Мой

Минхо сидел на краю мягкого кожаного дивана, опершись локтем о колено. Его ладонь закрывала рот так плотно, что пальцы побелели от напряжения. Правая нога нервно дрожала, будто всё его тело не знало, куда деть злость. В комнате было шумно кто-то включил музыку на колонке, кто-то смеялся у стойки с напитками, но Минхо слышал только один смех. Точнее, два. Он чуть сильнее придавил ладонь к губам, чтобы не сорваться с места и не сказать лишнего. Вдохнул через нос, но выдох вышел таким же колючим, как и его взгляд, который он упрямо не отрывал от противоположного конца комнаты. Там, у самого окна, на подоконнике, сидел Хан. И рядом с ним Хенджин. Оба согнулись пополам от смеха, Хан что-то сказал тихо, Хенджин хохотнул громче, и Хан хлопнул его по плечу, запрокинув голову и выдав ещё один смешок. Минхо сжал зубы так, что чуть не заныла челюсть. — Ты чего такой злой? вдруг вырвал из мыслей спокойный голос Чанбина. Минхо медленно повернул к нему голову, но ничего не ответил. Только взглядом тяжёлым, колючим, полным невысказанного метнул подбородком в сторону окна. Чанбин проследил за его взглядом и тут же всё понял. На его губах появилась чуть заметная ухмылка, но он быстро спрятал её, чувствуя, что не стоит сейчас шутить. Минхо снова перевёл взгляд на Хана. Тот теперь слегка наклонился к Хенджину так близко, что их плечи почти соприкасались. Улыбка на губах Хана была слишком лёгкой, слишком открытой такой, какой Минхо всегда хотел видеть только для себя. Его нога задёргалась ещё сильнее, будто под кожей бежал целый рой колючих мыслей. Он почти слышал этот смех внутри головы, будто он был направлен не на какую-то глупую шутку, а прямо в него в Минхо. Смех, который не должен был звучать так громко и так красиво для чужих ушей. Минхо снова зажал ладонью рот, стараясь не выдать, как сильно его распирает изнутри. Чанбин тихо усмехнулся и хлопнул его по плечу: — Ну ты и дурак, Минхо. Иди уже к нему. Минхо не ответил. Только опустил взгляд, выдохнул в сжатую ладонь так, что тёплый воздух обжёг кожу. Внутри всё стучало одно и то же: «Это мой смех. Это моя улыбка. Это мой Хан.» — Нет, — выплюнул Минхо сквозь зубы. Ладонь так и не убирал с рта — будто держал внутри всё, что вот-вот могло вырваться наружу и сорваться на крик. Чанбин хмыкнул, качнул ногой, прищурился: — Ты уже так семь месяцев терпишь. Семь, Мин. Ты серьёзно? Минхо мотнул головой, опустил взгляд в почти пустую рюмку. На столе перед ним стояли ещё три пустых — пустые, как его терпение сейчас. Он залпом допил четвёртый ликёр — сладкий, обжигающий, горький на языке. Жидкость прошлась по горлу, будто раскаляя всё внутри ещё больше. — Не могу, — выдохнул он хрипло, голос задрожал от злости. Поставил рюмку обратно, но пальцы так и не отпустили её, как будто держась за неё, чтобы не вцепиться в чью-то шею. — Ты не можешь ничего сделать, потому что Хан тебе не принадлежит, — бросил Чанбин, глядя прямо ему в глаза. Минхо медленно поднял взгляд, и в этих глазах пульсировала такая злость, что Чанбин невольно отстранился на пару сантиметров назад. Минхо наклонился ближе, сказал тихо, но так, что каждое слово резалось, как осколок стекла: — Он не мой? — Минхо выдохнул криво, усмехнулся, но в этой усмешке не было ни грамма радости. — Я разрежу Хенджину всё, что у него есть, понял? Всё, к чему он прикасался. Пусть валяется потом и стонет от боли. От той самой, что он когда-то сделал Хану. — В смысле?.. — Чанбин нахмурился, но внутри уже что-то холодело от этих слов. Минхо шумно вдохнул, горло всё ещё жгло от алкоголя и злости. Он сгреб ладонью пустые рюмки, как будто собирался их разбить о стену, но вместо этого медленно отпустил. Смотрел прямо на Чанбина, а в глазах не было ни капли сожаления. — Семь месяцев, — повторил он, чуть качнувшись на стуле. — Семь. Хенджин всё это время встречался с Ханом. Смеялся с ним, трахал его, а я сидел и смотрел. Потому что… — он хрипло засмеялся, глухо, без радости. — Потому что Хан думал, что любит его. Потому что думал, что он лучший. А он изменял ему, раз за разом. Лгал, крутился с кем хотел. Чанбин молчал. Только смотрел на Минхо, и вдруг весь шум комнаты отдалился смех Хана, музыка всё будто под водой. Минхо тряхнул головой, глотая остатки яда, что копились на языке. — А теперь они помирились. Ты понимаешь? он ткнул пальцем в сторону окна, где Хан всё так же смеялся, чуть запрокинув голову. — Помирились! Сука помирились! Он ему всё простил. И сидят, как будто ничего не было. Как будто всё то дерьмо просто исчезло. Минхо снова схватил новую рюмку, налил дрожащей рукой ещё ликёра. Выпил. Поморщился. На губах остался едкий привкус, но горле стало чуть тише будто это пламя внутри заливалось спиртом, но на деле только разгоралось сильнее. — Я не мог ничего сделать, пробормотал он, уткнув взгляд в столешницу. — Я только смотрел, как Хан каждый раз возвращается к нему. Как улыбается, хотя плакал ночью. Как говорил, что всё в порядке, хотя мне хотелось всё к чёрту разнести. — Его голос дрожал, он выдохнул сквозь зубы. — Мне ничего не оставалось, кроме как молчать. Он резко поднял голову глаза красные, мокрые от злости и этой тупой, жгучей обиды, которая годами сидела где-то под рёбрами. — Но я не дам ему смеяться вот так. Не дам, чтобы Хенджин сидел рядом с ним и снова трогал его своими грязными руками. Если придётся, я вырежу из него всё это гнильё. Пусть стонет от боли так, как Хан когда-то стонал от своей. Минхо вытер рот тыльной стороной ладони, снова налил себе. Чанбин медленно выдохнул, глядя на друга и вдруг понял, что Минхо говорит это не пьяный бред. В этих словах не было ни капли шутки. Только правда. Правда, которая пахла спиртом, кровью и таким отчаянием, что от неё ломило воздух вокруг. А где-то там, за шумом, Хан всё ещё смеялся. И этот смех жёг Минхо больше, чем весь этот ликёр. Чанбин вдруг впервые за весь этот разговор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он смотрел на Минхо, сидящего напротив, и не узнавал его — не узнавал этот взгляд, эти сжатые до белых костяшек пальцы, эту странную тишину, что рвалась наружу сквозь тихие, но такие тяжёлые слова. — Минхо… — начал он осторожно, но голос предательски дрогнул. Он впервые за долгое время понял, что говорит с человеком, который может всё. Если захочет — может разорвать любого голыми руками. Если захочет — может сжечь всё, что больно тронет его сердце. А Минхо чуть улыбнулся уголком губ, холодно, криво. Подвинул к себе пятую рюмку, покрутил её между пальцами, но пить больше не стал. Вместо этого поднял глаза на Чанбина и в этих глазах была такая решимость, что у Чанбина сдавило горло. — Я хочу… — Минхо выдохнул тихо, так спокойно, что от этого спокойствия становилось не по себе. — Хочу, чтобы он смеялся только со мной. Чтобы этот смех его, Хана, самого красивого дурака на свете был только мой. Он чуть подался вперёд, рюмка стукнулась об столешницу. На секунду показалось, что она треснет от этого касания так Минхо держал её, будто хотел раздавить в ладони. — Я хочу, чтобы он радовался только со мной. Чтобы если кому-то он и открывал эти свои чёртовы глаза полные счастья то это был я. Только я. Понимаешь? Минхо ткнул пальцем в свою грудь, чуть стукнув по ребру, будто проверяя, что сердце ещё там. — Никто больше не имеет права. Чанбин молчал. Ему не нужно было ничего говорить слова застревали в горле комом. Он только смотрел, как у Минхо дрожат губы, как зрачки блестят под светом лампы, будто у зверя, загнанного и разозлённого одновременно. — Я хочу, чтобы все эти чёртовы подарки все цветы, игрушки, эти глупые записки чтобы всё это дарил только я. Чтобы он хранил их, как сокровище. Чтобы улыбался, глядя на них, и знал: это всё от меня. Не от этого… — Минхо сплюнул слово, будто оно было горьким ядом. — Не от Хенджина. Он резко выдохнул, провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть злость, но только размазал её ещё глубже под кожу. — Я хочу трогать его. Только я. Это моё право, трогать каждую его родинку, каждую линию на его теле. Только мои руки должны знать, какой он. Только мои. Голос стал чуть ниже, чуть сиплее, будто всё это рвалось с самой глубины, откуда-то, где у Минхо давно всё горело без остатка. — Я хочу трахать его так, чтобы он кричал моё имя. Чтобы в этой голове не было никого, кроме меня. Ни единого шанса, что кто-то ещё тронет его так же. Минхо чуть хрипло усмехнулся. Поставил локти на колени, склонился вперёд, а взгляд вцепился в Чанбина, будто крючком зацепил: — Я хочу целовать его так, чтобы он забывал, кто он такой. Чтобы он знал: он мой. Всё, что у него есть, моё. Каждый смех, каждый вздох, каждая царапина на коже. Он должен быть только моим, слышишь? Только. В комнате кто-то громче включил музыку зазвучал новый бит, кто-то за спиной Чанбина рассмеялся. Но всё это казалось далеким, ненастоящим, размытым, как под водой. Был только Минхо и эта жгучая, болезненная правда, которая вытекала из него вместе с алкоголем и рвалась разнести всё вокруг. — Я не позволю… Минхо выдохнул медленно, глядя мимо Чанбина куда-то за его плечо. Где-то там, за спинами людей, всё ещё сидел Хан. Всё ещё смеялся. И не с ним. — Я не позволю, чтобы кто-то ещё слышал его смех. Не позволю, чтобы кто-то ещё забирал у меня то, что должно быть моим. Он снова взял рюмку и на этот раз не стал пить. Только крепко держал её, будто это была последняя ниточка, что удерживала его от того, чтобы прямо сейчас встать, подойти к окну и вырвать Хана из этого смеха, из этого чужого прикосновения. Забрать обратно. Раз и навсегда. Чанбин медленно выдохнул даже не заметил, что всё это время задерживал воздух в лёгких. Смотрел на Минхо и впервые за все их годы дружбы понял, что если тот что-то решил, то остановить его уже никто не сможет. Ни Хенджин. Ни сам Хан. Никто. Минхо ещё секунду сидел, глядя сквозь людей, сквозь весь этот чужой смех, сквозь дурацкую музыку и чьи-то разговоры ровно туда, где Хенджин вдруг нагнулся к Хану чуть ближе, что-то сказал ему на ухо. Хан засмеялся и откинул голову назад ровно в тот момент, когда Хенджин опустил ладонь на его бедро. Не быстро, не вскользь а так, будто делал это уже тысячу раз. Слишком спокойно. Слишком нагло. Щёлк. Минхо и сам не понял, как это случилось. Рюмка просто треснула у него в пальцах. Тонкое стекло, ещё тёплое от его ладони и от пролитого ликёра, вдруг разошлось трещиной по всей окружности, и края впились в кожу так резко, что он даже не почувствовал боли сразу. Только хруст. И тёплая вязкая жидкость на этот раз уже не ликёр, а его собственная кровь медленно побежала между пальцами, капая на чёрную ткань брюк. Вокруг мгновенно стало тихо. Кто-то из ребят обернулся, кто-то встал со своего места, кто-то выругался. Чанбин замер на секунду, увидел кровь и только рявкнул: — Ты нормальный вообще?! Минхо! Вставай! Быстро! Он уже сгребал его за локоть, стягивая с дивана, хотя Минхо почти не двигался. Он не чувствовал ничего, кроме жгучей ярости. Ему было плевать на кровь, на осколки, что остались в ладони, на колкие взгляды. Всё, что он видел, это Хенджин и Хан. Эта проклятая рука на бедре. Эта улыбка Хана такая чистая, открытая, такая… не для него. Чанбин почти волоком втащил его в туалет. Металлическая дверь захлопнулась за спиной с глухим звуком. Минхо сел на край умывальника, а Чанбин включил ледяную воду и резким движением подставил Минхо руку под струю. Вода сразу окрасилась в розовое, унося кровь и мелкие стеклянные крошки. Минхо смотрел на это, чуть наклонив голову. Было не больно. Было… пусто и слишком громко внутри. Чанбин цокнул языком, что-то бормотал про дурацкие руки, про «кто вообще так держит рюмку, когда бесится», но Минхо его почти не слышал. Его взгляд всё ещё был там где-то за дверью, в той комнате, где Хан всё ещё мог смеяться не с ним. — Потерпи, сейчас, я промою… Чанбин чуть тише сказал, когда увидел, что Минхо не отводит взгляда от стены. Он промывал порезы, стараясь не делать больнее, но пальцы Минхо всё равно дрожали — не от боли, а от чего-то, что кипело под кожей, прожигая его изнутри. И вдруг — стук. Тихий, почти робкий. Один, второй. И голос, такой знакомый, что от него внутри всё вывернуло наизнанку: — Можно войти?.. Минхо даже не повернул голову сразу. Ему не нужно было видеть он и так знал этот голос. Знал до последней вибрации, до того, как он звучит, когда Хан злится, когда шутит, когда смеётся, когда шепчет что-то ночью в полусне. Этот голос был как ключ к клетке внутри него — клетке, где сидела вся его ревность, его голод, его невозможность остановиться. Дверь открылась медленно, и Хан шагнул внутрь узкий дверной проём вдруг стал для Минхо всей его вселенной. На секунду шум воды исчез. Осталось только это: вишнёвые волосы, чуть растрёпанные, как он любит. Тонкая талия, спрятанная под чёрной футболкой, которая всё равно подчёркивала изгибы его тела. Тонкие пальцы, сжимавшие что-то белое и маленькое йод и бинты. Глаза Минхо блеснули вдруг, резко, как вспышка. В них смешались всё: злость, отчаяние, жадность. Он смотрел на эти губы чуть приоткрытые, будто Хан хотел что-то сказать, но не знал с чего начать. На эти глаза, такие тёплые, с лёгкой тревогой, будто он пришёл не просто помочь будто снова пришёл к нему. — Я… Хан выдохнул, неловко шагнул ближе. Его взгляд скользнул к Чанбину, и тот молча всё понял. — Ладно, пробормотал Чанбин. Он промыл последний раз рану, вытер её грубым полотенцем и посмотрел на Хана так, будто передавал ему что-то невидимое — целую груду несказанных слов. — Дальше ты. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Хан остался внутри такой маленький, но в тот же момент заполнявший собой всё пространство этой тесной, пахнущей влажным мылом комнаты. Он присел рядом, почти на корточки, осторожно развернул бинты и поднял взгляд встретился с этими глазами, полными огня и чего-то страшного. — Можно?.. повторил он ещё тише, кивнув на руку Минхо. Его пальцы дрогнули, как будто он боялся сделать больно. Но Минхо не отводил взгляда. Он смотрел на него так, будто мог прожечь насквозь. На губы. На эти вишнёвые волосы. На тонкую шею. На всего его — своего. Хан опустился на колени прямо перед Минхо, устроился так близко, что Минхо слышал, как тихо шуршит ткань его брюк о холодный кафель. Ладони Хана дрожали чуть-чуть, едва заметно — только Минхо мог это увидеть, потому что смотрел на него так внимательно, что каждый вдох, каждый вздох отзывался внутри чем-то тёплым и таким невыносимым. — Дай руку, — почти шёпотом сказал Хан. Голос был мягкий, осторожный, будто он говорил не с человеком, который держал в руке осколки стекла, а с чем-то хрупким и дорогим, что можно сломать одним неверным словом. Минхо послушно протянул руку порезанную, мокрую, но уже не такую больную. Он и правда не чувствовал боли. Ни щиплющей воды, ни холодного воздуха только это тепло, что исходило от Хана. От его пальцев, которые тронули кожу так осторожно, что Минхо едва сдержал выдох. Хан открыл флакончик йода, плотно сжал губы, будто готовился ранить его, но не хотел. Окунул ватную палочку и медленно провёл по самому краю глубокого пореза. Минхо чувствовал лёгкое жжение, но оно было каким-то неправильным почти приятным, потому что вместе с ним ощущалась эта близость. Рука Хана держала его за запястье, тёплая, чуть липкая от влаги, но родная до дрожи в спине. — Если больно скажи, пробормотал Хан, даже не поднимая глаз. Его ресницы дрогнули, когда он чуть ближе наклонился, разглядывая, нет ли ещё мелких осколков. Минхо чуть качнул головой. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел. Смотрел, как эти пальцы маленькие, с короткими ногтями, с нежной кожей возятся с бинтом, стараясь не задеть свежую рану. Внутри у Минхо всё сжалось от странного чувства такого странного, что он едва не забыл, что ещё пару минут назад хотел разорвать в клочья весь этот вечер. Сейчас рядом с ним был Хан. Только Хан. И никто другой. — Ай… вдруг вырвалось у Хана. Он выдохнул тихо, чуть отдёрнул ватную палочку и снова осторожно провёл йодом вдоль другого края. — Ты такой неаккуратный… Зачем ты так с рюмкой? Чуть бы глубже зашивать пришлось бы. Минхо не ответил. Он чуть прищурился, медленно наклонил голову вбок и в этом его взгляде было что-то кошачье: ленивое, тихое, но цепкое. Он смотрел прямо в лицо Хана, который был так близко, что Минхо мог рассмотреть, как дрожат пушистые ресницы, как чуть влажные губы приоткрыты от сосредоточенности. — Не смотри так, пробормотал Хан, не поднимая глаз, но уголки его губ чуть дрогнули. Он всё ещё пытался делать всё идеально: бинт обматывал медленно, расправлял складки, дул на кожу, если йод попадал не туда. — Ты уфкаешь, вдруг сказал Минхо тихо, и сам же ухмыльнулся, заметив, как Хан хмурит нос. — Потому что ты ведёшь себя как кот, фыркнул Хан. — Сидишь тут… смотришь так… Минхо не отвечал, только чуть сильнее подался к нему взглядом весь его мир сжался до этого угла туалета, до запаха спирта, йода и мягкого мыла, до этого тепла, что Хан носил в себе и так щедро выливал только на него. Хан вдруг поднял глаза. Их взгляды встретились на пару секунд всё вокруг замерло. Даже капельки воды, что тихо стекали по раковине, казалось, замолчали. — Ну и как ты умудрился? спросил Хан чуть мягче. Его голос дрогнул он улыбнулся, правда совсем чуть-чуть, так, что уголки его губ приподнялись, а в глазах зажглось что-то совсем тёплое. — Рюмку просто так не ломают. Минхо чуть поджал губы, медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, но улыбнулся так же кошачье, как и смотрел. В его взгляде вдруг мелькнуло что-то опасное но Хан этого не испугался. — Случайно, сказал Минхо коротко, глухо, но уголки его губ всё равно дрогнули. Он соврал так мягко, что Хан почти мог бы поверить, если бы не этот взгляд. Если бы не знал его слишком хорошо. — Случайно? переспросил Хан, прищурившись и чуть ткнув его бинтом в здоровую ладонь. — Ты хоть себя слышал? Случайно рюмки не ломаются, Ли Минхо. Минхо только снова посмотрел на него так близко, так жадно, что внутри всё гулко отозвалось моё. Всё. Каждый сантиметр кожи, каждая родинка под его пальцами, каждый вздох, каждое слово. — Ну расскажи, вдруг тихо сказал Хан, когда закрепил последний виток бинта на его руке и слегка прижал пальцами, проверяя, не больно ли. Его голос стал ещё тише, почти шёлковым, но внутри у Минхо он звучал, как ток по венам. Он хотел забрать этот голос себе, спрятать от всех пусть шепчет так только для него. Минхо чуть опустил взгляд, не сразу ответил. Хан дождался секунду, другую и, не отрывая ладоней от его руки, повторил: — Мин, ну?.. Объясни. Почему ты так злишься? Что с тобой? Минхо сжал челюсть. Плечи чуть дёрнулись. Он не хотел говорить. Но Хан был так близко, так тихо просил — а внутри всё жгло, и слова рвались наружу. Он выдохнул и глухо сказал: — Просто… бесит. Хенджин. Хан удивлённо хмыкнул, чуть подался ближе, их лбы почти соприкоснулись. Его губы тронула крохотная улыбка такая светлая и немного лукавая. — Кот… — выдохнул он, чуть растягивая слово. — Ты что, ревнуешь? Минхо не ответил. Он только смотрел прямо в эти большие глаза, чуть влажные от света лампы, и в этих глазах отражалась вся его злость, всё отчаяние, вся глупая невозможность сказать «да». Хан вдруг фыркнул, чуть отстранился, но не далеко ровно настолько, чтобы набрать воздух и сделать своё выражение лица ещё более капризным. Он вытянул губы, надул щеки, сдвинул брови и сказал тем же дразнящим, тихим голосом: — Ну-у… скажи. Почему? Ну расскажи. Я хочу знать! Минхо молчал. Ни улыбки, ни слова. Только взгляд, который будто медленно обнимал Хана всего, наматывал его дыхание себе под кожу. — Минхо! упрямо позвал Хан и даже похлопал его ладонью по бинту. — Ну пожалуйста… — Губы сложились в ту самую «мордочку», за которую Минхо был готов убивать. Но и сейчас он не ответил. Только чуть вскинул бровь лениво, хищно. Хан ещё пару секунд смотрел на него, потом тяжело выдохнул, хмыкнул и поднялся с пола. — Ладно, пробормотал он. — Ну и не говори. Он шагнул к зеркалу над раковиной, остановился так близко, что на холодном стекле проступил его тёплый выдох. Провёл пальцами по волосам, поправляя слегка растрёпанные вишнёвые пряди, глянул на своё отражение и на секунду улыбнулся себе в нём. И вдруг замер. Он почувствовал. Чьи-то ладони горячие, чуть шершавые от бинта, но такие родные легли ему на талию. Сначала осторожно, будто проверяя, не оттолкнёт ли он. А потом крепче. Хан успел только широко раскрыть глаза, глядя прямо в зеркало. А в зеркале Минхо. Он стоял за его спиной, выше на голову, чёрные волосы чуть падали на лоб, и в этих глазах не было ничего, кроме него самого Хана, застывшего с приоткрытым ртом. Хан хотел что-то сказать, но слова застряли. Минхо чуть наклонился, подбородком коснулся его плеча. Медленно так медленно, что у Хана перехватило горло ладони Минхо поползли под край его чёрной кофты. Кожа под пальцами была тёплая, живая, чуть дрогнула от этого прикосновения. Хан сглотнул, поймал глазами взгляд Минхо в зеркале и будто утонул. Всё вокруг вдруг стало тихим только их дыхание и лёгкий шорох ткани. Минхо медленно склонился ещё ниже, его губы коснулись кожи под ухом Хана. Сначала легко чуть заметно, как тёплый ветер. Потом он провёл губами ниже к шее. Тонкой, светлой, пахнущей чем-то сладким и отчаянно родным. Хан выдохнул так тихо, что это больше напоминало всхлип. Его пальцы легли на раковину, чтобы не соскользнуть ноги вдруг стали ватными. Минхо осторожно провёл кончиком носа по шее, вдохнул этот запах его запах, только его. Один раз, другой. Его ладони на талии Хана крепче прижали его к себе так, что между ними не осталось воздуха. Губы Минхо скользнули ещё ниже чуть к ямочке на шее, туда, где бился пульс. Он провёл языком по коже, почувствовал, как Хан вздрогнул всем телом, и только тогда чуть улыбнулся в этом поцелуе, в этом лёгком укусе было столько тихого «мой», что у Хана закружилась голова. В зеркале их взгляды снова встретились Минхо и Хан, сцепленные этим отражением, этими руками под кофтой, этим дыханием. В глазах Хана плавала вся растерянность, смущение и что-то такое, что Минхо хотел забрать себе навсегда. А в глазах Минхо одна простая правда. Хочу тебя как никто другой. Хан тихо, еле слышно, но так ясно для Минхо застонал, когда его губы коснулись самой чувствительной точки под челюстью. Это был едва уловимый звук почти вздох, но в нём было столько податливого, горячего согласия, что у Минхо внутри всё дернулось, расправилось и разом потемнело желанием. Он слышал этот стон у самого уха, чувствовал, как под ладонями дрожит его талия. Минхо медленно оторвался от шеи, позволил себе ещё раз вдохнуть этот запах Хан пах всегда одинаково: чуть сладко, чуть тепло, так, что хотелось сойти с ума. Он не дал Хану даже секунды, чтобы отдышаться ладони резко соскользнули с талии и обхватили его за бёдра. Минхо развернул его лицом к себе резко, но не грубо, так, что Хан буквально влетел в его грудь. Пальцы Хана дрогнули и цепко легли ему на предплечья, будто он сам не знал, куда себя деть. Минхо смотрел на него прямо, близко. Так близко, что их лбы почти соприкасались. Хан дышал рвано, губы чуть приоткрыты, глаза такие растерянные, смущённые, но не убегающие. Его колени чуть дрожали, будто подломились под весом всего этого жара между ними. — Мин… — Хан выдохнул его имя так тихо, что это было больше похоже на молитву. Минхо ответил не словами он просто наклонился и вцепился губами в его рот. Не мягко. Не осторожно, как тогда, у шеи. Наоборот жадно, глубоко, так, будто хотел выпить всё, что внутри Хана. Губы смялись, размыкались, вновь слипались в этом поцелуе, тяжёлом и тёплом. Минхо слегка прикусил нижнюю губу Хана, и тот тихо застонал ещё раз громче, горячее. Внутри у Минхо что-то перевернулось. Его руки снова скользнули под ткань кофты ладони легли на голую кожу спины, горячие, шершавые от бинта, но такие родные. Он медленно провёл пальцами вверх вдоль позвоночника, чувствуя, как у Хана прерывается дыхание с каждым сантиметром. Хан отозвался всем телом. Его руки сами потянулись выше он вцепился пальцами в затылок Минхо, в его волосы, сжал их так, будто боялся, что тот оторвётся хоть на секунду. Пальцы дрожали, пробегали сквозь густые пряди, тянули их к себе. Между поцелуями он чуть выдыхал короткие всхлипы, что ещё сильнее заводили Минхо. Минхо прижал его ещё ближе так, что между ними не оставалось воздуха. Его ладони жадно обнимали тонкую талию, потом соскальзывали ниже, к пояснице, гладили её, будто запоминали каждый изгиб. Он чувствовал под пальцами, как быстро колотится сердце Хана прямо под его кожей, так близко, что казалось, стоит ещё чуть-чуть сильнее прижать и они сольются друг с другом. Губы Минхо скользнули ниже от уголка рта к линии подбородка, снова к шее. Он не мог остановиться жадно, с тихим рёвом где-то в горле он целовал кожу под ухом, проводил языком по горячей жилке, чуть прикусывал и снова возвращался к губам. Хан только стонал тихо, но отчётливо, так, что у Минхо в животе всё скручивалось от этой правды: ему нравится. Руки Хана скользили по его шее, по затылку, снова в волосы, цеплялись за корни. Он сам тянул Минхо ближе, будто хотел, чтобы тот не останавливался никогда. Минхо отозвался низким гулом в груди и снова вцепился ладонями в его спину, провёл ими вверх-вниз под кофтой, по мягкой коже, по лопаткам. Хан дрожал всем телом колени то ли подгибались, то ли сами шли навстречу этому жару. Каждый новый поцелуй был глубже предыдущего с тихим влажным звуком, с тяжёлым дыханием, с этим рвущимся наружу желанием. Минхо даже не отпускал его губ только менял угол, то прикусывал, то снова мягко слизывал этот стон с языка Хана. А в отражении за его спиной зеркало всё ещё показывало двоих сплошное переплетение рук, губ и этого тёплого жара, который больше никто не имел права даже увидеть. Это был их момент. Их мир. Их дыхание на двоих. Горячие, влажные поцелуи, дыхание, сливающееся в одно всё это Минхо вдруг резко оборвал. Он замер, всё ещё держа Хана за талию, чувствуя, как его пальцы дрожат под ладонями. Лбы соприкасались, губы ещё жгли от поцелуев, но Минхо тяжело дышал, опустив взгляд куда-то вниз, туда, где кожа Хана под его пальцами едва заметно подрагивала. Оба возбуждены до дрожи, до ломоты в пальцах, до подкашивающихся коленей но в голове Минхо вдруг хрустнуло что-то холодное. Он провёл ладонью по спине Хана, глубоко вдохнул, чуть отстранился. — Хан… — выдохнул он глухо. — Стой. Так нельзя. Сейчас… сейчас это алкоголь говорит. Ты выпил… Я тоже. Если тебе станет плохо… Но не успел он договорить. Хан качнул головой так резко, что кончики его вишнёвых волос чуть задели губы Минхо. В глазах блестела мольба — настоящая, обжигающая. — Нет, — выдохнул Хан, почти шепча. — Нет-нет, прошу… Не останавливайся. Мне сейчас… мне так хорошо. Пожалуйста… Мин… Он уткнулся лбом ему в грудь, горячее дыхание скользнуло по шее Минхо, обожгло кожу ещё сильнее, чем все их поцелуи. — Прошу тебя… Минхо закрыл глаза, сжал пальцами тонкую ткань его кофты, почти разрывая. Сердце грохотало в груди, желание рвалось наружу жгло всё внутри. Он чуть отстранился, посмотрел на него эти глаза, расширенные зрачки, губы всё ещё влажные от поцелуев. — Ты точно… хочешь? выдохнул он хрипло. И не дожидаясь ответа, резко стянул с Хана чёрную кофту так быстро, что ткань чуть зашуршала об его горячую кожу. Хан остался стоять перед ним почти голый по пояс, кожа чуть покрасневшая от их прикосновений. Минхо провёл ладонями по его талии, вверх по рёбрам, чувствуя, как Хан дрогнул всем телом. — Малыш… точно? снова спросил он, тихо, почти угрожающе спокойно, глядя прямо в его глаза. Но Хан не стал отвечать словами. Он шагнул ближе, так что их тела снова соприкоснулись грудью. Его пальцы дрожали, когда он схватил Минхо за воротник чёрной рубашки, сжал ткань так сильно, что костяшки побелели. Поднял глаза в этих глазах было всё: страх, желание, нежность, упрямство и что-то ещё, горячее, что могло разорвать сердце Минхо на куски. — Я хочу тебя, сказал Хан, и голос дрогнул, но не сломался. — Ты мне нравишься… Ты мне не просто нравишься. Я тебя люблю, Ли Минхо. Я тебя люблю. Слышишь?.. Люблю. Эти слова врезались в Минхо, будто ножом. Он замер, смотрел в эти глаза так близко, что мог различить каждую искру, каждый блеск слёз, что вдруг едва не проступили на ресницах Хана. Минхо провёл одним пальцем по его щеке медленно, с такой осторожностью, будто касался чего-то святого, что нельзя испортить резким движением. Его палец обрисовал скулу, уголок губ, а взгляд всё не отпускал, прожигая Хана насквозь. — Секунду, выдохнул Минхо. Его голос был хриплым, низким, но в нём больше не было ни капли сомнений. Только эта тихая, тёплая решимость: он его не отпустит. Никогда. Он развернулся, подошёл к двери, щёлкнул замок. Щелчок был короткий, резкий но для них обоих прозвучал громче всей музыки за стеной. Минхо обернулся, а Хан всё так же стоял там, обнажённый до пояса, с этой самой улыбкой на губах смущённой, тёплой, такой хрупкой. Минхо тоже улыбнулся впервые за весь этот вечер по-настоящему. Медленно, чуть лукаво. И не сводя с него взгляда, он стянул с себя рубашку. Ткань шуршала, открывая крепкие плечи, грудь, рельефные линии пресса. Он отбросил рубашку в сторону и сделал шаг к нему, снова закрывая всё пространство между ними своим телом и своим теплом. Теперь никто не помешает. Никто не заберёт. Хан только его. Только Минхо. Только сейчас. Минхо стоял так близко, что чувствовал, как кожа Хана дрожит под его дыханием. Секунда — и его ладони снова легли на талию, крепко, так, что под пальцами слышался каждый вздох, каждый быстрый удар сердца. Он медленно опустил взгляд на открытую грудь Хана, на тонкие линии ключиц, на бледную кожу, которая так и просилась под его губы. Минхо склонился ближе, сначала провёл ладонями по рёбрам, чувствуя под подушечками пальцев горячее биение жизни. Хан чуть выгнулся навстречу, задышал чаще мягко, с тихим всхлипом. Минхо опустил одну ладонь чуть ниже, к животу, другой рукой обхватил Хана за затылок, притянул ближе. Губами он коснулся ключицы едва, как тёплый ток. Потом раз, другой, всё глубже, горячее, пока не приоткрыл губы и не впился в эту кожу чуть сильнее. Он оставлял следы. Мокрые, багрово-розовые пятна на тонкой коже. Засосы, что проступали сразу же и каждую такую метку он сначала целовал, потом чуть прикусывал, потом снова облизывал, смакуя, будто хотел стереть, но только делал ярче. Хан тихо стонал, зажмурив глаза. Он одной рукой держался за плечо Минхо, другой чуть дрожащей потянулся вниз. Его пальцы нашли ремень джинсов Минхо, неуверенно скользнули по застёжке, будто спрашивая разрешения. Минхо только ответил на это низким гулом в горле, чуть сильнее втянув кожу на шее Хана в новый горячий засос. Когда Хан коснулся его члена через ткань, Минхо дернулся, коротко выдохнул сквозь зубы. Его губы оторвались от груди Хана только на миг и он посмотрел прямо в его лицо: раскрасневшееся, с приоткрытыми губами, с влажными ресницами. — Дальше… — выдохнул Хан, и пальцы чуть сильнее сжали его член сквозь ткань джинсов. Он неуверенно начал поглаживать, мягко, но от этого прикосновения у Минхо перехватило всё внутри. Он чуть ухмыльнулся, не отрываясь взглядом, и опустил голову обратно к груди Хана. Его язык скользнул по одной соске горячо, медленно, так, что Хан коротко всхлипнул и выгнулся в его ладони. Минхо чуть прикусил нежную кожу, обвёл её языком и снова всосал в рот, чувствуя, как тело Хана отзывается мелкой дрожью. Руки Хана всё ещё гладили его член теперь чуть смелее, чуть увереннее, проводя пальцами по ширинке, нащупывая всё новые углы, добираясь до пуговицы. Минхо только хрипло выдохнул на его кожу, оставляя новый влажный засос чуть ниже ключицы. Он жадно скользил губами всё ниже, жёг своим дыханием каждую новую точку а Хан стонал всё глуше и чаще, теряя ритм своих поглаживаний, но не останавливаясь. В этом тесном, замкнутом пространстве слышно было всё: их тяжёлое дыхание, шорох ткани, влажные чмокающие звуки, когда Минхо облизывал свежий засос, и хриплый стон, срывающийся у Хана, когда пальцы Минхо скользили по его спине, сжимали его талию всё крепче. Каждая их деталь сейчас кричала: мой. И они оба это знали.