That's How Gravity Works

Джонни, в общем-то, шибко на удачу не рассчитывал: если кинула один раз, значит, кинет и в другой. Практика только угрюмо доказывает, что пока Джонни Джостар находится под властью закона гравитации, удача будет по-прежнему плевать на него с той же высоты, что и звезды над прерией. Отец говорил, что удачи как таковой нет, а на ее месте с еще более древних времен восседает другая категория, ровно такая же непонятная: судьба. Это слово всегда казалось даже на слух нарочито сакральным, будто отлитое из бронзы, что звенит под ударом молота, но не гнется. Она не торгуется, не слушает молитв, глуха к воле и слепа к отчаянию. Если говорить народным языком: судьба — это про испытания. Человек только тогда движется с исходной точки, когда судьба решает его испытать — не наказать, только проверить, чего стоит твоя выдержка. Но если судьба изначально вытекает из мифологического, ей не может быть места в земном. Земное, как водится, относится к мифологическому ровно так же, как и Бог-творец — к человеку: как будто бы на расстоянии вытянутой руки, но между ними — бездна, что глубже каньонов и шире небес. Природа не встречает мифы — лишь провожает, как старый прах в забвение, сметая их воем бури, для которой нет ни четкого имени, ни цели. Молния иной раз сечет только так: вообще не разбирает, у кого и сколько грехов на счету, а чья душа, напротив, чиста настолько, что и золота со всего света будет мало, чтобы перевесить ее собственный свет. Джонни чувствовал эту правду в каждом порыве ветра, что хлестал по щекам, словно напоминая: ты, он, любой-другой — всего-то часть этой земли, ее гость, но никогда не господин. Но если мифологическое действительно умудряется вить нити из земного, покоряя его, то Джонни хочет попросить его об одном: чтобы каждая пройденная им с Джайро миля не ощущалась как последняя. Но с какой силой он ни просил, судьба с природой на пару уже успели заключить альянс за спиной Джонни: это было вовсе не его решение залихорадить на полпути. Он упрямо цеплялся за поводья, но руки дрожали, потели, скользили, едва слушались, и дорога перед глазами плыла, словно утопала в зное. В какой-то момент Джонни даже возблагодарил неведомые силы за то, что они на этот раз уберегли его от ответственности быть ведущим: разумом Джонни понимает, что в таком состоянии прочтение карты было бы затруднительным, а уж кого-то вести — так об этом и речи нет. Слоу Дэнсер, видать, почувствовала, что ее наездник на грани, оттого и копыта ее ступали тише, замедляя шаг. Джайро, державшийся на Валькирии чуть увереннее, чем Джонни на своей кобыле, резко оторвался от карты-путеводителя, словно вдруг ставшей ему поперек горла, и вскинул голову: — Хреново выглядишь, — и произнес он это таким тоном, каким обычно вслух зачитывают прогноз погоды или сводку новостей в свежей газете — максимально буднично, сухо, просто как факт. — Мы не сможем продолжить путь, если придется тащить труп одного из нас до самого финиша. Я голосую за привал. Джайро — почти святой, наверное, или пытается им быть: в том месте, где изначально должно было стоять склоняемое «ты», то есть, Джонни, он располагает снисходительное «мы», и Джонни как будто бы даже верит в его готовность пойти на добродетель, но в действительности дела обстоят несколько иначе: — Да ты на все готов, лишь бы только отпедалить от карты, — Джонни, может, и хреново, но он все еще при уме и при памяти. — Солнце не будет садиться еще часов шесть. Мы впереди, у нас есть преимущество, но за нами хвост, и если устроим привал сейчас, мы рискнем его потерять. — Мы его так и так потеряем, — махнул рукой Джайро, — особенно если кое-кто слишком умный сейчас свалится и свернет себе шею. Джайро притормозил Валькирию, и та, повинуясь, звонко фыркнула, разогнав пыль под копытами в разные стороны. Он не забыл поблагодарить свою послушную спутницу: едва слез, Джайро потрепал ее по морде и пригладил спутавшуюся гриву. Замеревшая на месте Слоу Дэнсер тоже ясно дала понять, обозначив для Джонни вполне понятную позицию: на сегодня все. — Хорошая девочка, — Джайро приласкал белоснежную кобылку, почесав ее за ухом, отчего Слоу Дэнсер тихо заржала, будто соглашаясь с похвалой, и слегка толкнула его мордой в плечо, требуя еще ласки. — Это Джонни плохой, а ты вон какая хорошая. Устала, да? Джонни демонстративно кашлянул себе в кулак — как оказалось потом, кашель вышел вовсе не театральный, а хриплый, надсадный, будто легкие решили вывернуться наизнанку. Но перед Джайро можно и повыступать, пока тот не смотрит конкретно на Джонни: — Я, вообще-то, все еще здесь, — как бы между делом напомнил Джонни, хотя голос его прозвучал так, будто бы его за ноги протащили через кактусовое поле. Джонни готов отдать свою голову на отсечение: в том, что он все еще каким-то образом остается в себе, не были замешаны ни чудо, ни удача — только упрямство, въевшееся в кости глубже, чем лихорадка, будь она неладна. Упрямство лучше и надежнее всех маскирует слабости, особенно — человеческие. — Это хорошо, — задумчиво буркнул Джайро, и его голос стал тяжелее. Как раз по сменившему окрас голосу Джонни наконец и определил, что Джайро уже все решил — за себя и за самого Джонни в том числе. Призрак демократии в этом их импровизированном голосовании рассыпался тут же. Джонни, правда, пока не понял: то ли Джайро просто смекнул, что с больным напарником далеко не уедешь, и привал вытек скорее из прагматики, то ли в этом действительно было что-то вроде божьего жеста — протянуть руку милосердия тому, кто в ней нуждается острее всего. И хотя последнее даже на слух показалось трогательным, Джонни не спешил ему доверять. У первого же были все объективные причины для своего существования, а значит, и для доверия — тоже. Джонни пока что не открыт для абстракций, поэтому сдается: — Привал так привал. Джайро молча помог Джонни слезть с лошади, и Джонни теперь каждый раз мысленно благодарит его за то, что Джайро ни разу за все время их нахождения в обществе друг друга не полез к нему в душу с нежелательными вопросами: ни слова о том, как он дошел до такой жизни, ни намека на лишнее любопытство. Только дело и ничего больше.  — Жар у тебя, — как-то отстраненно констатировал Джайро, бережно, как будто Джонни состоял сплошь из хрусталя, укладывая его спиной на старое одеяло, небрежно, торопливо расстеленное на пыльной земле. — При лихорадке важно поддерживать определенный уровень жидкости в организме. Ну, знаешь, во избежание обезвоживания. — И что ты предлагаешь? — Джонни, на самом деле, знает, как Джайро собирается исходить из этой ситуации, а потому не хочет, чтобы тот начал расходовать на него их и так не многочисленные припасы, восполнять которые становится только труднее.  До какого-нибудь толкового городка-деревушки им еще скачи и скачи, а если взять в расчет то, что они были вынуждены прерваться раньше нужного, пополнения этих ресурсов можно ожидать разве что завтра — и это при самом позитивном, желаемом раскладе. Все-таки Джонни остается реалистичным: у них с Джайро нет столько времени, чтобы в самый разгар гонки свободно странствовать по пустыням. Он готов к завтрашнему дню, к продолжению их пути в самый рассвет, но все сейчас находится в прямой зависимости от того, насколько лихорадка вообще серьезна в своих намерениях подорвать его дух. В противном случае им с Джайро придется прямо здесь и расстаться, и их уговор утратит если не в своей значимости, то в силе точно.  Возможно, эта ночь будет последней, которую они проведут бок о бок, и наутро Джонни не отпустит Джайро одного в дорогу с опустевшей сумкой, и вовсе не потому, что сомневается в его навыках выживания, а они у него к тому же едва не безупречны. Просто совесть даст о себе знать еще раньше. Причем уже дает — скребет где-то у самой корки, пока только просто предупреждая, обозначая свое присутствие. Мутные, но все еще различимые фигуры лошадей маячат у Джонни перед глазами, и он, так и не выручив с Джайро никакой реакции в первый раз, пытается завладеть его вниманием во второй — теперь настойчиво, с нажимом: — У нас каждая капля на счету, Джайро, давай как-нибудь по уму. Нашим лошадям тоже нужна вода. Джайро же, не оборачиваясь на хриплый голос Джонни, тем временем все еще копался в своей уже изрядно отощавшей суме. Его пальцы наконец нащупали там флягу с водой, и он вытащил ее оттуда с легким торжеством, откупоривая ее со звонким щелчком. Джонни расценил этот щелчок как точку в их споре, который еще даже не начался.  Пыль, поднятая ветром, оседала на его шляпе, но сам Джайро, по-прежнему обращенный спиной к протестующему Джонни, смочил водой кусок выцветшей ткани, аккуратно отжав излишки, чтобы ни капли не пропало зря. Его движения были размеренными, пугающе механическими — и все это по итогу входило в ритуал заботы, о которой Джонни и просить не думал.  Он просто лежит, и Джонни в самом деле ничего больше не остается, кроме как смотреть на эту спину: сквозь пелену перед глазами все же подмечать, что спина эта ссутулилась от собравшейся за время их пути усталости, будто бы мили в действительности одна за другой прибавляли к плечам Джайро незримый груз. Джонни щурился, пытаясь уловить в линиях этой спины ответ на вопрос, который он еще сам толком не сформулировал. Джайро оказался рядом с Джонни, но частоты в его голосе оказались по какой-то причине едва уловимыми: — Сейчас только не дергайся. И, по-видимому, приняв накатившую слабость Джонни за его же покорность, осторожно прижал прохладную, сырую ткань к его пылающему лбу. Вода, которая медленно стекала вниз по виску, показалась едва ли не святотатством в этой сухой пустыне.  Джонни стиснул зубы, борясь с желанием оттолкнуть руку Джайро — не из гордости, а из какого-то упрямого чувства, что каждая капля, которую Джайро на него сейчас тратит, была их маленькой победой, наградой за пройденное ими расстояние. Джайро, избалованный своим происхождением и привыкший к тому, что все в конечном итоге складывается в его пользу, разменивал их маленький триумф на не очень разумный по весу крах.  Джайро в этом во всем наверняка видит лишь крайнюю необходимось, но не жертву. Вот почему спор изжил себя еще на своих ранних стадиях: Джонни дальше мог и хрипеть, и протестовать, но Джайро уже просто все решил. За ним была последняя воля. — У тебя получится сесть? — осторожно поинтересовался он у Джонни, оставляя тот же тон-мираж, но тот даже с тканью на лбу ощущал себя так, словно его вялили наживую, и чем дальше летели секунды, тем невыносимее становился жар. И когда способность Джонни облекать мысли в речевую форму оставила его, он просто покачал головой, и ткань со лба начала сползать ему на лицо, застилая глаза, которые и без того уже теряли фокус.  Мир перед ним плыл, как мираж над раскаленной землей, и фигура Джайро, все еще сидящего рядом, казалась то ли реальной, то ли частью этого зыбкого марева. — А ты попробуй, — Джонни даже сквозь ускользающий от него разум все равно сумел уловить: этот вызов-испытание был придуман не Джайро, хотя собственный же слух силился убедить его именно в этом. Все это было сродни безумию, из него же и пустившее свои корни: они с Джайро, как бы заводя за скобки их лошадей, со стопроцентной вероятностью были единственным свидетельством живого по крайней мере на этой части пустыни, но перед практически утратившими фокус глазами навязчиво бегали-прыгали-плясали, чуть не пели, тени, которых быть не могло и не должно — но они все равно были, две-единственные первопричины его смятения.  Эти тени, то ли порождения лихорадки, то ли отголоски чего-то древнего, что пустыня ему одному нашептывала посреди своего безмолвия, дразнили Джонни, ускользая, как песок сквозь пальцы, и если бы не холодящая ткань на лбу, которая пробивала брешь в этом мареве, Джонни не смог бы удержаться даже на грани яви. — Пей, — Джайро не просто так одной рукой вцепился ему в плечо, а тот давно уже, как между делом оказалось, находился в сидячем положении — теперь если и выдергивать Джонни из-под ватных объятий бреда, то не без грубой силы; другой Джайро придерживал флягу у губ Джонни, и ее горлышко едва встречалось с его губами. — Блин, Джонни, — Джайро не потерял бдительности и все-таки позаботился о том, чтобы эта встреча состоялась. — Вот так. И в этом не было абсолютно ничего от человека, который сохнет и сыпется от жажды.

⍟

Мир заиграл привычными красками уже ночью. Когда Джонни открыл глаза, он в слабой тревоге, которая образовала себя на уровне инстинктивном, закрыл их снова — и только для того, чтобы распахнуть их заново и обработать бескрайнее звездное небо внезапно прорезавшимся зрением чуть более острым, чем обычно.  Вместе с ним следом пробудилась и его память, которая, с разумом единая, поспешила его успокоить: Джонни сейчас в пустыне, лежит на пыльном одеяле — проверка реального раз и два; Джайро тоже видно, притершегося как можно ближе к костру, как к единственному контролируемому источнику тепла и света — это было три; и еще лихорадка так себя обычно не проявляет — это было внезапным четвертым. Жар, что недавно накаливал ему кости, отступил, но если у Джонни действительно есть лихорадка, то, надо полагать, это ненадолго — он поднимется вновь просто потому, что при лихорадке такое естественно: нарастать, сжимать, держать  — и разжимать, наконец отпускать. Тем более если вирус уже засел в организме, то ты сам по себе мало на что повлияешь, и как об этом говорят просветленные: хоть дерьмо жри. Зараза в конечном счете рассосется сама собой, как и в предыдущие разы своего вторжения в жизнь Джонни, а до той неопределенной поры он все-таки решил, что с рассветом сядет на Слоу Дэнсер и поскачет вслед за Джайро.  Джонни почему-то был твердо уверен в том, что Джайро так и сделает: с первыми лучами продолжит движение по их дистанции. У него просто нет никаких причин не делать этого. Если он и думал сегодня, что эта ночь — последняя для них двоих, то это, скорее, отчаяние думало вместо Джонни, чем Джонни — за себя. — Джонни, — скучающее, тягучее «Джон-ни», с особым вниманием к последней «и» рассекло треск костра, который действовал на слух Джонни и на него самого почти гипнотически, — а ты помнишь, когда впервые взял в руки пушку? Настоящую, я имею в виду. Еще вот только просто смотришь на нее, а твой старик уже раз — и шлепнет тебя по руке. Джайро, которому выдалось, или, скорее, не посчастливилось уже вторую ночь подряд заступать в должности караульного, действительно было скучно.  Джонни подполз к нему, и его обдало жарким: слава Богу, из жаркого пока что был только костер, и Джонни бы предпочел, чтобы оно так продолжалось и дальше. Он сочувственно просипел Джайро как бы в поддержку диалога, который, верно, убьет им ночь: — Да, — пока что ответом сложнее этого Джонни не запасся. — Помню, — два слова все же всяко лучше одного, потому что вместе они образуют самостоятельную речевую формацию. Джонни не до конца проснулся, да и слабость в его костях никуда не делась. Не одно, так другое; словом-двумя — не заскучаешь, а за болезнью и вовсе не заржавеет чем-то досадить, пока ночь стоит и обостряет всевозможные сенсо́рные каналы. — И я помню, — Джайро откинул голову назад, потянулся, не отрывая взгляда от костра, как будто бы пламя могло ему подсказать, как дальше выстроить слова.  Он зевнул, рукой рот не прикрыв. Это для нежных. — Я помню, — Джайро кашляет, как будто бы, прежде чем действительно сказать что-то весомое, разминает, готовит себя: так же, как и актер театра оценивает себя и свою игру, стоя перед зеркалом, буквально за считанные минуты перед своим выходом, — я помню, как-то еще по детству отец вытащил меня на задний двор, стоило мне вымахать достаточно, чтобы можно было удержать револьвер без риска отбить себе пальцы. Мне было или семь, или восемь — честно, не вспомню, но это и не нужно. Отец расставил передо мной банки — жестянки, такие уже, знаешь, с ржавчиной. Ничего прямо мне не говорит, просто ставит перед фактом: вот тебе пушка, вот тебе цели. Стоит и смотрит у меня за спиной, скрестив руки — такой вот он у меня чурбан, был и все еще такой же, даже хуже. Джайро затихает: то ли это он так объявляет себе антракт, не успев толком и сцены разыграть, то ли оценивает, насколько вообще необходимо идти дальше. Джонни на него смотрит снизу вверх, сипло подталкивает — он знает, что Джайро напрашивается на этот стимул, поэтому именно его Джонни и дает: — Знакомо, — прежде чем Джайро нащупает нить своего повествования, Джонни добавляет веса: — Мой тоже такой. Чурбан. Джайро, который до этого смотрел на костер, как тот шкварчит, трещит и вздымается, удостоил Джонни своим взглядом, сверкнув ему золотыми гриллзами, которые Джонни, почему-то, видит теперь сильно реже, чем в их первую встречу и первые несколько дней совместных странствований — может, просто дорожная суета на нем так сказывается, раз не оставляет места для отдельных деталей картины, вместо этого требуя от Джонни смотреть на нее на полную. — Для справки: отец меня не учил — скорее, ждал, когда я сам озарюсь, — Джайро жестикулировал, потыкав себя пальцем в ту область, где приблизительно находилось теменное, свободно интерпретируя новомодное декартовское «cogito, ergo sum*», и Джонни с охотой, с жаром ему закивал — а дальше-то что? — Так вот, первый выстрел — и сразу в небо. Отец сзади сказал первое и последнее, как будто с него эти слова трясла вся неаполитанская кавалерия: небо — это не цель. О том, что вместе с этой пулей чуть было не вспарила и моя душа, я даже говорить не буду. Представь: ты — просто пацан, ты едва только палец из носа успел вытащить, как тебе тут же в руки дают пушку и ожидают, что ты каким-то чудом догадаешься, как с ней нужно обращаться. Но когда после отца по линии наследования ты идешь следующим, то все, вроде как, становится на свои места, так? Джонни смотрел на Джайро, и в голосе того, где-то между напускной бравадой и беспечностью, как будто бы что-то треснуло. Джонни не ассоциирует Джайро со слабостью, но в этом тоне проскользнуло что-то такое, чего Джонни либо раньше не замечал, либо никогда до этого раза не слышал; будто бы в Джайро занозой застряло что-то такое, о чем он если не говорит — так дает этому как бы невзначай просочиться, авось, никто не заметит.  Джонни привык наблюдать, примечать, но конкретно то, что он почти что поймал Джайро на горячем, он нигде у себя высекать принципиально не будет. Вот почему люди сформулировали такт — просто поняли, что всему есть мера, и дали этому чувству свое имя. Ими же была смоделирована еще одна полезная для выживания в социуме вещь — эмпатия. — Ну, знаешь, — Джонни кашлянул, стараясь, чтобы голос не сорвался на хрип, и выдал с кривой ухмылкой, — твой, пусть и опоздал, но хотя бы предупредил, что не нужно было целиться в небо, ты так или иначе приобрел это знание, уже появилось вот это «нельзя». А вот мой бы даже разговаривать не стал. Отцы — они, в общем, не рассусоливают. Или это просто я таких еще не встречал, — понял Джонни, конечно, концепцию эмпатии по-своему, не без «а вот у меня...». — Какие еще твои годы, Джонни, — Джайро невесело хохотнул, — всяких мудаков на свете хватает. Я бы вообще на твоем-то месте не спешил с ними встретиться. Не ты их найдешь — так они тебя. Так работает гравитация. Джонни лежал щекой на смятом, но теплом одеяле Джайро, едва не касаясь его ребер своей головой, ткнул попавшейся под руку веткой в мирно бегающего черного жучка, и с его последним издыханием над Джонни пронеслось эхо джайровых слов: так работает гравитация. — Джонни, — мягкое, тихое, зачем-то тянущееся «и-и» на конце больше не раздражало — успокаивало.  Сухая ветка треснула, и Джонни тут же потерял к ней всякий интерес. — М? — Куда ты в первый раз попал, когда стрелял? Джонни молчал, глядя на огонь. Пламя трещало, уже слабло, неплохо было бы поддать, иначе они с Джайро продрогнут под этим звездным куполом. И если голову Джонни будет морочить хотя бы лихорадка — лучше без нее, на самом деле, но она хотя бы жарит, — то у Джайро дополнительных источников тепла не было. Он чувствует, что лихорадка где-то рядом, играется с его разумом, и пока ее когти его не объяли, Джонни готовится к ответу, а в том числе и потому, что ночь — тоже хороший слушатель, будучи открытой для любой исповеди. — Мой отец... — начал он, и голос его, хриплый, но уже не такой надломленный, каким он был еще днем, повис в воздухе. — Это было неожиданно, знаешь. Мне было восемь, я вовсю занимался лошадьми, остальное — наследничество, семейное дело — было на брате. Поэтому и неожиданно: к винтовке было бы разумно приноровить сначала Николаса, но каково было мое удивление, когда я узнал, что Николас в жизни не стрелял, хотя отец брал как раз его с собой на охоту, не меня. Он просто заставил меня оторваться от моей тогда любимой кобылы на ферме, Страсть* ее звали, и всунул мне в руки винтовку со словами: «ради всего святого, только не урони». Без объяснений, без «держи так, целься эдак». Просто «не урони». Я и не уронил. Но когда я выстрелил первый раз — чуть плечо себе не вывихнул. Он даже не посмотрел, попал я или нет. Сказал только: «если так боишься отдачи, не бери в руки оружие». И ушел. Я тогда весь день стрелял по мишеням, которые сам нарисовал на сарае. Не для него — для себя. Чтобы доказать, что могу. Джонни в блаженстве прикрыл глаза, когда где-то на конце своих слов ощутил, как чужие пальцы, горяче-холодные — это еще попробуй разбери, проходятся вдоль его волос, расчесывают, будто пытаясь распутать не только спутанные пряди, но и мысли, что клубились в голове Джонни. Он не сразу понял, что это Джайро, почти незаметно, но с какой-то непривычной осторожностью коснулся его волос, словно проверяя, насколько тот был еще здесь, а не в плену лихорадки или воспоминаний. — Чурбан, — на выдохе произнес Джайро, — твой отец. Джонни улиткой скользнул ближе к Джайро, к его теплу, устроив свою голову на его коленях, не дожидаясь его согласия и вместо этого давая свое: — Еще какой чурбан. — Тебе, кстати, без нее хорошо, без шапки твоей, — Джайро проговорил чуть энергичнее, и в его голосе слышалось, как он изо всех сил сопротивляется сну, который так и хочет поскорее прибрать его к своим рукам. — Ты без нее симпатичный. Джонни чуть дрожит телом, ему недолго осталось, скоро растечется; но они с Джайро просто разговаривают, и им надо убить время до рассвета, поэтому Джонни лепечет сквозь марево и вату: — Ты помнишь, какой была твоя первая женщина? Пальцы в волосах замерли. — Не девственницей, — Джонни сейчас не видит, как Джайро в раздумьях кусает себя за нижнюю губу, — нет, определенно — не девственницей. Джайро кашлянул, будто пытаясь скрыть неловкость, но в его голосе все равно проступила тень смешливого замешательства. Пальцы, замершие было в волосах Джонни, снова пришли в движение, лениво перебирая пряди, словно это помогало Джайро собраться с мыслями. — Ну, если честно, — Джайро хмыкнул, и в этом звуке было больше театральности, чем искренности, как будто он нарочно тянул время, чтобы решить, как далеко он готов зайти в этой исповеди, — то первую я вспоминаю с трудом, больше фрагментами какими-то, но для тебя сделаю исключение. Джонни ему мягко хмыкнул: продолжай. — Значит, Мария — это было имя у нее такое, хотя просится еще и Марина — тоже как вариант; оставим Марию-Марину и ее имя в покое. Мне было шестнадцать, она была старше — не назову сейчас, но разницу ты сейчас сам поймешь. Signora Мария-Марина была при муже и даже при ребенке, заведовала одной из таверн, которых к тому времени в Риме — а я с домашними тогда был именно в Риме — понаплодили столько, что потом никто и знать не знал, что с этими харчевнями-то делать. Я пришел в первый, пришел во второй, а дальше — хоть убей, не вспомню ничего кроме того, как ее мужик гнался за мной вниз по лестнице, с голым задом и со всем остальным наружу, и ты сам можешь понять, на чем он меня успел подловить.  Я сейчас не вспомню ни голоса этой мамашки, ни ее тела — просто знаю, что она первая. — Этот мужик теперь ходит в церковь и ставит свечку за твой упокой, — и Джонни засмеялся, сам себе на уме. Джайро если и подхватил в этом, то больше для вежливости: — Так это женушка не хранила ему верность, — наматывает прядь Джонни на пальце, чуть тянет ее, и Джонни от неожиданности шипит, — я же этому козлу никаких клятв в вечной любви вообще не давал. — Не давал, — у Джонни зазудился нос, и он потерся им о колено Джайро. — А моя первая была дочкой одного из конюхов. Забавно: мы так много времени провели вместе, в конюшне и за седлами, но имени я ее так и не запомнил: что-то такое, что точно начиналось на «Х», но что-то, что заканчивалось то ли на «Г», то ли на «Д» — в общем, тяжело. Она с отцом собралась уезжать куда-то там на север Европы, вроде — в Норвегию, с концами, и накануне я взял ее — прям на сене, пока родня и ее, и моя гуляли у нас дома. А через месяц отец мне зачитывает письмо, в котором говорилось, что теперь уже миссис Х. вышла замуж.  — Романтика, — Джайро звучно погонял-покатал слюну с одной щеки на другую, со смаком сплюнув куда-то вдаль. — Больше не писала тебе ничего? — Не знаю, — честно признался Джонни, задумавшись: а писала ли, в самом деле? — Если и писала, я был занят более важными вещами.  — Это еще какими? Джонни сменил свое положение, и теперь его глаза уперлись в горящие любопытством глаза Джайро.  Для него Джонни припас ухмылку: — К тому моменту я уже был жокеем, на которого ставили и радовались, когда их ставка играла. На меня смотрели и прям в глаза говорили: «я хочу вылизать твои сапоги, счастливчик ДжоДжо», — Джонни приподнялся, хотя до этого думал, что лихорадка не даст ему своевольничать, выдохнул Джайро в ухо — так уж получилось: — И не только сапоги, бывало. И зачастую это были не сапоги. Джайро хватает его за подбородок, разворачивает к себе, чтобы они сравнялись: глаза впились в глаза, губы — на опасном друг от друга расстоянии. Устроил свою широкую ладонь на бедре Джонни, чуть сжав — специально там, где он от этой ладони ничего не почувствует: — А скажи мне, счастливчик ДжоДжо, умеют ли американцы любить? Джайро своими губами бросает Джонни вызов, и Джонни его принимает: — У нас пока есть еще время, чтобы это узнать, Джайро. Гонка в самом разгаре. И соединившимся в ночи губам свидетелями не стали ни удача, ни судьба, ни даже природа. Только гравитация, которая сработала.