось хорошего, и сверху для верности припечатал своей кровавой распятой анархией. И шлифанул единоличным театральным демоном. О, тот, конечно, был в восторге от этой космической дыры за грудиной. А Андрей не мог больше так. Не выдержал. Ушёл. И всё стало другим. Правильным, как ни странно. Будто всю жизнь он только и готовился к этому свободному плаванию, чтобы поднять свой собственный флаг. И, будучи совсем уже новым человеком, по-новому взглянуть и на Мишку. Андрей вздохнул и встряхнулся, сообразив, что уже полчаса стоит возле окна и сжимает в руке мобильник. Короткая, но неожиданно тёплая последняя встреча подарила надежду, что всё ещё будет хорошо. Что обиды можно прожить и отпустить. Что Миша тоже что-то понял и готов вести теперь себя по-другому. Они оба изменились, и, может, как раз это и было им нужно? Сглотнув слюну, Андрей набрал знакомый на память номер. Мужественно выдержал гудки и неторопливо заговорил: — Здорово, Мих. Ты в Питере? И замер, напряжённо считывая реакцию. Михин голос зазвучал вполне дружелюбно: — Привет, Андрей. Да. -3- Встретиться решили в привычном для обоих баре. Место предложил Горшок, и Андрей не стал возражать — самое то для делового разговора. На что-то большее он даже не рассчитывал. Пришёл точно ко времени, зная, что Миха опоздает, и застыл в ожидании. Расслабиться не получалось, все мышцы были напряжены, и Андрей поймал себя на мысли, что даже челюсти плотно сжал. Так не пойдёт. В конце концов, Горшок не папа римский. Слишком много чести, дрожать перед ним. Князь глубоко вдохнул и едва не подавился воздухом, потому что Миха внезапно очутился прямо напротив. Протягивал Князю пивной бокал и смотрел с раскованным наигранным весельем, отливающим лёгким безумием. Похоже, очередная эпоха трезвости подошла к концу. Андрей принял из его рук пиво, невольно вздрогнув от касания пальцев, опять холодных, и сделал большой глоток. Надо было что-то сказать, но любые слова застревали в горле пудовыми чугунными гирями, и казались неправильными и чужеродными. Раньше... Раньше было не так. Могли спорить до хрипоты и орать друг на друга, обзываясь, но никогда не молчали так отчуждённо. Будто и правда стали друг другу совсем чужими. Миша разрушил тяжёлое молчание первым, вытирая тыльной стороной ладони губы: — Ну, Андрей, давай, ё-моё, я внимательно слушаю. Андрей даже удивился. Внимательно, неужели? Но быстро стало ясно, что фразу эту Миха ввернул просто так, для проформы, потому что взгляд его блуждал по стенам, избегая зрительного контакта, а потом замер где-то в глубине зала. Всё, задумался и отлетел. В этом он не изменился ни на каплю. Андрей по привычке тронул его за предплечье, обтянутое тканью чёрной рубашки, возвращая обратно, и не смог сдержать улыбку: — Мих, я ещё ничего не сказал, а ты уже загрузился. Он тряхнул волосами, которые в темноте бара не казались такими уж седыми, и тоже улыбнулся. Опять так хорошо, что у Андрея в груди подняла морду свернувшаяся в клубок надежда на возвращение мирных взаимоотношений, без грызни. Но слов всё равно не было. О чём говорить, блин? О своей группе? Миха не оценит. О «Короле и Шуте»? Подумает, что Андрей хочет вернуться. О прошлых обидках? Да нафиг надо ковыряться. О детях и собаках? Михе всегда на эти светские беседы было по барабану. О том, что соскучился? О таком вообще не говорят. Для таких откровений нужен повод. А сейчас его не было. И шутить как-то не шутилось. Ситуацию спас запищавший Мишкин мобильник. Миха ответил, а Андрей, деликатно пропуская разговор мимо ушей, пристально смотрел на него. Впитывал и заново запоминал. Странные чувства копошились в груди, сплетались с воспоминаниями, путали мысли, возвращая в те далёкие времена, когда ближе Мишки никого на свете у Андрея не было. Самый лучший друг. Единственный человек, который понял. Врубился. Влюбился в творчество, в мысли, в юмор. Влюбил в свою музыку. И в себя тоже. В общечеловеческих рамках. Андрей уточнил это даже про себя и опять засмотрелся на Мишу. Что-то изменилось в его глазах. Ни седина, ни вертикальная складка на переносице не старили его так, как этот взгляд, то ли потускневший, то ли повзрослевший. — Ну чё, Андрюх, — он как раз закончил телефонный разговор и прищёлкнул пальцами, — придёшь, значит, отмечать мой сорокет? — А ты, я вижу, к размашистому торжеству готовишься. — Так повод есть, ё-моё. Почти дотянул, — улыбка опять отливала жутковатым оскалом. — Сейчас в Москве отыграем, в Крым смотаемся и... Дел полно, Князь. Новый альбом скоро садимся писать. Андрей не хотел, но всё-таки спросил, дёрнуло вот за язык: — А тексты? — А всё готово. Ты знаешь, я тематику на 180 градусов развернул. Слушать про это было не так уж приятно, но Князь был доволен, что нашлась хоть какая-то тема для разговора. Миша как начал, так его больше было не заткнуть. Планы у него и правда были наполеоновские, и голос звенел энтузиазмом, поэтому Андрей улучил момент и вклинился: — Я тоже новый альбом готовлю со своими ребятами. И подумал тут... Это самое... Песенка одна есть, про северных людей. Такая тема, Мих. Может, вместе запишемся? Предложил и пересрался. Блять, если щас пошлёт... Ну и... пускай. Но Миша замолчал и задумался, а потом серьёзно кивнул: — Давай песню. Я послушаю, потом решим. На этом вечер и закончился. Вроде бы, говорили о чём-то ещё, но Князь не запомнил. Пустое оно было, неважное. Не помирились и не обсудили ничего, что тревожило. Но, быстро ставшее снова привычным, ощущение какого-то тепла осталось. Прощаясь, уже крепче пожали друг другу руки и договорились созвониться. Князевское такси подъехало первым, и он украдкой через зеркало заднего вида смотрел на Мишку. С неба накрапывал мелкий дождик, и Миша смешно щурился, когда капли попадали на лицо. Андрей улыбнулся, вспомнив вдруг, сколько раз они вместе попадали под дождь, и сложил руки на груди. Заготовку песни он отправил Михе тем же вечером и даже не надеялся на скорый ответ, но через пару дней всё-таки набрал его номер, чтобы узнать, получил ли он вообще файл с демкой. — Да, Андрей, я видел, но там слетело чё-то. Привези... Оль, постой! Да Оля, блин, ё-моё! — он отвлёкся на какую-то домашнюю историю, но успел договорить. — Короче, Андрей, привези флэшку или диск. Дома я. Андрей весь день думал, ехать ли. Решился к позднему вечеру и, едва вышел из дома, попал под дождь. Натянул поглубже капюшон ветровки, ёжась с непонятным беспокойством, и поехал в Озерки. В том доме, что Миха снял с семьёй, он ещё ни разу не был. Ну, вот, появился наконец повод. Палец замер над кнопкой звонка, но Андрей усилием воли сдвинул его вперёд. Далёкая трель донеслась из глубины дома. Ну и громадина. Князь задрал голову вверх, увидел свет на третьем этаже и приготовился ждать. Где-то неподалёку простучала колёсами электричка, вновь навевая странное беспокойство, и Андрей потёр вспотевшую шею. Вспомнилось ещё зачем-то, что недалеко, на Просвете, Миха жил с Анфиской в лохматые нулевые. Особенные были времена... Миша появился нескоро, зато сразу широко распахнул калитку и одарил Андрея широченной пьяной ухмылкой. — Князь. Принёс? Сказано это было таким тоном, словно он должен был принести что-то булькающее и звенящее. И Андрей не сплоховал — махнул, как пропуском, крафтовым пакетом с коньяком, который купил по дороге сюда. Потому что кто же ходит в гости с пустыми руками. — Принёс. — Заходи. Дождевые капли стекали по Мишкиной голой груди. Андрей сморгнул, будто не веря себе, и пошёл за ним в дом. Слишком активное дружелюбие даже напугало. — Олька девчонок собрала и к маме укатила, — неожиданно доверчиво поделился Миша, обернувшись на лестнице. — Заползай, тут берлога моя. Ты ж не был ещё? — Не довелось, — Андрей снова помигал, привыкая к аляповатому рисунку на обоях, и опустился в рыжеватое кресло. Миха плюхнулся к ноуту, на экране которого стояла на паузе «Готика», свернул её, крутанулся всем корпусом и сказал, глядя в упор: — Так ты чё пришёл-то, Андрей? Звучало вроде шутливо, но Князю чётко послышалось: чё припёрся, пёс, вернуться захотел в родную будку? Понимая, что это лишь его додумки, Андрей молча протянул флешку и закинул ногу на ногу. Миха хмыкнул, кивнул на бутылку, разливай, мол. С коньяком дело пошло повеселее. Послушали песню, взялись обсуждать. Андрей рассказал, в каких моментах ему видится Михина партия, Миха покивал и даже чуть напел. И снова Князя шибануло: как раньше, блин, как раньше ведь всё, и в то же время абсолютно по-другому. — И под каким соусом ты собираешься всё это дело выпустить? — спросил Миша, пальцем касаясь кончика носа. — Просто сингл, — ответил Андрей, который уже всё обдумал. — Группа Княzz при участии Михаила Горшенёва. Миха громко рассмеялся. — При участии. Типа, помогаю молодой группе раскрутиться, да? Как с Колей Ерохиным я недавно писался. Так, что ли? — Получается, так, — согласился Андрей. — Мы в самом деле молодая группа. И многого уже, понимаешь, добились. Сами. Несмотря на палки в колёсах. — Ну молодцы. Молодцы, — покивал Миша, не поймёшь, всерьёз или с иронией. Андрей проглотил. Надоело ругаться. В итоге договорились встретиться на следующей неделе на студии. Андрей даже, расслабившись, по всё той же неизгладимой привычке, закинул руку за Мишкино плечо. Миха рядом тараторил что-то про Запашных, про концерт в Зелёном театре, про Захара, которого он почти уволил, про Олю, с которой завтра поедет в Москву, и в принципе разом вывалил все новости прошедшего года. Андрей, поддерживая беседу, рассказывал понемножку про себя. Потом опять замолчали. Но уже по-хорошему, по-тёплому как-то. — Миха... Слушай... — Андрей пошевелил пальцами, невольно цепляясь крепче, и замялся, подбирая слова, снова столпившиеся в глотке. — Мих? Миша морщился, и от Андрея не укрылось, как он прижимает к рёбрам ладонь. — Мишка?.. — Ничё-ничё, нормально всё, — он отмахнулся, улыбаясь, и Андрей не успел серьёзно напрячься, лишь проворчал: — Миха, блин. Тебе же пить наверняка запретили напрочь, а? — Да мне всё позапрещали, Андрюх, сто лет назад. А нахер так жить, когда ничего нельзя? Андрей мысленно обозвал себя дураком за то, что припёрся с коньяком вдобавок ко всем винным коробкам, что валялись повсюду, похлопал тихонько Мишку по плечу и пошёл искать туалет. Побродил коридорами и неожиданно вспомнил, как раньше хотели всей группой жить в похожем огромном доме и творить днями и ночами все вместе. — Миш, а помнишь... Не договорив, он бросился к пошатнувшемуся Михе и чудом смягчил ему падение, которое грозило по меньшей мере окровавленным виском. — Миш?.. Собственное сердце забилось как бешеное. Не в пьянке дело. Миша, конечно, бухой, но не настолько, чтобы валиться с ног. — Миха... Ты слышишь меня? Ты чё удумал? Держись, Мишка. Щас... Таблетки где у тебя? Миша еле качнул головой куда-то в неизвестном направлении и, закашлявшись, сказал: — Чё, Андрюх, вовремя пришёл? Как раз... Попрощаемся. — Да блять, стоять. Куда собрался? Мы с тобой нифига не договорили ещё. Ну-ка... Что было потом, Андрей запомнил смутно, отрывками. Звонок в скорую, мутные Мишкины глаза и посиневшие губы, бесполезная беготня в поисках аптечки и документов, примчавшаяся с сиреной бригада, взвизгнувшие колёса, мрачный приёмный покой, грохот каталки, длинный и тоскливый белый коридор, круговерть знакомых лиц и белых халатов. Внезапно в чугунную голову закралась дурная мысль: если Миха сейчас умрёт, злые языки его как нефиг делать выставят убийцей. Андрей сильнее сжал ладонями виски, избавляясь от совершенно ненужных мыслей. Разве ж в этом дело? Главное, чтобы Миша жил. Сколько раз уже это было: звонки среди ночи, дурные известия, тяжкое ожидание под дверью реанимации. Всё обошлось. На этот раз опять всё обошлось. Андрей, не зная, какие высшие силы благодарить, держал спящего Мишу за ледяную руку и украдкой давил всхлипы. А если бы — всё? Если бы — не успел? — Миш... я так соскучился, Мишка... Он открыл глаза именно в этот момент. Влажные карие глубокие омуты. — Андрей, — пальцы сжались со всей силой, — не бросай меня, не уходи... Побудь немного. Пожалуйста. У Андрея защемило сердце, будто палец металлической дверью. Значит, всё так. Как и чувствовалось. Вот тебе и подходящий момент. Неужели надо было ждать именно этого, чтобы перестать лелеять свои обиды и таскать их за собой? — Да куда я теперь, Мих. Дай только домой смотаюсь и футболку переодену. — Портки не забудь сменить. Пересрался из-за меня? Он ещё и шутит. Андрей тихонько фыркнул, погладил его по руке и пошёл к двери. -4- Миху крыло страхом, отчаянием и стыдом. Запоздалым, неловким, никому не нужным. Так было всегда, когда он продирал глаза на больничной койке. Организм во все трубы трубил — конечная, приехали, но нет же, опять сдёрнули стоп-кран. Задержись, говорят, Миха. А как именно держаться, за что и чем хвататься, когда внутри выжженное самим собой поле, — не отвечают, ироды. Миша знал, как умереть. Он не знал, как по-нормальному жить. Но каждый раз вместо панковской идеи выбирал именно её, грёбаную сложную жизнь. Потому что здесь, в этом мире, было, чёрт возьми, хорошо. Здесь была музыка, группа и дорогие сердцу люди: мама, Сашенька, Лёшка. И, как бы Миша не противился, — Андрей. Андрюха Князь, который очень вовремя пришёл в гости со своей песней. Миха уже понял из разговоров врачей, что выжил только благодаря скорому попаданию в больницу. Если б рядом никого не было, кирдык пришёл бы максимум за пару часов. А так — прооперировали, подлатали. Но Михе до сих пор было страшно, и в наркозном отходняке рука Андрея оказалась очень важной, нужной и незыблемой. «Не бросай» — вырвалось, потому что в подсознании зудело: Андрей больше не рядом, он теперь сам по себе. Но Князь никуда не исчезал. Каждый раз возвращался и держал за руку. А Миха ночами раздумывал: почему так? Почему Андрей сам, добровольно, приходит, хотя до этого гасился только в путь, и Миша его не прогоняет, хотя каких-то полгода назад выть готов был от обиды и злости? Закрадывались здравые мысли, что всё дело в нынешней Мишкиной уязвимости. Как только он поправится — всё станет по-прежнему. — Князь, — спросил однажды Миша, неловким укусом впившись в апельсин, что принёс Андрей, — а чё, как оно всё дальше-то будет? — Будешь восстанавливаться, — Андрей чистил второй апельсин, на котором успел шариковой ручкой нарисовать рожицу. — Я уже говорил с врачами. Миша понял, что Андрей ничего не понял, а может, просто прикинулся дурачком, и нахмурился. — Зачем? — Не, Мих, ты можешь трепыхаться сколько угодно, но, раз больше никто не может, я сам за тебя возьмусь, — он подбросил третий апельсин и, жонглируя, нагло приподнял бровь. Миша от возмущений чуть не проглотил язык, а Андрей быстренько напомнил, что ему сейчас вредно волноваться и заговорил другим тоном, деловым и спокойным: — Мишка, ну правда, вылечись до конца. У тебя хороший прогноз и есть все шансы жить полноценной жизнью. Миша откинулся на подушку. Так по-дурацки звучало, будто он старикашка после инфаркта. Но от реабилитации было не отвертеться: на ней настаивали буквально все вокруг, а у Миши сил было с гулькин нос. Всего выпотрошило и на берег выбросило. Сдохла золотая рыбка, каюк, товарищи. В театре возвращения Михаила Юрьевича всё ещё ждали, но тигры с Запашными усвистали куда-то на гастроли, а Тодд существовал уже автономно, и пора было его отпустить, пока горло не перерезал. И мысль отдохнуть, а потом как вернуться и как всем показать, вскоре уже перестала казаться Мише такой крамольной. И он поехал, куда позвали, в клинику, спрятанную в лесах Ленобласти. Огненными тёплыми закатами и неизменно наступающими рассветами теплилась ещё надежда: не всё потеряно. Последний шанс Андреевой улыбкой маячил на горизонте. Князь приезжал так часто, как мог, и они сидели на скамейке или бродили среди сосен и разговаривали. Сначала со скрипом, многое пряча и не договаривая, но с каждым разом — всё проще и откровеннее. Андрей шутил всё так же убойно, и Миша не мог не смеяться. В голубых андреевых глазах в ответ вспыхивали лучинки счастья. Пели в верхушках деревьев птицы, стучал где-то над головой дятел, а Андрей вдруг прислонился к дереву и сказал, глядя себе под ноги. — Я не мог по-другому, Мих. Я должен был найти себя. — Нашёл? — усмехнулся Миша, ероша волосы. — А ещё чё нашёл? Андрей с удивлением вскинул взгляд и медленно подошёл ближе. Секунду подумал, и взял его за руку. — Тебя нашёл. Снова. А мог бы потерять навсегда. — Да ладно тебе. Ну, сдох бы, и... — Не говори так, — Андрей мягким движением накрыл ладонью его рот. Потом, будто опомнившись, быстро убрал руку и пошёл по дорожке вперёд. К осени пришла пора возвращаться в город. Приехать хотели целой толпой, будто в роддом на выписку или в морг на похороны, блять. Родители с Лёхой, Ренегат за каким-то лешим, Оля. Миша, как узнал, решительно пресёк такое мероприятие и по-тихому уехал утром, никому не сказавшись. С Андреем. Как так вышло, что они стали жить вместе, никто толком не понял. Но Миша обосновался в старой Андреевой квартире в Купчино, и Князь оказался в ней же. -5- — Андрюх! Где футболка моя с Сидом? — С Вишенсом? — С Вишезом, ё-моё. Так где она? — В стирке, наверное. Мих, ищи сам, не хватало мне, блять, в твоих вещах копаться. — Андрей, ну какого чёрта? Мы же вместе живём. Они действительно жили вместе. Андрей не верил в происходящее до конца, но оно происходило. Мишкина зубная щётка, заляпанная по ручку, гордо торчала в его, князевском, стаканчике, бритвенные станки валялись на полочке возле зеркала, в сливе ванны запутывались длинные седые волосы. Михино присутствие чувствовалось постоянно. Он честно ходил в клинику на какие-то процедуры, залипал ночами возле ноута и... Просто был. Почему Андрей был здесь же, с ним, он не мог объяснить сам себе. Но чувствовал — так правильно. Взялся железной рукой за своё и Мишкино здоровье, и... Счастлив был, до одури, как сумасшедший. Но — постоянно боялся. Паниковал. Старался предусмотреть. Вдруг с Мишкой опять что-то случится? И ещё застарелая тревога грызла сердце: так и не поговорили. — Андрей, я погнал, — сказал Миша, торопливо влезая в чистую футболку не по размеру, которая принадлежала, между прочим, Андрею. Как раньше. Андрей улыбнулся, хватая его за рукав поспешно надетой куртки. — Когда вернёшься? — Не знаю. Я позвоню. — Ты точно позвони. Буду ждать. Андрей видел из окна, как Миша широким шагом пересекает двор, запорошенный снегом. Красивый, как сучка. Блять... Внезапное совместное проживание разбудило внутри Андрея что-то давнее и почти забытое, похороненное в самых тайных уголках сердца. Он любовался Мишиными пальцами, руками, ногами, спиной, шеей... Каждой частичкой тела. Восхищался голосом. Влюблялся заново, так сильно, будто впервые, и был бесконечно благодарен судьбе за этот шанс. Всплывали сами собой воспоминания: бесконечные ночёвки в отелях, когда номер был один на двоих и они запросто могли уснуть на одной кровати, просто потому, что захотелось; нужные, как воздух, касания, совершенно невинные, но такие важные; влажный блеск Мишкиных глаз и смущённое сопение, когда делились самым сокровенным; бесконечное ощущение эйфории, когда текст совпадал с музыкой (Андрей однажды сравнил это с оргазмом, и Миха, хохотнув, согласился). У Князя закружилась голова, он отошёл от окна и сел в кресло. Что же это такое всю жизнь происходит между ним и Мишей? Почему сейчас они оба оказались здесь? По своей воле... Андрей глубоко прерывисто вздохнул. Чёрт возьми. Всегда всё было непросто, а теперь и вовсе как-то вскрылось, подсветилось, повисло в воздухе вопросительным знаком. А разговор на чистоту до сих пор не состоялся. Андрею было страшно его начинать, но и тянуть было нельзя: опять всё накопится снежным комом, сожмёт в тиски под завалом, и не исправишь уже. Миша пропадал где-то допоздна, и Андрей уснул на своём диване. Кошмар приснился дурной и очень реалистичный, испугал и взбудоражил. Андрей проснулся от ласковой, но крепкой хватки, и тяжелого нависшего тела. — Андрюх, ты чё орёшь на всю квартиру? Дрянь приснилась? — Не. Одна очень знойная красотка, — моментально отшутился Андрей, едва сон отпустил его из своей хватки, и выбрался из-под Миши. — Чё, очень громко? Разбудил тебя? — Да я только что пришёл. На точке был. Пробовал записать кое-чего. — И как? — Андрей сел, сминая одеяло, и увидел, что Миша какой-то потерянный и подавленный. — Да так... Распеваться надо, голос совсем подсел. — Сходи к фониатру, могу порекомендовать, — Андрей осторожно придвинулся к нему. — Я долго искал хорошего спеца. Сам скоро операцию буду делать. На связках. Голос — наш главный инструмент. Как без него-то? А мы с тобой с юности глотки дерём, как ненормальные. — Нифига, я умею петь, — тут же вздёрнулся Миша. — И всегда получше тебя это делал. Само пройдёт, не нужен мне никто. Андрея полоснуло обидой. Вот может Миха так словом пройтись, что кровавые полосы на душе остаются. — Мих, а можно без этих дурацких писькомеряний, кто лучше, кто хуже? Тебе обязательно меня принижать надо, да, чтоб себя в лучшем, блять, свете выставить? — Так а чё? Ты всегда хотел быть отдельным и главным, вот соответствуй теперь. Так. Вот и началось. Андрей не стал себя сдерживать и повысил голос в ответ: — Миха, да не хотел я этого! Я же за тобой пошёл, я восхищался тобой. Как ты на сцене держишься, как зал в кулаке умеешь держать. Голос у тебя был обалденный, пока ты герычем его не испортил. Это был немножко нечестный удар, но Миха перестал надувать щёки и опустил голову. — Неправда, Андрей. Ты всегда пытался своё продавить. А я поддавался тебе. Всё делал, лишь бы ты не свалил, не бросил группу. Перед ребятами твои песни защищал. А ты один хуй ушёл. — Давай, скажи ещё, что я предатель. Ты, Мих, сам загнал нас в такие условия, что с тобой уже невозможно было. Невозможно рядом находиться! — Ну а чё щас-то ты здесь? Нахуя в больничку таскался?! — Миша вскочил. — Зачем, если я так надоел тебе? Андрей тоже встал, уперев руки в бока: — Это ты ко мне напросился жить, между прочим. — Потому что ты сам предложил. Хочешь, хоть сейчас уйду? — Не уйдёшь, — помотал головой Андрей и повысил тон. — Потому что мы не можем друг без друга, как два идиота! Давай признаем уже это. А ещё потому что я, блять, люблю тебя, всегда любил, и дружбу нашу всегда ценил и ценю! Я с тобой рядом хочу быть. Не в одно же творчество всё упирается. Я как человека тебя люблю. Со всеми недостатками! Люди меняются, понимаешь, Миш? По жизни меняются. Мне нравится то, чем я занимаюсь сейчас, но я не хочу, чтоб это ценой нашей с тобой дружбы было. Тем более, этот мир, который я развиваю, мы с тобой вместе создавали. — То есть это я типа предатель, ты это хочешь сказать? — Нет, конечно, — Андрей даже стукнул ладонью по дивану, изумляясь в который раз, как Миха может перевернуть всё с ног на голову. — Ты неисправим, сука, слышишь только то, что хочешь. Я другое... Эй! Миша вместо ответа ушёл на кухню. Андрей посидел немного, успокаиваясь, учуял запах табачного дыма и тоже пошлёпал туда. Хмурясь, достал из шкафчика коньяк и рюмку. Одну, потому что Михе сейчас пить точно было нельзя. Курить, вообще-то, тоже, но попробуй его переубеди. — Хуйня какая-то, — веско изрёк Миша, виртуозно раскручивая в пальцах зажигалку. — Я вовсе не то хотел, ё-моё. — Согласен, — Андрей задержал дыхание и выпил. — Знаешь, Мих, вот будто вообще не то. Одно и то же по кругу говорим, а толку? Эт самое... Знаешь, чё важно? Я правда ведь испугался тогда. Что больше тебя никогда не увижу, не смогу обнять, сказать какие-то важные слова... Да я и сейчас их не могу сказать... Он махнул рукой и уткнулся взглядом в силуэт Михиной спины на фоне окна. — Не надо ничего говорить, Андрей, — Миша потушил сигарету и тихо, не отрываясь от разглядывания окна, заметил: — Слова всегда только хуже делают. То, что раньше было, — не вернуть. — А что тогда? — Андрей встал рядом, ведомый непонятным чувством. Взял за руку. Миша позволил. Всё внутри натянулось в струну, как на взлётке перед прыжком в полёт. — Делать надо чё-то, Андрей. Делать. Андрей кивнул, взял и сделал. Сделал то, о чём мечтал лет с шестнадцати, — повернул голову и мягко коснулся Мишкиных губ своими. Стремительно и решительно. И ничего не случилось. Не загрохотали в небе салюты, и камни оттуда тоже не повалились, и черти прямиком из ада не прискакали за двумя грешниками. Даже Миха не дал с размаху в жбан, а задышал чаще, широко-широко распахнув глаза, и вцепился своей громадной ручищей в Андрееву шею. Через секунды, естественно, разбежались по разным углам кухни. Андрей, облизываясь, намахнул ещё коньяка, Миша опять закурил. — Это... Чё ты сейчас сделал, Андрей? — Чё-то сделал. Сам попросил. — Да я, вообще-то, другое имел в виду... — задумчиво протянул Миша, трогая свои губы. — Любишь, говоришь. То есть... Ну, вот так любишь? — Всяко, Мих, всяко. — А-а... Слышь, а можешь, это... ещё раз так сделать? А то я ничего не понял. Андрей, конечно, мог. Но вместо этого подошёл вплотную к Мише и, глядя прямо в эти бездонные омуты, навеки пленившие, медленно взял обе его ладони в свои. Сжал крупные пальцы, погладил подушечками. — Не отпускай, Андрей, — хрипло попросил Миша и сморгнул с пушистых ресниц дрожащие солёные капли. — Держи, пожалуйста. — Не отпущу. Прости меня, — прозвучало в унисон. Они сплелись улыбками и только после этого поцеловались, невинно и нежно, не расцепляя рук.