Of Silk and Steel

726 год от основания Аркеи

Поздняя Зима

Фема Карка

Волосы путаются на подушке. Коротко обрезанные, высветленные до светлых, но уже отраставшие родными темными, пряди смешиваются с длинными, иссиня-черными локонами с нитями ранней седины. Бледное, синеватое в дымке утреннего тумана солнце скользит лучами по светлым шелковым простыням и расшитым подушкам, выхватывает сброшенные на пол в беспорядке черные, полупрозрачные шальвары и расшитый мелким разноцветным жемчугом лиф с широкими рукавами, цепляется за брошенные у изголовья постели ножны с тонким, острым кинжалом. Широкая, теплая ладонь — в тонких, чуть светлее кожи, шрамах от разбившегося прямо в руках изящного светильника из тонкого цветного стекла — осторожно оглаживает фарфоровую кожу бедра. Йоланта жмурится, тянется на простынях чуть по кошачьи, опираясь узкими ладонями и коленями на жесткий матрас, и косится на него насмешливым темным взглядом, цепляясь за расползающийся по левой стороне ребер ожог. — Удивительно, — задумчиво тянет она, перекатываясь на спину, и смеется, когда его рука ложится на ее полную грудь, оглаживая мягкую плоть, — Что тебя, господин советник, никуда не призвали с утра. — Госпожа милостива, — хриплым со сна, тихим голосом не соглашается Дамарий, и приподнимается на локте, оглядывая растянувшуюся на его постели девушку. Та улыбается, качая головой, так что светлые пряди разметываются по подушкам. — Госпожа нынче занята, — задумчиво кивает Йоланта и вновь заливается тихим смехом, глядя на лицо своего любовника, — Что? Или ты не видел как на нее смотрит цесаревич? Дамарий моргает, не сразу находя, что сказать, и чуть хмурится, нависает над ней, кладя теплые ладони ей на плечи, — Почему ты так решила? — О богиня, — заливается она хохотом уже в открытую, — Не удивительно, что никто при дворе не верит в то что у тебя есть любовница! Как можно было проглядеть это? — Да он смотрит так на каждую вторую знатную женщину в Аркее! Половина столицы у него в любовницах побывала, а вторая половина грезит об этом! Йоланта качает головой, осторожно заводя ему длинную черную прядь за ухо, и прижимается к его губам в коротком поцелуе. Поцелуй горчит выпитым прошлым вечером вином и гранатом. В распахнутое окно тонкой струйкой затекает утренняя белесая дымка, смешиваясь с дымом от еще тлеющих кубиков дорогих благовоний в драгоценной курильнице, и блики позднего зимнего солнца проскальзывают в разноцветный витраж, оставляя цветные зайчики на стенах отдельных светлым деревом. — Глупец, — выдыхает она, с мягкой улыбкой, — На случайную любовницу так не смотрят. Ты не заметил? Я почти уверена, что наша госпожа все еще не уступила ему. И смотрит он на нее как на равную, уж я то умею различать в мужских взглядах обычную похоть и интерес. Иначе бы не легла с тобой в постель. Он прикусывает рассеченную тонким шрамом губу и задумчиво хмыкает, осторожно растягиваясь на постели рядом с ней. Цепляет пальцами ее отрастающие светлые волосы и наматывает их на палец, вновь склоняясь над ее лицом. — Все то ты замечаешь, — тихо усмехается Дамарий, осторожно оставляя дорожку поцелуев на ее лице и опускаясь ниже, прежде чем уткнутся лицом в ее шею, и скользнуть руками под ее спину, прижимая ее ближе к себе в осторожном объятии. Йоланта забавно морщит чуть вздернутый нос, и кладет узкие ладони ему на лопатки, задумчиво обводя оставленные ночью алые следы, и хмыкает, — Хороша была бы наперсница для госпожи, если б не замечала. ***

720 год от основания царства Аркея

Поздняя Весна

Фема Дирия

Жасмин расползается по светлому мрамору дворцовых стен, и в них стынет тихий, почти не осязаемый страх. Ее поступь бесшумна и аккуратна, на лодыжках не слышен перезвон золотистых монет и цепочек, и в темных, винных в свете заката, глазах стынет липкий ужас. Йоланта останавливается лишь на мгновение, в своей задумчивости не замечая высокую, закутанную в темный плащ фигуру у куста белого, будто светящегося, олеандра. В затянутой темной кожей перчатки руке лежат три крупных цветка. — Они ядовиты, мой господин, — запоздало, почти испуганно выдыхает она, поднимая на него глаза, и глупо моргает, вдруг понимая, кому она это сказала. Дамарий лей-Кард, начальник дворцовой стражи князя, ослепительно красивый в алом свете заката, поворачивается к ней, складывая на груди руки, все еще держа белые цветы, и наклонят голову в сторону, вежливо, почти бесстрастно оглядывая ее. Йоланта улыбается уголками губ, осторожно, почти застенчиво, склоняет голову в вежливом поклоне, и прячет липкий, вспыхнувший ужасом, взгляд под ресницами. Прядь светлых — она высветлила их специально, едва услышав, что князь Аурин ненавидит этот цвет женских волос — падает ей на лоб завиваясь аккуратным локоном. Небольшие блестки цвета жженого сахара поблескивают на светлом шелке ее бюста и длинном подоле разрезанной на широкие ленты юбки, осторожно одергивая одну, прикрывая светлую, покрывшуюся мурашками, кожу. — Я, правда, не хотела вам помешать, — осторожно замечает она, скользя взглядом по шраму на губе и темным, собранным в высокий хвост волосам, и спотыкается о его светлый взгляд, отводя собственный, и неловко улыбается вновь, — Но эти кусты одни из самых ядовитых в этом саду, не знаю чем руководствовался Его Светлость. — Мысли Его Светлости лишь его, — замечает он низким, мягким голосом, отбрасывает цветы небрежным движением, делая шаг к ней, и смотрит на нее сверху вниз. Она мягко выдыхает, оглушенная собственным громко бьющимся сердцем, и поднимает на него взгляд, стараясь не показать укоренившегося в ней страха. Она знает, что красива. Она знает, что многие из советников и даже простых стражей сморят на нее липкими, отвратительным взглядами, пожирая ее полную грудь и широкие бедра полными похоти взглядами. Она знает, что при ее росте она не сможет отбиться, и прячется на женской половине дворца все то время, что может. Она не ожидала увидеть мужчину в ночь одного из весенних фестивалей в садах ближе к женской половине. — Вы меня боитесь, госпожа, — замечает он, и приподнимает уголок губ в усталой усмешке, не делая шага ближе. Она не успевает ответить, слышит приглушенные высокими кустами и мягкой короткой, чуть колющей босые узкие стопы, травой и моргает испуганно, панически оглядываясь на светлую дорожку, пытаясь понять есть ли у нее время. Два, нет, три мужских голоса, слишком ленивых для того чтобы быть слугами, но не слишком властных для того чтобы быть кем-то выше советников. Йоланта замирает от ужаса, и глупо, почти наивно смотрит на протянутую ей ладонь в небольших, едва видимых в свете заката маленьких шрамах. — Мой господин? — хрипло выдыхает она, почти бесшумно. Голоса становятся громче, и ее мысль заглушает слишком шумно бьющееся сердце. Он двигается раньше, чем она успевает среагировать и в следующую секунду его рука касается её талии, уверенно и осторожно. Он поворачивает ее спиной к тенистой арочной нише, в густую тень олеандра и удушливого запаха жасмина, пряча ее за своим телом. Богиня, она даже не поняла сначала насколько они различны в росте. — Не дыши, — тихо, в самую щёку. Его губы почти касаются её кожи, и даже голос не звучит угрожающе, простой просьбой на выдохе. Йоланта жмурится, замирает, цепляется длинными пальцами за ткань его темного кафтана, и не дышит. Его дыхание щекочет ее висок, заставляет прядку чуть подрагивать в такт, и пальцы чуть сильнее сжимают ее талию, прижимая ее ближе. Вторая рука неловко ложится на ее затылок, аккуратно путаясь в волосах, и она чуть слышно выдыхает, пряча лицо у его груди. Голоса становятся громче, почти оглушительными в удушливом мареве заката, и так же медленно неспешно исчезают. Йоланта запоздало слышит обрывки ленивого разговора, обсуждение прелестей какой-то танцовщицы и очередных представленных ко двору наложниц, и выдыхает. Ни слова о ее госпоже. Рука Дамария все еще покоится на ее талии, и она аккуратно поднимает голову, и наталкивается на его взгляд. В светлом янтаре вспыхивают зеленые искры, а зрачок чуть расширен из-за полутьмы, и Йоланта невольно любуется им, завороженная. — Ты в порядке? — хрипло спрашивает он, чуть отстраняясь, и она невольно подается за ним, привыкшая за короткую вспышку ужаса к его теплу и уверенности. Ее узкие ладони ложатся на отвороты его темного кафтана, и она поднимается на цыпочки, пряча глаза за темными ресницами, и едва слышно выдыхает: — Спасибо. Она касается его губ — осторожно, неловко, с порывистой искренностью совсем юной девушки. Его дыхание сбивается, пальцы чуть сильнее сжимают её талию, и он закрывает глаза, осторожно прижимая ее ближе. Он отвечает медленно, аккуратно, будто боясь спугнуть, и осторожно отходит на полшага, задерживая на ее губах взгляд. — Ты благодаришь так всех? — хрипло спрашивает он, бросая короткий, опасливый взгляд назад, на садовую дорожку, и она качает головой, пряча растерянность в улыбке. — Я, нет, мой господин, — мотает она головой, и светлые пряди выпадают из простой прически, пряча полные неловкости глаза, и хрипло выдыхает, — Я не такая. Он вновь поднимает край губ в улыбке, и качает головой, выдыхая, — Тогда вам несказанно повезло, госпожа. Не всякий мужчина примет такой ответ. Она сглаживает ленту своей юбки, и осторожно поднимает уголки губ в мягкой улыбке, — Тогда до встречи, мой господин. — До встречи, — кивает он ей в ответ. ***

727 год от основания Аркеи

Середина Весны

Фема Карка

Во внутреннем дворе, выложенным разноцветной мозаикой, почти бесшумно передвигаются тени садовников и их подмастерий, осторожно подрезая и поливая бесчисленные кустарники и цветы, распустившейся, как только исчезли самые темные из туч. Зима в восточных фемах никогда не была холодной, скорее влажной и мокрой, с тусклым из-за вечной завесы тумана солнцем, и Йоланта жмурится, сидя на широком подоконнике собственных покоев, когда шальной солнечный луч ложится прямо поперек ее лица, выхватывая золотистый бисер на светло-зеленом шелке и драгоценный изумруд в единственной серьге на правом ухе. — Ты будешь на сегодняшнем приеме? — Дамарий прислоняется к дверному проему, поставив на низкий столик бронзовый поднос с вином, хлебом и фруктами, и прикрывает глаза от усталости. — Только на неофициальной части, — кивает Йоланта, и спрыгивает на пол, тянется с перезвоном монет на лодыжках, и подходит ближе к нему. В широких разрезах шальвар виднеется мягкая фарфоровая кожа, — Госпожа была столь милостива, что позволила мне танцевать лишь для ближнего круга. — Ближний круг ныне это пятеро советников и госпожа, — усмехается Дамарий и ловит ее за талию, притягивая ближе. Она кладет ладони ему на грудь, осторожно распуская шнуровку нижней рубахи и цепляет лацканы кафтана, заставляя их соскользнуть с его плеч. — На то он и ближний, — смеется Йоланта, и целует его в шрам на губе, осторожно распуская его заплетенные в косицу темные волосы. Те растекаются по его плечам тьмой, ловя отсветы солнца, и те путаются в тонких нитях седины, — Хочешь, я покажу тебе танец? Дамарий качает головой, усмехается, и мягко ступает по светлом мрамору ее покоев, садясь на низкий, мягкий диван, и широко расставляет ноги, опираясь на колено локтем, — Хочу. Она смеется, качает головой, и отходит к окну, прикрывая его, так, что по мрамору растекаются цветные блики витражей, и вновь выходит в центр комнаты, едва слышно выдыхая. Дамарий откидывает на подушки, следя за ней краем глаза, и едва слышно сглатывает когда она поднимает руки, сплетая их, и прикрывая глаза, начиная танец на коротком выдохе. Йоланта стелется по мозаике не спеша, почти лениво. Её шаги мягкие, скользящие, и босые стопы едва касаются плитки, так что лишь короткий, дробный перезвон золотых монет на щиколотках нарушает тишину. Её бедра идут по дуге, сдвигаясь в сторону с размеренной грацией, и светло-зелёный шелк шальвар тянется за ними с шелестом, чуть прилипая к коже, обрисовывая линию ягодиц, распахивается на каждом развороте, будто цветок. Она изгибается, уходит вниз, почти касается мозаики руками, и замирает. Плоский живот заметно втягиваясь когда она на мгновение задерживает дыхание, и идет едва заметной волной, прежде чем она поднимается медленно, от пояса к плечам. Монетки на её ногах звенят, резкими переливами будто отчитывая секунды, и в ее глазах, вспыхивает почти болезненная решимость спрятанная за темными ресницами. Дамарий цепляется за это взглядом, глухо сглатывает и сжимает пальцами колено до белых костяшек. Не сбить, не помешать, только смотреть — три правила намертво вбитых в его голову. Она поворачивается, становится к нему спиной, сбрасывает с плеч накидку. Её спина гладкая, фарфоровая, на ней не видны шрамы от кнута, чуть дрожит от напряжения и по ложбинке позвоночника скатывает несколько капель пота. Волосы, заплетённые в несколько мягких прядей, сдвигаются, обнажая шею и линию лопаток. Она поднимает руки вверх, выгибается и по ее груди с тихим шелестом рассыпается бисер, и тихо звенит простая золотая цепочка на талии с такой же изумрудной подвеской как и ее серьга. Она делает последний шаг неторопливый, будто застенчивый и замирает перед ним. Близко. Так близко, что он ощущает запах — лотос и пряный мускус, и видит как дрожат от напряжения ее пальцы. — Иди сюда, — мягко ловит он ее пальцы, притягивает ближе, невесомо целуя ее в висок. Она опирается на его плечо и хрипло выдыхает, закрывая глаза и отпуская то напряжение, что скопилось за время танца. ***

723 год от основания царства Аркея

Середина Лета

Фема Дирия

Во дворце тихо. Тишина давит на уши, сковывает сердце и заставляет считать и слушать каждый шаг. Западные покои закрыты на три замка, и Йоланта знает что ее госпожа ждёт официального представителя из столицы. Она знает что ее госпожа боится, знает что три дня назад видела порезы на ее руках и белые от ужаса губы. Йоланта предпочитает не знать всего что совершила ее госпожа чтобы защитить себя. Она запахивается в темно-синий шелк плотнее, пропускает перед собой двух молоденьких служанок тоже одетых в темно-синие траурные платья, и вздрагивает, чувствуя на талии чью-то ладонь. Не ту ладонь к которой она привыкла. Она оборачивается, и в горле встает не изданный, почти сорванный от ужаса крик. Она избегала его почти пять лет, ходила тайными тропами, и наивно надеялась, что траур будет весомым поводом не пытаться напасть. Она замирает, словно выточенная из мрамора. Сердце колотится, в груди тесно, но тело привычно слушается — не подать виду. Не выдать страха. Не показать, что ей отвратительна каждая его черта. — Ты всё так же красива, — слышит она хриплый шепот у самого уха. — Даже в трауре. Особенно в трауре. Пальцы на её талии сдвигаются чуть ниже, и крик почти срывается с полураскрытых, побелевших от ужаса губ. — Руку. Убрал. Шаги обитых сталью сапог звучат слишком громко в гулкой тишине тесного коридора, и голос Дамария режет воздух, отскакивает от стен и пугает его, настолько, что рука исчезает с ее талии быстро, слишком быстро чтобы она поверила в то что это страх, а не шок. — Или я тебе её сломаю. И буду готов объяснять госпоже почему я посмел настолько грубо нарушить траур. И я уверен, что она поймёт. Йоланта не двигается. Только глухо сглатывает, и, кажется, даже воздух царапает горло. Её пальцы чуть дрожат, но она держит подбородок высоко. Не сейчас. Не при нём. Мужчина пятится, будто забыл, как дышать. И это хорошо. Потому что Дамарий стоит слишком близко, и меч на его боку кажется продолжением руки. — Хочешь, я его убью? — равнодушно спрашивает Дамарий, когда шаги мужчины стихают в конце коридора, и осторожно кладет свою ладонь ей на талию. Йоланта рвано выдыхает, и прижимается ближе, стискивая темно-синий кафтан пальцами, утыкается ему в грудь и тихо, слышно, нервно и натянуто смеется. — Прости, — выдыхает он, прижимая с коротким поцелуем к ее пальцам и переплетает их, — Я чуть не опоздал. — Пришел же, — хрипло качает головой Йоланта, другой рукой проверяя, не потекла ли темная подводка для глаз, и моргает глядя на него. — Я провожу тебя до ее покоев, — отвечает он на немой вопрос, аккуратно подстраивая шаг под ее скорость, — Во дворце не спокойно. Впрочем, как и в феме. Хотя Карка верна госпоже и выслала ей несколько сотен, этого не достаточно, чтобы контролировать всех. — Думаешь, у нее получится? — Знаю, — коротко выдыхает Дамарий, — Она слишком упряма, и знает чего хочет. Не удивлюсь, — вдруг хмыкает он, — Если наша госпожа наперед просчитала реакцию столицы. ***

727 год от основания Аркеи

Раннее Лето

Фема Карка

На постели в беспорядке лежат расшитые бисером подушки. Простынь и одеяла сбились, почти соскальзывая на теплый мраморный пол, и Дамарий цепляет одно из них, набрасывая его на подрагивающие плечи Йоланты. — Я говорил с госпожой, — задумчиво замечает он, оглаживая ее бедро сухой ладонью и улыбается краем губ. — О чем? — она растягивается на нем играясь с черной прядью выскользнувшей из стянутых в пучок золотой спицей из ее запасов волос, и поднимает на него винный в закатном свете взгляд, любуясь им. — О браке, — роняет он, и улыбается на ее удивление. — И что она сказала? — Сказала, что готова была его благословить еще три года назад, как только сняла траур. Йоланта молчит, а потом тихо, едва слышно хохочет, прижимаясь к его шее в коротком поцелуе, и садится на его бедрах, опираясь узкими ладонями на его грудь. — О богиня, — фыркает она, — И ты молчал? — Я считал, что тогда было не время, — хрипло признается он, и притягивает ее ближе для короткого поцелуя, — А потом ты как-то не особо горела желанием брака. И я решил продолжать. Йоланта качает головой и смеется громче, чуть елозя на его теле, и вытаскивает из его пучка спицу, заставляя волосы растечься чернилами по подушкам, — Тогда давай прибавим причин для этой свадьбы, — лукаво улыбается она. Дамарий качает головой, легко поворачиваясь так, что он нависает над ней, и смотрит на нее насмешливо, — Да, госпожа? Вы настолько уверены? — Уверена, — выдыхает она, и тянется к нему за поцелуем.