Обещание

Когда появилась Руми, Эбби понял: Джину заинтересовался. Ничего необычного, Джину и раньше тянуло к людям. Он пропадал на недели, всегда возвращался, хмурый и разочарованный. Его тянуло к теплу, к солнцу, к потерянным эмоциям, а не холодным маскам призрачного города. Эбби тоже носил маску. Он почти не ощущал себя живым. Лишь голод до человеческих душ — ненасытный и жадный — шевелился в недрах желудка, напоминая, что он еще не совсем пустой. Но был и другой голод, глубокий, тот, о котором даже он, бесстыдный демон, не смел говорить вслух. Было в этом что-то человеческое: глупый стыд под кожей и страх. Когда Джину сказал: "Я больше не хочу так. Пора заканчивать", Эбби не сразу понял, насколько всё плохо. Он подошёл сзади, едва касаясь, провёл рукой по спине, остановился на плече и слегка сжал. Жест утешения – смутное воспоминание о том, как кто-то делал так для него самого. Джину обернулся. Он был единственным, кто не утратил чувства. И его горящие глаза копались в остатках души Эбби, будто пытались выскрести из пепла последние угли. Когда Джину сказал: "Может быть, они правы", Эбби захотел сожрать всех этих "правых". Они ничего он них не знали. Она ничего не знала. Забитая, до банальности закомплексованная девица. Пять столетий назад Эбби продал душу. Три столетия назад нашёл Джину. Тогда жажда ещё не была сильна, а голос в голове не звучал громче собственных мыслей. И тёплое, яркое чувство захлестнуло мгновенно. Джину поддержал его. Они вцепились друг в друга, как в последнюю возможность спасения. Кажется, Эбби был счастлив, но сейчас он не помнил, каково это. Лишь смутный отголосок звучал на периферии, но никогда не прорывался в сознание. За то первое столетие вместе он так не нашёл в себе силы признаться Джину. Теперь было поздно: остались лишь опустошение и вечный голод. Быть таким — худший страх. И Эбби боялся вроде бы, делился этим страхом с Джину. И чем больше нитей чувств обрывались, тем отчаяннее он цеплялся за него. Кричал бессмыслицу и просил в бреду о том, чего сам не понимал. Обнять крепче. Искусать до крови. Чего он хотел добиться? Не вспомнить. Несмотря на полную потерю эмоций, распознать их Эбби еще мог. Он знал: Джину устал, он сомневался и пытался скрыть это. Но его план ведь работал – ещё немного, и они наполнитья душами, так почему. Так почему?.. Люди снимали кучу одинаковых фильмов. Эбби попробовал посмотреть парочку, заняв пустую комнату в здании лейбла, заключившего контракт с Saja Boys. Главные герои неизменно побеждали и оставались вместе. Значит, его ждёт то же самое? Вовсе нет. Эбби не учел: он вовсе не герой. В последнюю секунду, когда золотой ханмун накрыл город, Эбби зажмурил глаза. Он был ранен — значит, умрёт, просто исчезнет, когда путь отступления закроется навсегда. Но вдруг Эбби ощутил сильную хватку, рывок, и его потянуло прочь. Когда вихрь перемещения стих, ещё минуту Эбби держал глаза закрытыми. С тяжелым вздохом он поднял веки и наткнулся на лицо Джину, ясное, чистое, выражающее что-то неописумое. — Я думал ты... — собственный голос показался ему чужим, настолько хриплым надломленным тот был. — Я отдал лишь часть душевной силы. Мы живы и... свободны, — Джину до боли сжал руку. Искренняя улыбка окрасила его, словно снимая остатки тяжёлого бремени. — Она помогла тебе? Внутри вспыхнуло раздражение. — Ревнуешь? И Эбби с удивлением осознал – да. Не злость, не голод — ревность. Яркая, жгучая. Он узнал это чувство так же легко, как отличил бы цвет собственного ханбока. Он уставился на Джину, чья улыбка стала ещё шире. Так долго пробыв в анабиозе, Эбби почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он сглотнул. — Ах, ну хотя бы кубики все еще остались прежними, — невпопад проговорил он. Джину рассмеялся – и вдруг прижал его к себе. Эбби закрыл глаза, уткнулся носом в плечо и обмяк, совсем свалившись в объятья. Запах Джину внушал спокойствие и надежду, обволакивал, точно обещание: завтра больше не будет пустым.