Запасной вариант

      Нам-гю просыпается в таком состоянии, что первое желание — не просыпаться больше никогда. Горечь во рту, будто там нагадила целая свора кошек, голова трещит словно по ней ударили отбойным молотком раз двести, мышцы вокруг живота отдают тупой ноющей болью при напряжении. Ко всему этому ещё и невыносимо жарко — тёплый кокон одеяла и чужие руки превратили постель в чертову жаровню.       Он осторожно выпутывается из объятий, чтобы не разбудить, чтобы не отвечать на идиотские вопросы вроде "как ты себя чувствуешь?". При других обстоятельствах он до безумия хотел бы остаться в кольце этих рук, когда-то, когда между ними была шаткая нить доверия и искренности.       Сейчас, шатаясь, Нам-гю ковыляет в ванную. Щёлчок щеколды, и он почти падает к унитазу, выворачивая наружу жалкие остатки торта и кислую желчь — единственное, что было внутри за последние сутки. Когда приступ тошноты чуть притупляется, Нам-гю утирает ладонью рот, поднимается на дрожащих ногах и идет к раковине.       Зубы он чистит яростно, до скрежета, будто пытается вычистить не налёт, а выскрести целиком остатки ночи. Он дерет эмаль, пока десны не начинают кровоточить, а его почти накрывает новым приступом тошноты от вкуса зубной пасты. И только тогда Нам-гю замечает вокруг влажную плитку, лужу у душевой кабины, поваленную лейку. Он замирает, разглядывая этот беспорядок, затем поворачивает лицо к зеркалу, и видит в отражении чужого человека с покрасневшими глазами, всклокоченными волосами и лицом, словно по нему комбайн проехался.       "— Ну и пиздец," — он оттягивает опухшую кожу под глазом, отпускает, замедленно моргая.       В памяти яркими вспышками загораются его утренние истеричные эпизоды, обрывками пролетают фразы, поступки. Нам-гю так и застывает с полным ртом зубной пасты и щеткой за щекой. Он медленно вытаскивает её изо рта, опираясь руками о раковину, и опускает голову, тупо уставившись в слив. Внутри флэшбеками проносятся утренние события, весь тот бред, который он нес, будучи под приходом.       Поджав губы, он стягивает их к однороне, переваривает некоторое время произошедшее, а затем сплевывает пасту в раковину.       — Да похуй.       Плевать. Он просто забьёт на это, так же, как делал сотню раз до этого. Не первый позорный приход в его памяти, наверное, и не последний. Этот разве что случился в знакомых стенах, а утром он нашёл себя не в луже собственной блевотины, и на том спасибо. Наверное, ему было бы стыдно при других обстоятельствах, но какая, к чёрту, разница, если Таносу, вероятнее всего будет похуй, отпустит пару подколок и забьет. Так почему он должен чувствовать себя хуже?       Танос, этот ебаный мудак, который ни во что его не ставит настолько, что суёт в лицо собственное превосходство прямо на глазах у других. Уебок, который одну жалкую неделю целовал его слишком бережно, держал рядом крепче положенного, — а потом с нихера бросил, охладел, забил.       И вроде бы обычное поведение Таноса, ровно такое как с остальными девчонками, на месте которых Нам-гю так мечтал оказаться. И вот оказался. Использованный и брошенный, как и все тёлки до него. С чего он решил, что с ним будет по-другому...       Нам-гю с шумом плескает в лицо холодной водой, и зубы у него скрипят от одной этой мысли: "Его срок был — неделя."       Какая-то жалкая, ничтожная неделя, за которую Су-Бону было прикольно "поиграться" в заботу и нежность. Всё это внимание, мелкие жесты, которые казались настоящими, — а он повёлся, как последний идиот.       Развесил уши после всех сопливых историй про "судьбоносную встречу", историю "спасения", рассказанную под луной как в ебаных мелодрамах. Чёрт бы побрал эту сраную луну. Никогда она ему не нравилась, в итоге еще и наблюдала его тупое влюблённое ебало, когда ему навешали лапшу про "исключительность". Всем ведь телкам такое, наверняка, пиздит, поэтому и ведутся.       Губы дрожат, когда он усмехается. Сухо, зло.       Нам-гю открывает шкафчик, вытаскивает знакомую баночку и, не раздумывая, сыплет на ладонь сразу несколько таблеток аспирина. Глотает их всухую, с усилием, проталкивает вместе с комком ненависти и обиды в горле. Голова трещит так, что без таблеток сегодняшнюю смену он точно не вытянет. Два отгула, взятые им за неделю, и так слишком жирно.       И ведь хотел собрать вещи ещё тогда, когда Су-Бон внезапно притащил в квартиру очередную телку, но затянул, понадеялся на что-то. Дебил. Думал — может, все вернется как было. И во что это всё вылилось? "Его квартира."       Прямо в лицо. Как будто Нам-гю не драил её последний год, не спасал квадратные метры от превращения в свинарник, не заслужил хотя бы уважения за всё сделанное. Блять. "Нам-су, когда вернёшься? " "Нам-гю, ты обиделся? " "Сорян, бро, не хотел задеть." "Похуй, можешь не отвечать."       Вся эта заспамленная личка за те дни, что его не было, — просто парад лицемерия и не больше. Не потому что скучал, не потому что жалел о сказанном. Просто стало неудобно, просто некому заботиться о его квартире, не с кем залипнуть в приставку, не на чьи уши присесть, когда скучно, не с кем трахнуться от нехуй делать. Нам-гю ведь всегда такой, сука, удобный. И продукты купит, и бельё постирает, и в жопу даст, когда надо, и отсосёт. И главное, никаких обязательств — идеальная эскортница, даже платить не надо.       Нам-гю замечает, что у него дрожат руки, когда он споласкивает их под водой. Его всего потряхивает, мышцы ноют от усталости и нервного перенапряжения. Проще забыться в какой-нибудь задрипанной хате, где его выебут до беспамятства, сунут марку на язык и выебут по второму кругу. Всё лучше, чем снова видеть этих баб, шляющихся по квартире Таноса в одних трусах, словно самого Нам-гю здесь нет. Словно он — пустое место, запасной вариант на полке, который можно достать, когда ничего другого не осталось.       Пальцы машинально трут ноющую переносицу. Он ещё раз поднимает взгляд в зеркало и долго смотрит в мутные красные глаза на помятом лице. Мокрыми ладонями приглаживает торчащие волосы, как будто это способ собрать в порядок хоть что-то. Теперь их даже за уши в привычном жесте не заправишь. Это раздражает.       Состриг ведь назло, просто потому что хотелось избавиться от чего-то, что Таносу в нем нравится, уничтожить то, что могло цеплять. На той самой убогой квартирке, в паузе между ширкой и очередным телом какая-то девка с дипломом парикмахера обкорнала его за полчаса и несколько купюр. Всю дорогу ныла, что жаль резать такие волосы, что они ему идут. Идиотка.       Нам-гю поднимает футболку и смотрит на себя: фиолетовые цветы гематом расползаются по рёбрам рядом с надписью «Nothing makes sense». Иронично. Все это между ними тоже не имело смысла.       Уродливые багрово-желтые разводы на животе создают плачевную картину. Сгибаться больно, дышать глубоко — тоже, но, по крайней мере, кости целы. Вроде. Вспышками в голове проносится тот вечер, где он вмазанный решил спиздить у этих нариков пару миллионов, и как они дико взбесились. Глупая, конечно, была затея. Трезвым он бы в жизни на такое не пошёл, но в ноль обдолбанным — да хоть в клетку к тигру.       Нам-гю резко одёргивает футболку вниз. Розовый цвет режет глаза, бесит своей нелепостью. Он упирается руками в раковину, снова залипает в слив, будто в пустой воронке можно утопить воспоминания, а лучше весь последний год. В голове всплывают фразы, которые он швырял под кислотой: про мать, её бывшего уёбка, лапавшего его когда-то, слёзы, плач — всё это прямо у Таноса на глазах. Позорище. Хотел просто оторваться, словить кайф, а получил мерзкий бэдтрип, после которого теперь самому на себя смотреть противно.       Нам-гю идет в коридор, достает из кармана ветровки почти разряженный телефон. Экран пестрит уведомлениями, — спам, реклама, пара сообщений от его «весёлой компании», первое из которых бросается в глаза: @xxx_$hun: Чтобы больше не появлялся, уебок, иначе зубы по асфальту собирать будешь. 07:50       Еще несколько голосовых с угрозами, Нам-гю их даже не слушает, просто блокирует экран, пальцы чуть дрожат.       Часы давно перевалили за полдень, через несколько часов ему нужно будет идти на работу, а до этого надо собрать из себя что-то приличное, и ещё лучше свалить отсюда до того, как Танос проснётся и начнёт задавать вопросы, на которые Нам-гю не хочет отвечать. Ни про неделю, ни про утро, ни про то, что лежит между ними, как огромная дохлая рыба посреди комнаты. Последнее, впрочем, Су-Бон вряд ли решит обсудить.       Со следующей зарплаты ему хватит на первый арендный взнос, и он навсегда свалит отсюда, а до этого сократит их общение до минимума. Больше нет сил.       Нам-гю начинает убираться: отмывает куски торта со столешницы и пола, собирает осколки разбитой кружки в гостиной, швыряет мокрые шмотки в стиралку. Делает это быстро, механически, просто потому, что смотреть на следы своей истерики противно, и потому что знает — Танос это не уберет. За собой то не убирает, чтобы еще прибирался за кем-то — абсурд.       — Ненавижу тебя, хен, — выдавливает он в пустоту, пока полоскает в раковине тарелку из-под крема. — Как же я тебя ненавижу. Никогда бы тебя не встречать, уебок. Никогда бы вообще ничего не чувствовать.       И ведь пришибло ровно тем, чего опасался: что бросят, поиграются и выкинут, не полюбят по-настоящему.       Странно, конечно, было бы, если бы у них все получилось. Два торчка с отсутствием финансовой грамотности и ужасными характерами — херовое комбо, как ни посмотри. Что бы они делали вдвоём как пара? Ширялись, трахались, а потом на отходняках орали друг на друга? Это у них и так есть. И Нам-гю настолько отчаявшийся, что принял бы даже этот извращенный сценарий за отношения, если бы об него так усиленно не вытирали ноги. Заебало.       Он заваривает себе кофе, от крепости которого сводит зубы, выкуривает сигарету в кухонное окно, волосы укладывает, чтобы не топорщились убого и выскальзывает из квартиры, оставив сухую смс-ку чисто формально. @nam_g_skrr: Ушёл на работу 17:40 Через час в закреплённом диалоге вспыхивает ответ. @legend_thanos: нахуя? отсыпался бы 18:33 как ты вообще? 18:35       Пальцы Нам-гю долго висят над экраном, пока он не отбрасывает лишние варианты и не пишет так, будто ничего не случилось. @nam_g_skrr: Все ок 18:41 @legend_thanos: ладно, надеюсь правда. у тебя завтра выходной или когда? 18:43 есть идея закачаешься really отвал бошки, хочу с тобой её замутить 18:45       Улыбка с чужой стороны экрана чувствуется почти физически, но здесь, на его ладони, всё выглядит как глупая клоунада. @nam_g_skrr: Без меня Я занят в ближайшую неделю 18:51 Пауза. Три точки мигают, замирают, снова мигают. @legend_thanos: че прям вообще? нам-су, ты ведь не каждый день работаешь -_- 18:54 @nam_g_skrr: Вообще. Ушел работать 19:03 @legend_thanos: :( 19:04       Нам-гю смотрит на этот дурацкий смайлик и убирает телефон в карман.

***

      Впервые его реально радует возможность утонуть в работе так, чтобы даже мыслей на что-то другое не осталось. Он хватает все свободные смены подряд, роется в бесконечных накладных, правит чужие графики, заполняет таблицы до одури, пока глаза не начинают слипаться. Домой к Таносу он не возвращается, и за эту трусость не испытывает ни малейшего стыда. Просто не хочет ни видеть, ни слышать, ни чувствовать. Было бы идеально ещё и не думать, но не выходит.       Нам-гю ночует у коллеги по клубу на продавленном диване, в съёмной хате с облупленными стенами и запахом дешёвого табака, но все лучше квартиры, где разбросаны чужие бабские трусы, а за стеной слышно как Танос натягивает очередную фанатку.       За несколько дней отсутствия телефон раз за разом оживает в кармане, мигает серией уведомлений. Раздражает. @legend_thanos: нам-су ты вообще решил домой не приходить? 10:02 Слово «домой» обжигает глаза, звучит почти издевкой. @legend_thanos: я же знаю что ты не сутками пахаешь 10:33 может поговорим? 10:34       Нам-гю фыркает и почти давится собственным смехом. Чтобы Су-Бон решил поговорить? Это смешно. Завтра в Сеуле, наверняка, пойдёт снег в середине сентября.       Танос скорее упрется рогом, сделает вид, что проблемы не существует, чем признает хоть что-то. И всё равно пальцы сами скользят по клавиатуре выдают его любопытство. Ему интересно, что Танос напишет, какую тупую отмазку найдёт в этот раз. @nam_g_skrr: О чем? 10:42 Ответ появляется так быстро, будто Су-Бон ждал, вцепившись в телефон. @legend_thanos: what about почему ты меня избегаешь ?? 10:44 слушай я знаю что перегнул тогда 10:46 я (ред.) мне жаль правда сказал хуйню, не подумав 10:47       Нам-гю замирает. Глаза цепляются за эти "мне жаль", "правда", они будто чужие, от другого человека, потому что Танос такого не произносит, никогда не оправдывается. Наверное, какая-то жалкая попытка сгладить напряжение, чтобы потом снова жить, как раньше. Нам-гю чувствует, как сжимается горло, и тут же давит это. @nam_g_skrr: Ладно Забей Мне все равно 10:50       Отправляет и смотрит, как галочка мгновенно превращается в "прочитано". В груди всё равно жжёт, потому что самому себе пиздит. Ему не всё равно, никогда не было всё равно, и именно поэтому хочется сломать телефон пополам. @legend_thanos: пиздишь 10:51 @nam_g_skrr: Думай как хочешь 10:53 @legend_thanos: я хочу увидеть тебя 10:53 Нам-гю смотрит на экран, будто в этих буквах прячется ловушка, потому что она, конечно, там прячется. @nam_g_skrr: Найди себе с кем развлечься и не доебывай меня Сказал же занят 10:55 Он быстро блокирует телефон и сует в карман.

***

      Работа менеджера, надо сказать, была хоть и не легкой, но далеко не самой отвратной в его нынешнем клубе. Улыбайся вежливо, провожай vip-гостей в комнаты, следи, чтобы никто случайно не прибил на территории клуба какую-нибудь эскортницу, нанюхавшись кокаина. С обычными гостями Нам-гю общался редко, это была прерогатива официанток, барменов, благо этот период своей жизни он давно прошёл, больше не вытирал с барной стойки чью-то блевоту и не скрежетал зубами от оставленных на чаевые жалких трех тысяч вон.       Ему повезло, что «Пентагон» распрощался с ним тихо — без громких сцен, без чёрной метки в личном деле. Иначе работу в этой сфере можно было бы искать разве что в самых зачуханных забегаловках, где платят бутылкой дешёвого соджу за смену. Куда бы он пошёл в таком случае, Нам-гю даже не пытался представить. Лучше петля, чем такая работа на износ, лучше уж что-то серое, нелегальное, чем двенадцатичасовые смены, на зарплату которых купишь разве что коробку лапши.       Главный зал клуба «Рай» выглядел почти безупречно: чёрные кожаные диваны блестели в мягком свете, лакированные барные стойки отражали красные блики позолоченных стен. Приглушённый свет скрывал мелкие изъяны, а воздух был тяжелым, вязким — в нём вперемешку стояли запахи дорогих духов, алкоголя и сладковатого кальянного дыма. Достаточно было вдохнуть пару раз, и голова начинала кружиться сама, особенно если ты не привык к таким пространствам без окон и доступа к живому свету.       На шестах крутились гибкие стриптизерши, их тела ловили и отражали красный неоновый свет, официанты скользили между столами, стараясь поднести гостям как можно больше коктейлей, наулыбаться на хорошие чаевые.       — Эй, Нам-гю, Сэ-рин так и не вышла сегодня, — раздается голос за спиной. Бармен, высокий и крепкий, тот самый, с которым Нам-гю едва не потрахался у Таноса в коридоре, подходит к его стойке, закинув на плечо полотенце, которым только что протирал бокалы. Он останавливается, скрестив руки на груди, на лице скептическая ухмылка.       Нам-гю отрывает взгляд от книги учёта, в которой сверял цифры с поставками.       — Да, я заметил, — он цедит сквозь зубы, затем раздраженно выдыхает и смотрит в зал на шнурующих туда-сюда официанток. — Хоть бы предупредила, блять.       Пальцы тут же скачут по экрану телефона, Нам-гю открывает график работников в заметках — вторая подряд смена, на которую новенькая не выходит. Он цокает языком, уже прикидывая, кого можно будет вытащить на замену, кому потом придётся давать отгул, как перекроить график так, чтобы не развалить вечер.       — Оппа! — раздается из-за плеча. — Тебя там кто-то ищет.       Нам-гю поворачивается, и взгляд цепляет официантку с пустым подносом. Девчонка явно выдохлась, всё лицо скисло, просит перекур. Нам-гю криво усмехается — да хуй там, она курила всего час назад. Зал забит под завязку, люди ломятся, нужно держать темп. Потерпит.       — Кто? Гость? Что ему надо?       — Я не знаю, сказал, что твой друг, — официантка задумчиво накручивает локон на палец. — Вообще странный какой-то тип. Не наш контингент. Хотя лицо знакомое. Может уже заходил к тебе.       Она замолкает, а потом добавляет, чуть прищурившись:       — Он в главном зале за барной стойкой.       — Окей, я понял. Всё, иди работай. Нам-гю коротким жестом отправляет её обратно в зал, трет пальцами переносицу и снова утыкается в телефон. Кто бы там ни был, он подождёт. У него сейчас дела поважнее — найти замену, иначе весь персонал сдохнет раньше, чем они отработают ночь.       — Ты тоже возвращайся к работе. Перерыва не было, — хмуро бросает он бармену, зависшему рядом.       — Ты снова не в духе?       Чужая рука скользит по талии, обтянутой черной тканью рубашки, вольная, самоуверенная.       — А я надеялся провести свой перерыв с тобой в подсобке, — дыхание чужое обжигает шею, будто насмешка. Нам-гю резко оборачивается.       — Иди. Работать.       Он сбрасывает чужую руку, хлопает книгой с накладными, и выпрямляется. В главный зал он выходит без особого интереса, времени на лишние разговоры сейчас вообще нет, а когда, на полпути, взгляд натыкается на знакомую голубую макушку, накатывает желание развернуться обратно, захлопнуть за собой дверь офиса, спрятаться под стопкой документов и сказать, что его нет в клубе. Трусость очевидная, но и говорить с ним Нам-гю не хочет.       Су-Бон сидит за барной стойкой, подперев подбородок, и скучающе следит, как бармен собирает коктейль с лишними выкрутасами. Сегодня Танос даже не такой вырвиглазно-яркий, как обычно. Шмотки почти нормальные в общепринятом понимании, хотя в окружении обычных людей все равно выглядит словно кислотный взрыв.       Нам-гю машинально чешет нос, пряча растерянность, разглядывает его издалека. Хочет, и не хочет подходить, хочет спросить, зачем тот пришёл, и одновременно сказать охране проводить на выход. В итоге Нам-гю натягивает равнодушную маску и подходит ближе, с той стороны, где его не сразу заметят.       — Здесь нельзя просто так сидеть. Это места для клиентов. Закажи что-нибудь.       Голос звучит сухо и формально, будто Су-Бон действительно очередной посетитель. Нам-гю даже взгляд сразу не поднимает, делает вид, что возится с пуговицей на манжете рубашки. Она к слову и так застегнута.       — Привет, — Танос оборачивается, взволнованно вскидываясь.       Нам-гю кивает на приветствие без особого интереса и сует руки в карманы штанов, все еще сверля взглядом место, на котором Су-Бон сидит, с явным намёком.       Эта глупая радость с чужого лица пропадает, Танос опускает голову, шарит по карманам, затем сует бармену купюру:       — Лонг-айленд.       Бармен принимается смешивать в шейкере заказ, стягивая со стойки наличку. Нам-гю машинально прослеживает это движение.       — Ты что-нибудь будешь?       — Я тут работаю, а не пью, — он чешет нос и, наконец, поднимает глаза, встречаясь взглядами. — Что ты здесь делаешь, хен?       Нам-гю мельком рассматривает внешний вид, замечает, что цвет в чужих волосах почти вымылся. Они теперь бледно-голубые, не яркие, как когда-то, когда он собственноручно красил непослушные пряди. Растрепанны они даже не искусственно, а словно Су-Бон проснулся час назад, а к расчёске не притрагивался ни разу в жизни.       На долю секунды Нам-гю думает, что скучает по тому ублюдскому фиолетовому оттенку, с которым Су-Бон заявился на Игры, с которым долгое время оправдывал амплуа "Таноса". Какое только теперь имеет значение по чему он скучает, если скоро разъезжаться и, вероятнее всего, они больше не встретятся.       У Су-Бона на лице едва заметная щетина, которая бывает, если не бриться несколько дней. В любой другой ситуации Нам-гю назвал бы ее сексуальной. Желтая футболка на чужих плечах мятая, сверху пайта фиолетового цвета, серые джоггеры. Обычно так он одевается на отходняках, когда лень выискивать в шкафу что-то модное.       — Через сколько ты заканчиваешь? — спрашивает Су-Бон тихо, чешет затылок, словно ему неловко за собственный вопрос.       — Какая разница?       — Через сколько? — Су-Бон повторяет, и в этом слышится просьба, не маскируемая ни шуткой, ни вызовом.       — Через три часа.       — Я подожду, — Танос подтягивает к себе готовый коктейль, перемешивая тот трубочкой без особого впрочем интереса.       Нам-гю усмехается про себя. Нихуя он не оставит его тут поджидать себя. Ни за что.       — Не стоит. У меня потом есть планы.       Пиздеж, конечно, все его планы — это завалиться на диван в чужой квартире и разлагаться под звуки телека. Су-Бон смотрит на него, тоже усмехается, но улыбка натянутая.       — Нет у тебя планов, Нам-су. Ты просто меня избегаешь, — говорит он тихо, на секунду опуская глаза, а потом снова встречается взглядом.       Нам-гю чувствует, как под кожей что-то рвётся. Злое и горячее.       — В любом случае...дохлебывай свой коктейль и уебывай. У меня нет времени на все это, — холодно бросает он и разворачивается, ставя точку в этом разговоре.       — Бля, хватит выебываться, ну, —слышится в след.       Крепкая хватка на локте вдруг останавливает, не дает сдвинуться с места.       — Я просто хочу поговорить. Okay? Это так сложно? Что, снова сбежишь? Это твоё решение проблем?       Нам-гю замирает, чувствует, как заходится внутри сердце с каждым словом, от злости, от эмоций. Поговорить, блять, он хочет. После всего...поговорить. Нам-гю поворачивается и вкладывает в свой взгляд все имеющееся в запасе презрение.       — А меня что...как-то должно ебать, чего ты хочешь? С какой стати? — он старается сдержать собственный голос от злой дрожи, сдержать рвущиеся наружу грубости, сдержаться от повышения голоса на людях, где все его сотрудники, все клиенты будут на них пялится.       Он выдергивает руку из чужой хватки.       — Нам-гю...пожалуйста, — Су-Бон говорит неожиданно тихо, тушуется, замечая, что некоторые люди уже на них обернулись. — Мне...нужно поговорить с тобой. Я...       У Нам-гю, словно триггер, щелкает внутри, так быстро, что он едва замечает.       — Отъебись.       Он видит, что Су-Бон вздрагивает, как от пощечины.       — Просто отъебись от меня, наконец. Не трогай. Не пиши. Не звони. Я не хочу с тобой разговаривать, не хочу видеть. Неужели ты еще не понял? — он смеется, закусывая губу, наслаждаясь льющимся изнутри ядом. — Я жалею о том дне, когда встретил тебя, жалею о том, что остался в ТВОЕЙ ебаной хате, о том, что вообще с тобой общался. Ты представляешь, насколько все было хуево, раз Я, — Нам-гю в нервном смешке указывает на себя. — В своей полной дерьма жизни жалею о знакомстве с тобой. Ах да, тебе же всегда было похуй.       Он смотрит как сжимается чужая фигура под напором слов, как Танос растерянно моргает, опустив голову, выглядит словно школьник, которого за двойку на ковре отчитывают.       Нам-гю обводит языком зубы и решает зашлифовать, говорит следующие слова, в надежде, что это заденет, сделает больно также, как сделали ему. Он давит в единственное слабое место, которое знает, которое Су-Бон когда-то сам показал:       — Нужно было разойтись сразу после игр. Шёл бы на свой мост. Может быть тебе правда стоило прыгнуть. Может еще не поздно. Вдруг кому-то будет не похуй.       Он произносит это, и чувствует, как тишина накатывает почти физически. Вокруг словно все замирает, а может ему только кажется. Кто-то из гостей оборачивается, бармен перестаёт протирать бокал, замерев с полустёртым кругом на стекле. Музыка будто проваливается куда-то на задний план, хотя Нам-гю знает — она всё ещё орёт из колонок. Просто в его ушах всё перекрывает гул крови.       Танос молчит. Лицо у него неподвижное, глаза смотрят прямо в глаза Нам-гю, полные чего-то такого, отчего сводит дыхание и становится некомфортно. Смотреть в них невыносимо, и Нам-гю отводит взгляд, слыша, наконец, удары музыки как сквозь толщу воды. Он моргает, мельком оглядывается на непрошенных зрителей и, поджимая губы, разворачивается.       Под чужими взглядами он пытается идти спокойно, но как только выходит из зала, вглубь помещения, срывается на быстрый шаг, несется в офис на втором этаже, — туда, где его никто не увидит. Нам-гю влетает в офис, хлопает дверью и прижимается к ней спиной. Грудь ходит ходуном, дыхание рваное, руки дрожат так, что пальцы почти не слушаются. Сердце бьёт прямо в горло, где застрял ком, огромный, что и проглотить невозможно.       Он принимается мерить шагами узкое пространство, глубоко дышит, в надежде прогнать это сдавливающее чувство, проводит ладонями по лицу.       Нам-гю подходит к столу с документами, пытается отвлечься рассматривая неинтересные бумажки, стучит пальцем по какой-то строчке, словно ему не похуй, что там написано. Снова отходит от стола, трогает засохший цветок на подоконнике, кусая дрожащие губы и игнорируя покалывание в носу.       — Еблан. Кусок говна ты, Су-Бон, — пальцы сжимают засохший лист, рассыпающийся в руке. — Надеюсь, ты пойдёшь и скинешься с первого же моста. Сколько твоих тёлок будет по тебе ныть, как думаешь? Ни одна. Ни одна, блять. Потому что всем им поебать на тебя.       Он срывает сразу несколько несчастных пожухлых листков и сжимает в ладони до тех пор, пока в ней не остается лишь пыль.       — И мне тоже.       Ноги ведут к дивану, старому, маленькому в углу комнаты. Нам-гю садится на скрипучее сиденье, упирая локти в колени, левая нога у него нервно трясётся. Он закрывает ладонью рот и устремляет взгляд в невидимую точку в другом конце кабинета.       Сидит так, наверное, вечность. Только когда по руке начинают скатываться тёплые капли, Нам-гю осознаёт, что это слёзы. Скрещивает пальцы, свешивая руки между коленей, и смотрит, как слезы падают вниз, разбиваются о чёрный ламинат мелкими кляксами. Он даже не вытирает лицо, только мокро втягивает носом воздух. Какая теперь разница, кто увидит?       Как говорится, счастливо не жили, нечего и начинать, да?       Входная дверью слева от дивана вдруг открывается с тихим скрипом. Медленно, как будто человек по ту сторону не уверен, стоит ли вообще заходить. Нам-гю слышит как чужие шаги несмело рассекают тишину пространства. Они останавливаются чуть поодаль, будто боятся приблизиться.       — Садись уже. Хули встал, — отзывается Нам-гю хрипло, все еще рассматривая собственные ладони.       Диван около него прогибается под чужим весом, пружины жалобно скрипят в сиденье. Су-Бон садится рядом и молчит. Не смотрит на него, не пытается прикоснуться, просто сидит.       — Ну и зачем пришел?       Молчание длится вечность, слышно только дыхание — тяжелое, рваное, чьё непонятно. Танос мнет собственные пальцы, смотрит на них, закусывает губу. Нам-гю уже почти уверен, что ответа не будет, что тот сам не знает, когда Танос всё же размыкает губы:       — Ты правда...       Он обрывает себя на полуслове, но договаривать и не нужно, оба прекрасно понимают, что именно он хотел спросить.       — Нет...нет. Неправда, — Нам-гю отвечает сразу, устало, сил сопротивляться просто не осталось. Он выдыхает и протирает ладонью лицо, пытаясь стереть с себя всю эту липкую тяжесть, и в этот момент слышит рваный вздох.       Нам-гю не сразу понимает, что это не его собственный звук. Он бы легко принял его за свой, если бы не был настолько выжат, что сил вообще ни на что. Он поворачивается и замирает: у Таноса дрожат плечи, лицо спрятано в ладонях, дыхание сбивается на короткие, влажные рывки, то хлюпает, то ломается, срываясь на едва слышные, горькие всхлипы.       В другой раз Нам-гю решил бы, что с ним играют, что разводят, что Су-Бон просто чем-то объебан. Не поверил бы, что этого человека способно довести несколько грубых слов. Это же Танос, мать его, как будто он не слышал чего похуже. Как будто сам не поливал никого грязью так, что не отмоешься. А теперь вот сидит, сжавшись в комок, такой разъебанный, что Нам-гю слабо в нем узнает того легендарного рэпера "Таноса", самовлюбленного, напыщенного, веселого, которого он когда-то встретил в клубе.       Нам-гю откидывается на диван, сжимает руки на коленях так, что белеют суставы, смотрит на ссутуленную спину несколько секунд. Звуки судорожного дыхания заставляют его отвернуться. Ему неудобно наблюдать эти неприкрытые эмоции, как будто непрошенным свидетелем затесался во что-то личное.       Может быть, он и перегнул в словах, но разве Су-Бон не вел себя как мудак все это время? Разве не заслужил? Не делал ему больно множество раз, не придавая этому ни капли значения? Но именно Нам-гю теперь чувствует себя хуево за то, что сказал, за то, что воспользовался уязвимым местом, как последний гандон.       Он медленно поднимается. Подходит к письменному столу, цепляет несколько салфеток, быстро промакивая лицо, и упирается руками в бока. Дыхание у него тяжелое, сам он заебанный и эти шмыгания сзади вообще не облегчают ситуацию, они бесят, потому что вызывают желание подойти, прижать этого придурка к себе. Нам-гю не умеет утешать, не хочет, с чего вообще должен после всего?       Он оборачивается. Су-Бон сидит, ковыряет цветной лак у себя на ногтях, рвано втягивает воздух хлюпающим носом и неуклюже вытирает рукавом пайты мокрые глаза.       Нам-гю ненавидит, что этот жалкий, беспомощный вид работает, что заставляет смягчиться.       " — Блять," — он тянет несколько салфеток из пачки и подходит к Таносу, протягивая.       — На.       Су-Бон сидит с опущенной головой, пальцы дергаются, но он не торопится взять, потом всё же поднимает взгляд, ровно настолько, чтобы зацепить руку Нам-гю с протянутой салфеткой.             Движение получается неуверенным, будто он стыдится и боится, что его оттолкнут одновременно. Танос все же осторожно перехватывает бумагу из чужих пальцев.       Нам-гю, сам не зная зачем, бегло касается его волос — проводит пальцами сквозь голубые пряди, сжимает чуть сильнее, чем нужно, и тут же отдергивает руку.       — Давай успокаивайся, — его голос звучит сдержано.       Он снова опускается на диван, откидывается на спинку и боковым зрением наблюдает, как Су-Бон грубо трет салфеткой глаза, оставляя красные пятна на коже.       — Ахуенно да, когда с твоими чувствами не считаются?       Ему не отвечают, Нам-гю и не ждет.       — То то и оно.       Су-Бон выдыхает тяжело, расправляет в пальцах мокрую салфетку, потом снова комкает и снова расправляет, словно это поможет ему отвлечься от раздирающего внутри.       Минуты в этой тишине, раздираемой мокрым шмыганьем и приглушенной музыкой, доносящейся из зала, длятся вечность, и Нам-гю рад, что впервые он не единственный чувствует себя паршиво в их ссоре.       — Мне жаль, — голос у Су-Бона севший, надтреснутый. Он прочищает горло, прежде чем издать новые слова, коротко стреляет глазами в сторону Нам-гю, но полностью голову не поворачивает.       Нам-гю поджимает губы. Слова звучат так, как и должны звучать оправдания — банально и предсказуемо, но само зрелище…ахуеть какое новое. Су-Бон, который обычно ржет, клоуничает, держит маску похуизма и уверенности, сейчас сидит, ссутулившись, и не может даже смотреть прямо.       Сколько человек видели Таноса таким? Видел ли хоть кто-то? Или, может, Нам-гю первый и единственный, кто застал его с красными глазами, дрожащими пальцами, и стыдливым молчанием вместо привычных шуток? Это даже льстит. В глубине души эта мысль расползается тёмным мрачным удовольствием.       — Правда жаль, — Танос запинается на каждом слове, будто вытаскивает их клещами. — Я вел себя как гандон...Я это понял...Прости.       — Да, вел, — Нам-гю отвечает резко, без паузы, просто констатирует факт.       Видно, как это подтверждение еще сильнее заставляет Су-Бона понурить голову. Нам-гю не собирается его щадить, жалеть. С какой стати, если с его чувствами никогда так не обращались, если на его чувства клали болт размером с дом, ожидая, что он всё стерпит.       — Ладно, — Танос запускает скомканной салфеткой в ведро около рабочего стола, та шлепается влажным комком в пустую корзину. — В общем...прости еще раз.       Он поднимается со скрипучего дивана, по привычке чешет затылок и, не оборачиваясь на Нам-гю, делает несколько шагов к двери, хватаясь на ручку. Раздражение вырывается резким фырканьем, когда Нам-гю прослеживает это движение.       — И куда пошел? "Прости" и свалишь? Су-Бон смотрит на него недоверчиво из-под бровей, но останавливается:       — Ты кажется этого и хотел, когда орал на меня посреди зала. Или я неправильно понял?       Нам-гю жуёт нижнюю губу, разглядывая его, затем отворачивается, морщится. Ну неужели ему все надо проговаривать словами? В лоб? Иначе не догоняет?       — Думаешь я мирился с твоим дерьмовым характером почти год, потому что хотел, чтобы ты ушел? — он снова чувствует этот отвратительный ком в горле. — Но...если "прости" — это все, что ты хотел сказать, тогда можешь валить.       Нам-гю не смотрит на реакцию, не хочет видеть, если вдруг скользнет за дверь фиолетовая пайта, подтвердив его худшие подозрения. Но шаги снова замирают около него.       — Не все. Мне... многое нужно сказать...если ты выслушаешь.       — Да? — Нам-гю рассматривает свои пальцы, хотя в упор ничего не видит.— Ну начни с чего-нибудь уже.       Тишина висит плотная, почти физически ощутимая, нарушаемая только какой-то попсой из колонок снизу. Танос, наконец, заговаривает, набравшись решительности:       — Мне не плевать, Нам-гю. Ни на тебя, ни на то, что между нами. Когда ты пропал на неделю... я места себе не находил. Просто... я боюсь, когда все это, — Су-Бон делает неопределённое движение рукой. — Выходит на такой уровень. У меня никогда не получалось в нормальные отношения, всегда все заканчивалось хреново. И я подумал, что не сближаться с тобой будет проще, что оттолкнуть тебя после нашего разговора тоже будет проще, но, — он резко выдыхает. — ... проще не вышло. Вышло сложно и больно. Пиздец как.       — Ты просто выбросил меня, хен. Как использованный, сука, гандон. Наговорил мне всего, дал поверить... а потом словно ничего и не было. — Нам-гю усмехается зло, губы дрожат, а перед глазами стремительно мутнеет. — Ты...блять...хотя бы представляешь, какого было это чувствовать? Смотреть, как ты снова лобызаешься с кем-то, трахаешься, раздаёшь внимание первой встречной телке, будто и не было нихуя.       Он кусает щеку изнутри, чувствуя, как влага переливается через нижние веки, скатываясь по лицу.       — Я... впервые в жизни подумал, что кому-то действительно нужен, что для кого-то что-то значу. А ты все разорвал, потому что решил, что тебе так будет проще, блять, — голос предательски ломается на последних словах.       — Я жалею об этом каждый день. Потому что ты нужен, пиздец как, — Танос понижает голос до низкого шепота. — Я...хочу все исправить.       Нам-гю ему не отвечает, только смазывает слезы пальцами, выдыхает в противоположную сторону.       — Хочу начать все сначала...по-настоящему. Ты...очень много для меня значишь, пускай я, наверное, хреново все это выражаю.       Нам-гю горько усмехается, потому что "хреново" не то слово, это сраные пять процентов от поведения Таноса. Он коротко кивает на место около себя.       — Сядь уже обратно, стоишь как бедный родственник.       Танос неуверенно возвращается на свое место, садится, держа дистанцию.       — Нормально сядь. И обними меня...козел.       Он двигается ближе, аккуратно тянет Нам-гю под бок, закидывая руку на плечо, сжимая пальцы крепко, но осторожно. У Нам-гю внутри щемит с этой осторожности, до сжимающегося сердца. Он откидывается в объятьях, мельком вытирает шмыгающий нос, и вытягивает вперед руку с немым единственным намёком. Чужие пальцы скользят в нее без промедления, а крепкий поцелуй на макушке запечатывает все остальное, невысказанное.       Нам-гю тянется к чужой шее, вжимается лбом, трётся кончиком носа, стараясь вдохнуть любимый запах. Сладковатая смесь цитрусовой электронки, мускуса, кожи и того дурацкого апельсинового геля для душа. Почему Танос так обожает все цитрусовое? Да какая к черту разница. Нам-гю безумно скучал по нему, по его запаху, по рукам, скучал каждый день на чужих квартирах, в чужих постелях. Заложенный нос мешает полностью втянуть этот запах в легкие, и это бесит.       До Нам-гю вдруг в полной мере доходит тяжесть сказанного внизу, в зале. Слова оседают в груди камнем и, наконец, заставляют почувствовать себя конченым ублюдком. Он ведь сказал на эмоциях, не думает и половины из сказанного, а Танос все воспринял искренне. Нам-гю снова трётся о чужую шею и зажмуривается:       — То, что я сказал внизу...это было ужасно...прости. Я не должен был так говорить. Я так не считаю.       Су-Бон молчит секунду, потом перехватывает его крепче и зарывается носом в волосы.       — Я знаю, — он тянет переплетенные ладони к своим коленям. — В глубине души я был готов к чему-то такому. Ты всегда грубый, когда чем-то расстроен, Нам-су.       — Это хуевое оправдание, — бурчит Нам-гю, уткнувшись в его плечо.       — Пожалуй, — Су-Бон тихо усмехается и прижимается щекой к тёмной макушке.       Нам-гю задумчиво рассматривает облезший лак на его ногтях, тонкую линию татуировки, тянущуюся под рукав пайты, и сжимает пальцы покрепче.       — И что теперь? Снова чужое шмыганье. Остаточно-неуверенное.       — Ну ты...хочешь попробовать типа...встречаться?       Конечно, он хочет, с первого дня, с первого взгляда, прикосновения, даже, когда вел себя как последняя сука — все равно хотел.       — Прям по-настоящему? Без других людей? Только мы? — сердце за рёбрами бьется так, как будто Нам-гю сейчас словит тахикардию.       Он задерживает дыхание, и кажется, если ответ будет хоть немного не тем, он просто не выдержит.       — Только мы, — тихо и твердо, даже сомнений не остается.       Нам-гю поднимает голову, и Танос мягко прижимается губами к его щеке. Не спешит вгрызаться в губы, просто остаётся там, греет кожу, чуть заметно целует. Скольжение губ простое, незамысловатое, но от него в груди расплывается что-то непривычно-успокаивающее. Нам-гю вытягивает шею, жадно ищет этого тепла, и Су-Бон понимает — спускается ниже, также трепетно касается места под подбородком, участка шеи, нескрываемого воротом рубашки. Ни намека на похоть, только нежность, такая, что в нее сложно поверить, что она исходит от Таноса, что адресована ему.       Дверь в офис распахивается неожиданно, никто из них, конечно, не додумался закрыть ее предусмотрительно на замок. В дверном проеме замирает тот самый бармен, с которым Нам-гю едва не трахнулся у Таноса в коридоре. Они перепихнулись в клубной подсобке несколько раз, несколько у того на квартире, не то, чтобы было что-то больше этого.       Нам-гю абсолютно всё равно, зачем тот пришёл, впервые за долгое время он добрался до хрупкой, почти невесомой грани взаимопонимания между ним и Таносом, и если сейчас это рухнет из-за какой-то хуйни — он собственными зубами перегрызет одно определённое горло в этой комнате.       Бармен замирает, и, по глазам видно, явно не из-за того, что менеджер клуба обжимается с каким-то мужиком. Нам-гю почти уверен, что пауза эта из-за того, что человек слишком много напридумывал в своей голове после случайного секса, вообразил, что Нам-гю теперь предан ему или какая другая смазливая хуйня.       — Свали, — бросает Нам-гю, даже не пытаясь выпутаться из чужих рук или рассоединить свои и чужие пальцы. — Я выйду позже.       — Да...там, несколько клиентов хочет видеть главного, — парень прочищает горло, отводя свой вцепившийся в них взгляд, судя по всему осознав, как нелепо это смотрится.       — Скажи, я выйду как освобожусь.       — Да уж, ты и правда очень занят, — циничная усмешка скользит на чужих губах. Он переводит взгляд на Таноса, и в этом взгляде сквозит то самое "понимание", которое ведет к вспышке разочарования в глазах. — Просто сосед, да?       Нам-гю вспоминает, что назвал так Таноса в тот вечер, когда они столкнулись с ним в коридоре. Впрочем, он даже не врал, тогда их отношения были на другом уровне, где-то между "ненавижу тебя, но безумно хочу".       — Какие-то problems, man? — Танос лениво кивает головой, но Нам-гю слышит в голосе задел на бычество.       — Да никаких, мужик. Вообще не с тобой говорил.       — Всё, иди. Я скоро приду, — Нам-гю указывает взглядом на дверь.       Бармен мнется пару секунд, поджимает губы и выходит, оставляя их снова наедине, вдали от шумных звуков музыки и пьяных людей.       Су-Бон кладёт голову Нам-гю на плечо и лениво водит пальцем по центру его ладони. Такая простая и приятная ласка по неволе расслабляет.       — Сколько раз вы с ним трахнулись, Нам-су? — голос у Таноса насмешливый. — Паренек явно запал на тебя.       — Не помню...сколько-то. У него нормальный член, и смазливый ебальник. А я не привередливый.       Нам-гю говорит намеренно безразлично, хотя уголки губ дрожат в хитрой улыбке.       — Слушай, это почти обидно. У меня ведь тоже есть эти составляющие, you know that?       Нам-гю не выдерживает, из груди вырывается смешок.       — У тебя все равно больше.       Танос вскакивает с его плеча и заглядывает в глаза с неподдельной радостью:       — Really?       Удивительно, как только человека может обрадовать что-то настолько банальное.       — Ну может и нет. Было темно, а в темноте я мог плохо разглядеть, — Нам-гю отворачивается, пытаясь скрыть на губах улыбку.       — Тогда пошли, догоним его, вернём и прямо сейчас проверим?       — А если окажется, что у тебя меньше?       Су-Бон фыркает, кривится, будто ему сказали самую нелепую чушь на земле.       — А если я стану червем, ты будешь любить меня?       Нам-гю не догоняет, какая тут связь, как одна тема перетекла в другую, и что это вообще за дурацкий вопрос из репертуара детского сада. Но видеть Су-Бона снова веселым ему нравится больше, чем разъебанным в хлам.       — Ты придурок? — он вкладывает в свой взгляд весь имеющийся в запасе скептицизм.       — Будешь или нет, Нам-су?       — Нет, конечно. Нахрен ты мне нужен в виде червя? — он брезгливо морщит нос.       Су-Бон обиженно дует губы и снова опускает голову ему на плечо:       — Неужели только за член и смазливое лицо меня ценишь?       — Почти уверен, что да. Ну может еще за жилплощадь.       Нам-гю не видит, но чувствует, что Су-Бон улыбается.       — А вообще...любишь? Нам-гю?       Нам-гю хочет отшутиться, привычно съязвить, потому что никогда никому ничего столь откровенного не говорил. Всегда казалось, что признаться в чем-то подобном — словно добровольно руку себе отрезать, но когда Нам-гю поворачивается, смотрит в эти невозможные голубые глаза, внимательно ожидающие ответ, ему очень хочется вывалить все как есть. Про то что любит пиздец как сильно, так, что готов терпеть все выебоны, пока хватит сил. Но пока он не готов сказать это вслух.       Он мягко пихает Таноса в щеку, отворачивая от себя настырное лицо, которое, впрочем, поворачивается обратно, и Танос ловит его вторую ладонь в свою.       Нам-гю встает и перекидывает ногу через чужие бедра, усаживаясь сверху. Поддается вперед и целует, чувственно мажет по чужим губам, наслаждаясь ощущением долгожданной близости. Он заводит чужие руки себе за спину, оставляя на талии и отрывается от губ едва-едва, только чтобы произнести несколько слов.       — У меня до конца смены два с половиной часа. Подождешь?       — Я ждал тебя всю свою жизнь, sunshine. Еще несколько часов точно подожду.