Запасной вариант

      Нам-гю соврет, если скажет, что их период лечения был похож на обычную затянувшуюся ломку. Первые серьёзные побочные эффекты, вроде трясущихся рук, чрезмерной раздражительности, ломоты в теле и озноба, конечно, прошли за несколько дней, пускай и не лишили их обоих периодической головной боли и навязчевого желания закинуться любой фармацевтической дрянью из аптеки. По крайней мере Нам-гю несколько раз ловил себя именно на такой мысли, от которой даже ладони чесались так, что хотелось содрать с них кожу, лишь бы успокоить этот зуд. Каким чудом он сдерживал себя от всего этого было загадкой даже для него самого, наверное, впервые в жизни работало взвешивание приоритетов на которых собственное выздоровление пока что мотивировало больше временного кайфа. Вот потом он оторвется на полную. Нам-гю был почти уверен, что наберет знакомого дилера, как только получит на руки хорошие анализы, и эта мысль сладко грела каждый раз, когда белый шум в голове начинал становится чересчур громким.       Через полторы недели этого отвратительно правильного существования все вообще начало казаться другим, каждая мелочь воспринималась по-другому, по-новому. И во всем этом Су-Бон играл далеко не последнюю роль. Не то чтобы Нам-гю никогда не ходил трезвым больше недели, но, наверное, никогда рядом с Таносом за последние полгода так точно, как и Танос рядом с ним. Они оба вечно были либо угашенные, либо на отходняках, если выдавалось несколько дней между, — это было чудом. Они оба бежали от реальности в которой отвратительно было находится каждому по своим причинам.       Их полугодовое сожительство ощущалось как жизнь бывших супругов вместе после развода, где каждый полностью в своих мыслях, а существуют рядом просто потому что так проще, чем по одиночке. Да, временами было пиздато: марафоны в приставку, кинопросмотры в запой, полубредовый секс, чтобы снять напряжение, но все словно было записано на пластинку заранее. Одна и та же мелодия, ничего нового, ничего личного, может только порой, если случайно слетит с нетрезвых губ внезапным откровением.       Жизнь напоминала один большой вакуумный пузырь, шагни из которого, придётся задуматься о том, как все обстоит на самом деле.       Впервые Нам-гю ощущает на себе эту странную, почти непривычно-домашнюю версию Таноса, когда сзади, на плечо, опускается острый подбородок, так буднично, будто он всегда был там. От тяжести чужой головы плечо чуть проседает, сквозь тонкую ткань футболки Нам-гю чувствует приятное тепло, а краешком голой кожи в вырезе воротника едва заметную небритость чужого лица. От неё почему-то поднимается табун мурашек, стремительно бегущий вниз живота. Видеть Су-Бона вне кровати до полудня — что-то из области неизученных миром явлений, Нам-гю скорее поверил бы во все мировые заговоры, чем в то, что этот человек способен просыпаться в девять часов утра.       По кухне тянется запах слегка подгорелых яиц и хлеба. Не то чтобы Нам-гю умел готовить что-то сложнее этого. Даже это сочетание не всегда выходило в меру съедобным.       Плечо продолжает давить чужим подбородком, пока голова по-хозяйски не заглядывает ему через плечо, оценивая содержимое сковороды. И так же резко подбородок исчезает: Су-Бон оказывается сбоку, опирается поясницей о столешницу. Абсолютно сонный, с отпечатком подушки на лице и волосами в разные стороны, ещё более растрёпанными, чем обычно, он смотрит на яичницу так, словно без иронии нашёл там какой-то глубокий, сокральный смысл, одному ему понятный. Широкие брови сходятся у переносицы, губы смешно надуваются, и у Нам-гю вырывается тихий, неловкий смешок — просто от непонимания происходящего.       — Нам-су, я не люблю вот эту корочку на яичнице, — Су-Бон по хозяйски тыкает пальцем в скварчащие яйца на сковороде, едва не задевая масляный край. — И с хлеба нужно срезать вот эти края.       Палец теперь указывает на краешек горбушки на пожаристом хлебе. У Нам-гю брови взлетают в почти откровенном изумлении от этой очаровательной наглости.       — Это мой завтрак, — он накрывает чуть подгорелую яичницу крышкой, подальше от греха и чужих загребущих рук. — Себе можешь готовить хоть по эталонам Мишлен.       Взгляд, которым Су-Бон его одаривает, — хмурый, сонно-недовольный, как у ребёнка, которому отказали в желанной игрушке. Нам-гю приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не расхохотаться и подольше наблюдать за этой капризной мимикой.       Он знает, что Су-Бон не готовит, лапшу вон на солнце разогревает, плиту, наверное, вовсе не включал с покупки квартиры, на его стряпню ворчит как самый придирчивый ресторанный критик, в то время как сам питается дешевым фаст фудом. И Нам-гю самую малость нравится в какой ступор он вводит Таноса этим своим предложением.       — So rude, man. Мог бы и поделиться, — Су-Бон складывает руки на груди, потирая заспанное лицо.       — Тебе же не нравится как я готовлю, — невозмутимо отвечает Нам-гю, перекладывая завтрак на тарелку. — Так что, я дарю тебе возможность выполнить все согласно твоим вкусовым предпочтениям. Продукты и руки у тебя есть. Вперед!       Он мог бы без проблем приготовить на двоих, если бы Су-Бон просто попросил. Но в наблюдении за этой детской капризностью, за тем, как мир вдруг не вращается вокруг Таноса, было особое удовольствие.       Су-Бон фыркает, театрально отворачиваясь.       — Вот так и дели кров с людьми, а потом получаешь сплошное предательство.       Бурча что-то еще Танос подходит к холодильнику, распахивая дверцу, — в нем как назло ничего, что можно было бы съесть, не прибегая к готовке, кроме батона и сельдерея, который Нам-гю купил с тех пор, как ему прописали есть больше витаминов, но так и не притронулся. Зеленый росток получает долгий презрительный взгляд, словно одно его существование уже оскорбление для всего мировосприятия Су-Бона, и дверца захлопывается также быстро как и открылась.       Он шлепает босыми ногами по полу и опускается на стул напротив Нам-гю, картинно подпирая щеку рукой. Затем слышится наигранный тяжёлый вздох, когда Нам-гю собирается отправить в рот первый кусочек яичницы.       — You know, не думал, что именно ты будешь тем, что воткнет мне нож в спину. Ну то есть...вот сколько между нами было, man? — Су-Бон специально не смотрит на него, скребет пальцем царапину на столешнице словно между делом. — А теперь ты просто спокойно тут сидишь, хаваешь еду приготовленную на моей кухне, в моей посуде и без меня. Не по-братски, чувак.       Нам-гю слушает этот бред со стоическим лицом, не понимая, хочется ему рассмеяться или пробить себе лицо рукой. Тирада уходит в какие-то по истинне философские края, где Нам-гю улавливает свое сравнение с Иудой, Альтроном и Дартом Вейдером, а Су-Бон так и не затыкается. Приходится поджать губы, чтобы не засмеяться от этой нелепицы. С таким даром красноречия на пустом месте неудивительно, что Су-Бон пробился в медиа индустрию так быстро.       — Да просто попроси уже нормально, госпади, — Нам-гю опускает вилку с кусочком нетронутой еды обратно в тарелку, вздыхая.       Два голубых глаза смотрят на него так удивленно, словно Су-Бон действительно искренне поражен, что у этой ситуации может быть такое простое логичное решение.       — Сделаешь похавать? — спустя секунду он добавляет. — I mean please?       — Только без вот этих твоих комментариев касательно качества. Я не шеф повар.       Танос тут же победно ухмыляется, довольный результатом и откидывается на спинку стула.       — Посуду тоже помоешь.       — Okay, okay, — он тут же лениво машет рукой, вытягивая вперед длинные ноги, об которые Нам-гю чудом не спотыкается, проходя мимо.       Через десять минут Су-Бон получает свою порцию кулинарного "шедевра", на удивление без единой скорлупинки, с почти не подгоревшими яйцами и даже обрезанными у хлеба корочками. Срезание этих дурацких корочек почему-то ощущалось безумно неловко, словно он, Нам-гю, заботливая женушка, стряпающая муженьку обед из трех блюд по всем его вкусовым предпочтениям. И почему этот придурок вообще не ел хлебные корочки, хотя всю остальную еду поглощал без разбора, как комбайн, было непонятно.       Главным авторским штрихом был нарисованный кетчупом член на яичнице. Хоть какое-то удовольствие.       — Кушайте, не обляпайтесь, — Нам-гю ставит тарелку перед чужим носом и тут же ловит смешливое фырканье.       — А говоришь не шеф-повар. Подача, вон, какая оригинальная, — Су-Бон улыбается, поднимая на него голову и тыча вилкой в своеобразное "творчество" у него на тарелке.       — Какой заказчик, такая и подача, — бурчит Нам-гю, стараясь, чтобы за словами не заметили его краткого смущения от пусть и мелкой, но похвалы. Он заправляет волосы на уши и садится обратно, принимаясь за свой остывший завтрак.       — Ты хотел сказать ахуенный? — с полный ртом произносит Су-Бон, демонстрируя кусочки еды. Нам-гю от такого зрелища морщится и тихо фыркает.       Это утро кажется непривычным, потому что Нам-гю не привык готовить кому-то завтраки, не привык сидеть на кухне не один, не привык, что поглощение кем-то приготовленной тобой еды может так завораживать. Это ощущалось странным образом приятно, словно некий особый уровень доверия, потому что, если было бы совсем несносно Танос, наверняка, еще поворчал бы перед тем, как съесть.       Он успевает заглотить свой завтрак в два раза быстрее Нам-гю, который оказывается только на половине, когда Су-Бон уже лениво ковыряется зубочисткой во рту и рассматривает потрескавшийся лак на ногтях.       — Not bad, Нам-су, вполне сносно. Someone will be very lucky to have you as his wife, — он низко смеется, не поворачиваясь к Нам-гю лицом, и продолжает ковыряться в зубах.       — Ну и что это значит? Нихрена ж непонятно.       — Говорю, надеюсь, не продрыщусь с твоей стряпни, man.       Нам-гю щурится недоверчиво, потому что, кажется, Су-Бон имел ввиду что-то другое, говоря на английском, но он не настолько хорошо понимает такие длинные предложения, а яро докапываться с точным переводом кажется ему странным.       — Для справки, меня не обязательно ставить в известность касательно этого, — он отправляет в рот последний кусочек яичницы.       Нам-гю ловит себя на мысли, что к таким утрам можно и привыкнуть, что он не против срезать эти сраные корочки, если Су-Бон будет сидеть рядом такой домашний, сонный, немного капризный.       У них редко бывали совместные утра, поскольку Нам-гю работал ночью, возвращался домой под утро, словно зомби, и валился спать часов на семь-восемь, а Танос...казалось, вообще, не имел хоть какого-то адекватного распорядка дня. Завтрак, если и случался, то в основном каждый по отдельности, стабильно общим приёмом пищи у них всегда был ужин. Но сейчас, сидя за этим столом, в груди разливалось тихое, плотное тепло при мысли, что Су-Бон может быть именно таким по утрам, и что он, Нам-гю, единственный, кому это дано видеть.       Когда Танос вдруг тянется к шее, лениво царапая ногтями следы ещё не сошедших засосов, Нам-гю застывает. Взглядом цепляется за этот жест, за медленное движение пальцев, за едва заметный наклон головы. Он зависает так откровенно и глупо, что спасает его только то, что Су-Бон слишком увлечён разглядыванием собственных ногтей на правой руке, чтобы заметить, как глупо и жадно на него в этот момент смотрят.       Не то, чтобы Нам-гю был тем, кто везде искал вот это чувство "атмосферы", "прекрасного", клал он вообще на все эти сопливые клише, но если какой-то момент в своей жизни он согласился бы отпечатать на сетчатке глаза и прокрутить перед смертью — это был бы он.

***

      Что-то меняется в Су-Боне за этот трезвый период, или, может, всё просто встает на свои места, обнажаясь таким, каким и было всегда. Нам-гю не уверен. Он вообще знал о Таносе обидно мало, —личного, а не написанного в интернете, а Су-Бон, кажется, знал о нём ещё меньше — и никогда не пытался узнать больше.       — Откуда у тебя этот шрам у брови? — спрашивает Нам-гю в один из вечеров, когда они залипают в затянутую космическую драму с нелепыми сюжетными поворотами. Он ещё на стадии предложения был против, но проиграл в камень-ножницы-бумага и теперь расплачивался двумя часами своей жизни.       Танос поворачивает к нему лицо в легком недоумении от внезапного вопроса.       — This one? — он проводит пальцем по шраму, будто только что вспомнил о его существовании.       Нам-гю коротко кивает.       — В старшей школе катался на скейте и неудачно налетел на штырь, когда упал. Повезло, что глаз не выбил, — Су-Бон закидывает руки за голову, очевидно ему очень льстит возможность прихвастнуть, какой-то он крутой, мужественный и бесстрашный. — Shit happens, все дела.       Нам-гю снова кивает, как подтверждение тому, что услышал ответ на вопрос.       — А у тебя шрам под коленкой внутри откуда? Место такое...странное.       Нам-гю чуть хмурится, теперь его застают в врасплох, — он не ожидал встречного вопроса, да и этот шрам не то, чтобы выглядел особо интересно, чтобы о нем распинаться. Как Танос вообще заметил?       — Собака соседская укусила там, где первую хату снимал. Злобная тварь, конечно, была. Пришлось швы тогда накладывать, — он достает из пачки сбоку крупную чипсину и кладет в рот.       — Damn...— тянет Су-Бон, морщась, судя по всему живо представляя произошедшее. — Sounds like shit.       — Да, приятного было мало. Сраная псина, — Нам-гю всегда недолюбливал собак, но после того случая и вовсе перестал терпеть.       Танос сбоку издает тихий смешок то ли от его слов, то ли от какой-то сцены в фильме.       — А ты, чего вдруг решил спросить? — Су-Бон снова касается пальцем своей брови, словно Нам-гю мог забыть о чем спрашивал тридцать секунд назад.       — Просто стало интересно, давно хотел узнать, — Нам-гю чешет кончик носа. — Тебе ну...идет в общем. Крутой шрам, — комплименты у него всегда выходили топорно, и он это знает, но Су-Бон всё равно довольно усмехается.       Затем он вдруг поднимает правую руку, сгибая в локте, и показывает под самым локтем, ближе к плечу, поперечный грубоватый рубец.       — Хочешь расскажу откуда вот этот? — в его глазах столько азарта, что Нам-гю не может не согласиться, даже если считает это странной темой для разговора.       Су-Бон принимается с энтузиазмом перечислять истории всех своих шрамов — от смешных до нелепых, от случайных до рискованных. Каждый он сопровождает жестами, мимикой, театральными паузами. Рассказ затягивается на добрых полчаса, и Нам-гю, сам того не ожидая, ощущает тихое удовольствие от этой странной, почти детской откровенности.       — Теперь ты, — Су-Бон, закончив свой рассказ, откидывается назад и смотрит на Нам-гю выжидающе.       — Что я?       — Рассказывай про свои. Come on, dude.       — У меня нет столько историй. Там нечего слушать, — Нам-гю неловко смеется. Его шрамы и правда скучные, не веселые даже. Один достался в пьяной драке, чиркнули розочкой от бутылки, другой оставил один из мамкиных хахалей, третий — обдолбанным обо что-то порезался, не помнит даже. Ну и шрамы от уколов. О них вообще не хочется говорить.       — Come on! Давай, мне интересно.       И Нам-гю начинает, без приукрашиваний, просто как есть описывает, как получил каждый. Су-Бон слушает внимательно, почти не перебивает, и эта тишина и серьёзность, смущает Нам-гю куда сильнее, чем любые его возможные комментарии.       Этот трезвый Су-Бон вроде бы тот же самый, но в чем-то ощутимо другой — чуть более искренний, внимательный в каких-то мелочах, и это сбивает с привычного ритма. В каких-то моментах все такой же раздражительный, если не больше, и куда непредсказуймее в своих действиях. Под таблетками его поведение имело хоть какую-то закономерность, к которой Нам-гю успел приноровиться, а вот с "чистой" головой Су-Бон вытворял вещи, которым, порой, трудно было найти логичное объяснение.       Как минимум выяснилось, что Танос определённо страдал чем-то похожим на СДВГ, и хотя Нам-гю не особо разбирался в диагнозах, но если раньше беспокойное поведение с легкостью можно было списать на наркоту, то сейчас это оправдание не работало.       У Су-Бона свербило в одном месте так, что застать его за одним занятием хотя бы пару часов было почти невозможно. Все привычные дела ему стали надоедать куда быстрее, залипание по несколько часов в игры наскучило спустя пару дней. Он шатался по квартире из угла в угол, иногда удалялся в свою домашнюю студию, бывшую по совместительству его комнатой и проводил там часы, пытаясь, кажется, наверстать упущенное время в творчестве, вернуть кусочек былой славы, выдать новый "шедевр". Все это, конечно, сопровождалось нытьем, что без веществ мозг будто отказывался правильно работать, упрямо не выдавал тот самый нужный текст, который с легкостью вылетал под наркотой.       Когда из-за приоткрытой двери доносится первый аккорд электрогитары, Нам-гю чуть не роняет кружку. Во-первых, потому что у Су-Бона вообще есть электрогитара, во-вторых, потому что он играет на ней вполне уверенно, пусть и не дотягивая до гениев вроде Хендрикса. Хорошо ещё, что стены студии были оклеены звукопоглощающими панелями, иначе от этих ночных рок-концертов можно было бы свихнуться.       Какие-то детали в Таносе открываются совершенно случайно. Нам-гю однажды задевает локтем край стола в студии, и на пол соскальзывает стопка листов. Он поднимает без особого интереса, думает, что это рекламные буклеты, пока не замечает, что это рисунки — наброски, зарисовки, что-то похожее на комиксы и эскизы обложек для рэп альбомов. Линии неровные, кое-где небрежные, но в них есть уверенность руки, которая явно привыкла к карандашу.       Листок с несколькими комичными набросками особенно привлекает внимание, потому что в одном из смешных человечков Нам-гю узнает карикатурное изображение себя. На одном рисунке Танос рисует его сердитым, рядом красуется маленький рисунок такого же сердитого кота, на втором он показывает язык, кот рядом снова повторяет эту эмоцию. Рядом с рисунками красуется выведенное кривоватым шрифтом его собственное искаженное Су-Боном имя — "Нам-су".       Нам-гю впервые за долгое время заливается краской так сильно, что ощущает физически как горят его щеки. На счастье, Су-Бона в этот момент нет дома, иначе точно засмеял бы его, не упустив момент постебаться. А может наоборот разозлился бы, что Нам-гю лазил в его вещах. И вроде бы ничего странного, они ведь довольно долго общаются, что такого в том, что Танос зарисовал его на каких-то огрызках бумаги? Нам-гю не может себе ответить, почему он скидывает рисунки обратно на стол и идет поскорее умыться, чтобы сбить с щек внезапную горячность.

***

      Он открывает входную дверь с пакетом продуктов в руке, встречая Су-Бона прямо в коридоре. Тот сидит на корточках, ловко затягивает шнурки и выглядит так, будто собирается совершить нечто очень его воодушевляющее.       — Нам-су, брат, не снимай кроссы. Мы идём кататься на скейте, — он так уверено произносит это "мы", как будто Нам-гю голоса в этом вопросе изначально не имеет.       — Чего? — Нам-гю усмехается, не веря, что это серьёзно предложение.       — Ты уши давно чистил? Говорю, come on, пошли покатаемся, — Танос выпрямляется, подхватывает облокотившийся на стену яркий скейт. Нам-гю моргает, разглядывая его.       Откуда он вообще у него? Да, Нам-гю помнил, что тот катался в школе, но представить, что у Су-Бона до сих пор где-то завалялся скейт, да ещё в рабочем состоянии ну никак не мог.       — I am boring, man, трек не пишется никак. I mean, хочу развеяться и вспомнить пару трюков.       — Че детство в жопе заиграло? — Нам-гю ставит пакет с продуктами на пол, всё ещё с ключами в руках.       Су-Бон награждает его осуждающим взглядом, словно самого скучного в мире зануду.       — Сам что ли дохуя взрослый? Это же скейт, а не трехколесный велик. По ним соревнования мировые вообще-то проводят. Кароче, — он кивает на входную дверь. — Let's go, чувак.       — Мне это зачем? Я не умею кататься, — Нам-гю принимается разбуваться не особо впечатленный предложением.       — Ну посмотришь, как я катаюсь. У нас тут недалеко есть площадка с трамплинами.       — Не-а, как-то не тянет, — он ставит кроссовки к стене на коврик, — Развлекайся без меня.       …Через двадцать минут он сидит на скамейке возле той самой площадки, с сигаретой в зубах, и до сих пор не понимает, как Су-Бон его сюда затащил. Перед глазами — Су-Бон, прыгающий с одной платформы на другую, с азартом, будто вернулся в семнадцать. Нам-гю ловит себя на ощущении, что выглядит сейчас как отец, который пришёл присматривать за ребёнком.       Стоит признать, выходит у Су-Бона неплохо. Видно, что в своё время он убил на это много часов, немало раз падал и, наверное, набил кучу шишек, прежде чем научиться. Но смотреть на это дольше десяти минут скучно, и Нам-гю достаёт телефон, лениво прокручивая ленту.       — Эй, Нам-су, попробуй тоже встать, — Танос, тяжело дышащий, запыхавшийся, вдруг вырастает перед как гром среди ясного неба. Пот скатывается у него по шее, футболка прилипла к плечам, он дёргает её за воротник, проветривая вспотевшее тело.       — Я же сказал, что не умею. Ебнусь с него сразу же.       — Are you afraid, dude? — на лице мелькает знакомая улыбка с намёком на вызов. — Могу за ручку подержать, если ссыкуешь.       Нам-гю вздыхает, понимая, что спорить бесполезно, тушит сигарету о край урны и нехотя поднимается. Су-Бон подкатывает к его ногам скейт, и Нам-гю ставит на доску одну ногу, осторожно, не перенося вес, проверяя, насколько эта штука вообще под ним устоит.       — Ну и как это делается?       — I guess, встаёшь, отталкиваешься ногой и едешь.       Скептический взгляд Нам-гю говорит сам за себя: учитель из Су-Бона, мягко говоря, хуевый.       — Ну не знаю, как еще объяснить. Встань двумя ногами для начала, попробуй постоять просто.       — Дай сюда руку, — Нам-гю не глядя протягивает свою ладонь, сосредоточенно пытаясь понять, как ему лучше встать, чтобы не свалиться. — Мне нужна опора.       — Okay, okay, — Су-Бон разворачивает ладонь вверх, принимая его руку.       Нам-гю осторожно переносит вторую ногу на скейт, всё ещё цепляясь за чужую ладонь, как за страховку от неминуемого падения.       — Теперь согни ноги в коленях. На прямых никто не ездит. Вот так. Сейчас попробуй наклониться немного вперед.       Нам-гю все еще не может поверить, что занимается этим, что повёлся на эти уговоры. В целом, конечно, прикольно, но он чувствует себя слишком взрослым, чтобы разбивать колени о подобные хобби. Ему по душе что-то наподобие велосипеда, где все банально и просто. Сел — поехал, и не надо тут искать угол баланса, особое расположение ног и туловища, чтобы сдвинуться с места. Хотя, стоит признать, несмотря на хреновые педагогические умения, железная самоуверенность Таноса была как обычно заразительной, рассказывал он про технику так просто, словно с этим действительно мог справиться даже ребёнок. Крепкая ладонь в руке тоже помогала чувствовать себя спокойнее.       Су-Бон пару раз успевает поймать его за пояс, когда скейт неожиданно уходит из-под ног. Вроде бы ничего особенного, обычная поддержка, но сердце каждый раз сбивается с ритма, когда Нам-гю чувствует, как его перехватывают сильные руки. Эти несколько секунд, когда его — мужика под тридцать, подхватывают словно принцессу ощущаются до смешного неловко.       Наконец, Су-Бон отпускает его, позволяя медленно прокатиться вперед самостоятельно. Едет Нам-гю, конечно со скоростью черепахи, ничего общего с трюками, которые наблюдал этот скейт минут пятнадцать назад в руках хозяина. Нам-гю все еще не уверен, что ему удастся устоять, если скейт покатится быстрее, а еще больше он ссыкует, что не сможет вовремя затормозить и свалится.       — Ну ты прямо like snail, bro. Смелее, — Су-Бон скрещивает руки на груди, с интересом наблюдая.       — Без тебя разберусь, — бормочет себе под нос Нам-гю и пробует оттолкнуться сильнее.       У него получается проехать чуть быстрее обычного, впервые отъезжая от Таноса на несколько метров за время их тренировки. Он, наконец, понимает как примерно нужно держать равновесие, чтобы толкать доску вперед, как вдруг колесо наезжает на камушек посреди асфальта. Доска наклоняется, Нам-гю моментально теряет с трудом найденный баланс, и летит вперёд, цепляя ладонями шершавый асфальт. Колено скользит по бетону, оставляя на штанах рваную отметину, а на коже острое жжение.       — Блять! — сквозь зубы шипит Нам-гю, оседая на дорожку. Он поднимает глаза на свою ладонь — она кровоточит, на коже налипла пыль, а в порезах застряли мелкие кусочки эпидермиса. Колено выглядит не лучше.       — Fuck, — Су-Бон быстро подходит к нему, присаживаясь на корточки. — Ну, с почином.       На лице всё то же озорство, которое сейчас раздражает едва ли не сильнее самой боли.       — Ну ты и мудак. Сам надоумел, еще и смеёшься, — огрызается Нам-гю, стряхивая грязь чистой рукой. — Ахуенно. Еще и дырка на штанах. Любимые же, блять, были.       — Let me take a look, — Танос осторожно берёт его ладонь за запястье, разворачивает к свету. Потом скользит взглядом к колену, как человек, который видел подобные ссадины сотни раз. — Ничего серьёзного, но лучше промыть.       — Я и сам знаю, гений, — ворчит Нам-гю, но руку не выдергивает.       Су-Бон крутит головой по сторонам в поисках каких нибудь ларьков, и, наконец, замечает то, что искал.       — Sit here. Я мигом, — он коротко сжимает Нам-гю за плечо и быстро исчезает в направлении не то магазина, не то ларька. Нам-гю щурится, следя за ним, но вывеска уплывает в расплывчатое пятно. Зрение последнее время сдаёт. Когда-нибудь он, может, дойдёт до врача, провериться.       Су-Бон возвращается через десять минут с бутылкой воды в руках, каким-то пузырьком и упаковкой бинта. Нам-гю успевает за это время пересесть на скамейку, задрав штанину выше колена. Настроение на нуле. Не то чтобы его так сильно волновали царапины, скорее то, как глупо он их получил, и что заживать они будут, наверняка, долго, а ладонь вообще теперь не функциональная на неделю так точно.       — Давай сюда, — он тянет руку к тому, что принес Су-Бон, но тот, шипя, отталкивает её, присаживаясь на корточки прямо у его колена.       У Нам-гю поднимаются брови от такой внезапной заботы, хотя нельзя отрицать, что это было довольно приятно. Обычно все свои ссадины он залечивал сам, иногда в больнице, но чтобы кто-то возился с ним вот так… этого он давно не помнит.       Су-Бон открывает бутылку воды, смывая грязь с чужих царапин, затем открывает флакончик антисептика, резко пахнущий спиртом, и выливает Нам-гю на ладонь практически без предупреждения.       — Блять! — он выдергивает ладонь, тряся ей в воздухе от резко обжегшей боли. — Помедленнее нельзя было сделать?       — Ну тебе не пять лет, come on. Может мне еще на ранку подуть? Возьми яйца в кулак, мужик, — голос у Су-Бона ровный, без ухмылки, но с привычной уверенностью.       Нам-гю поджимает губы, но крутит в голове мысль, что это все равно какая-никакая забота, что, наверное, Танос просто не умел или не привык быть аккуратным, наверняка себе обрабатывал ссадины точно также, не церемонясь. Обработку коленки Нам-гю стоически терпит, сжимая зубы, когда её также обдает острым жжением антисентика.       — Обмотать хочешь? — Танос кивает на упаковку бинта, лежащего на скаймейке.       — Только руку.       — Okay, — он накладывает повязку на ладонь, обматывая ее несколько раз бинтом, затем хлопает Нам-гю по здоровой коленке. — Ну до свадьбы заживёт, I think.       В ответ на кислое лицо Нам-гю он улыбается своей привычной ухмылкой.       — Шрамы украшают мужчину, you know. Теперь у нас есть похожие, — он указывает на свою бровь, — Сечешь?       Нам-гю хмыкает, не слишком впечатленный этим заявлением.       — Да ладно тебе, вот не надо делать такое лицо будто мир остановился, — Су-Бон выпрямляется во весь рост. — Упал, ну с кем не бывает.       — Ага, ну, тебе лучше знать, — Нам-гю со вздохом поднимается со скамейки, цедя ядом на эти "поддерживающие" изречения, которые хочется затолкать автору в его же жопу.       — В конце концов, я, как учитель, горжусь твоими первыми успехами, Нам-су, — Су-Бон театрально расправляет плечи и выпячивает грудь колесом.       — Я польщен, — с языка слетает очередной сарказм. — Никогда больше не встану на эту хуйню.       — Она не виновата, что ты кататься не умеешь.       Нам-гю разворачивается к нему, взгляд прищурен.       — Знаешь что? — он делает небольшую паузу. — Иди-ка ты нахуй.       Он цинично улыбается и разворачивается в сторону дома, засовывая руки в карманы. Конечно, он посылает Таноса не серьёзно, они оба это понимают, просто сейчас вообще не в настроении на вот эти подтрунивания. Его догоняют через несколько секунд. Чужие руки внезапно обхватывают поперёк живота, поднимают в воздух, а затем Су-Бон принимается крутиться с ним на месте совершенно по-дурацки, словно двуногая карасель.       — Эй! Ты че творишь? Поставь меня! Эй! — Нам-гю цепляется здоровой рукой за чужие предплечья, но они держат его слишком плотно.       Вертёж заканчивается, но руки остаются замком на его животе. Су-Бон наклоняется ближе, и горячее дыхание касается уха.       — I am really proud. Believe me.       По спине пробегают мурашки, щеки вот-вот перестанут быть бледными. Он едва успевает собраться, как Су-Бон ещё и тыкается носом в его плечо, шумно втягивая воздух, и только потом отпускает.       — Let's go home. Я голодный пиздец просто.       Когда через час в ванной Нам-гю доводят до сногсшибающего оргазма рукой и пальцами, злость моментально испаряется, оставляя только легкий осадок. Этот день даже пополняет список "вполне неплохих", когда он лежит в кровати, обвитый чужими конечностями, словно лианами. Нам-гю рассматривает тот самый шрам у брови на спящем лице, совсем легко касаясь его кончиками пальцев, и дергается, когда Су-Бон внезапно слишком шумно втягивает воздух во сне.       Все это для Нам-гю слишком.