White moon, Black heart

      — Где мы?       — Ойстейн, заткнись.       Болота выглядели настолько незнакомыми, что, казалось, они оба уже сотню лет как обошли здесь каждую кочку и корягу. И, стоило было только чуть внимательнее всмотреться в трясину, как та начинала рябить и ныряла в собственное мутное отражение, будто выворачиваясь наизнанку. Судя по тому, насколько сложно было сделать вывод, куда смотрел Дэд, Ойстейн не исключал варианта, что они уже давно были в разных измерениях. Пелле, с высоты гнилого пенька бегая взглядом везде, куда только можно было взглянуть в клетке из бурелома и засохшего рогоза, был недоволен, как в этот пейзаж вписывается Евронимус.       — Вообще-то, именно из-за тебя мы здесь.       — Так я делегирую полномочия, — Пелле чуть не упал, зачем-то пытаясь открутить кору, на которой держалась поваленная осина, — ты же у нас главный. И ты придумал спуститься вниз!       Ойстейн зыркнул на Дэда. Тот на мгновение мелькнул скучающим выражением на лице и продолжил тянуть.       — Его тут не было.       — Не было. А что, нам теперь ждать, пока оно обратно исчезнет? И что теперь делать?       — Снимать штаны и бегать.       Болота за лесом и правда никогда не было.       Пелле с очень злым лицом звякнул ремнём, грозясь, будто правда собрался раздеваться.       — Ты совсем дебил? — вздохнул Ойстейн, — Ищи лучше давай, — он махнул рукой, приседая на корточки. Под слежавшимися с прошлой осени листьями что-то блестело.

***

      — …Хуйня! — Пелле швырнул недопитую банку пива об шершавый рубероид, — Кто вообще будет пить эту девчачью дрянь?       — Морфлот у нас для девочек? — Евронимус проводил взглядом синюю жестянку с картинкой кораблика, а сам отхлебнул из фляги с непонятным содержимым. Дэду, чтоб не просился попробовать, сказал, что это рецепт от Эдгара Фёрзе, но на деле там был просто Егермейстер с колой.       — Оно «лёгкое»!       — Ты тоже не тяжёлый, с полрюмки валяешься.       Пелле даже ничего сообразить не успел, как оказался у Евронимуса на плече. Пока Дэд раздумывал, кусать ли его за задницу, на небе громыхнуло так, что крыша задрожала и Ойстейн вместе с ним свалился на бок.       Маленькая бетонная коробка с подранной крышей, вкопанная в высокий холм. Это место было настолько странным и существование его было настолько необъяснимым и неоправданным, что оно идеально подходило для тёмных посиделок на случаи, когда родной сарай уже в печёнках сидел. А когда эти самые печёнки надоедало пропивать, начиналось самое интересное.       — Я умею пить! Просто не дерьмо. Знаешь, что? У нас будет своё пиво. Во славу Сатане! И с добавлением кошачьей крови.       Ойстейн коварно улыбнулся. Пелле — взял из рюкзака ещё две банки и принялся густо намалёвывать этикетки припасённым на такие случаи чёрным маркером. Когда в ход пошёл второй, голубой, Евронимус подошёл посмотреть.       — Вот. Двойное тёмное пиво… Не в том смысле, что тёмное, а в смысле ты понял… — на банке была нарисована расколотая луна и анатомическое перевёрнутое сердце, висевшие над условным горизонтом. Сверху была подпись «Белая Луна», а снизу — «Чёрное Сердце», — Они должны быть строго по две, я сейчас вторую так же сделаю. Но рисунок одинаковый.       — А почему одинаковый?       — Да подожди ты… В этом смысл! Без одного другое не понятно. Но на самом деле они попарно не одинаковые, ты не узнаешь, пока не попробуешь. И только, кто истинно верен Тьме, поймут, какая где.       — «Белая луна»… — Евронимус взял банку и задумчиво взглянул на рисунок.       — И… — Пелле с восторгом наблюдал, как приятель крутит в руках его творение, — «Чёрное сердце».       — Слушай, круто! — уже не терпелось попробовать. Евронимус был полностью уверен, что пиво внутри правда стало другим на вкус, — Дай вторую, я тоже кое-что нарисую.       — Тогда нарисуешь на обеих, а то неправильно будет.       — Да без проблем!       Стоило было ребятам отставить в сторону разрисованную банку и взять вторую, как того ни с сего она упала на бок, спрыгнула с крыши и покатилась под гору к лесной опушке.       — Чёрт! — Ойстейн тут же схватил рюкзак и сорвался с места, — лови её!

***

      — Слушай, а может всё-таки хер с ним? — Пелле поёжился, отряхнул руки от земли и спрятал в карманы.       Евронимусу очень не понравилось, насколько быстро он сдался.       — А может хер с тобой? — Ойстену азарт разгонял кровь так, что он сам себя не узнавал, — Это важная вещь.       — Да я тебе ещё десяток таких разрисую! Пошли домой.       Разозлившись не на шутку, Ойстейн кинул в приятеля шишкой и пошёл дальше. Пелле едва поспевал и догнал его только тогда, когда Евронимус обо что-то споткнулся.       Откуда не возьмись посреди проплешины в густой сухой траве торчал ржавый люк, криво залитый по краям бетоном.       — Смотри! Это к удаче, — люк был настолько ржавый, что там едва ли можно было разобрать, что написано, но на Пелле напал странный позитив, — Скажи что-нибудь хорошее!       Евронимус думал не долго.       — Fuck. Off.

***

      Противная жёсткая солома под ногами, колющаяся в ступнях так, будто он стоял на ней босиком. Ему всегда говорили, что у него волосы как солома. Палящее солнце, напекшее ему голову до солнечного удара. Ему на уроках физики почему-то объясняли, что к светлому тепло не липнет. Асфальт будто постукивал изнутри, а лысеющая бледная разметка мигала, когда на неё не смотришь прямо. Ему говорили, что он слишком много отвлекается. А сзади, под древесными корнями, в сырой мягко земле, было прохладно. Ему утром соврали из телека, что погода будет прохладная. Дышать было тяжело. Не дышать — страшно.       — Здравствуй.       Дэд не испугался, услышав чужой голос. Пока он стоял, задумавшись, под знак остановки подошёл ещё один человек.       — Привет-привет, — Пелле, не глядя человеку в лицо, на автомате пожал ему руку.       — Голодный? — ни с чего вдруг бросил человек, но, только хотел Дэд посмотреть на него, как солнце зажарило так, что не было видно вообще ничего, если смотреть в ту сторону. И ощущение, будто тонешь в расплавленном металле.       — Да я не… — он начал говорить, но вдруг по привычке глянув на свои руки, увидел что-то очень странное. По контуру рукопожатия на его ладони был очерчен странный малиновый синяк с плавными синеватыми кровоподтёками. Он не болел, не щипал, не чесался, но был на ощупь даже не то, чтобы слишком холодный, но какой-то странный, мягкий, будто ему под кожу залили остывшую овсяную кашу.       — Вот, держи, — Пелле сам не понял, как у него в руках оказалась помятая пачка лакричных конфет.       — Да не, не надо, я… Эй, а ты не знаешь, когда приедет… — солнце на мгновение спряталось за тучу. Он обернулся по сторонам, оглядывая пустое поле вокруг и лесную опушку позади, — восемьсот пятьдесят четвертый автобус…       Рядом с ним никого не было.       Пелле довольно давно перестал испытывать чувство голода в привычном смысле, но сейчас ему почему-то очень по-живому захотелось есть.       — Эй, Ойстейн, хочешь конфету? — он вообще не помнил, как доехал, но, судя по всему, доехал без приключений, — Три последние остались, думай шустрее!       — Давай.       — Слушай, ты никогда не думал, что лакрица на вкус как смерть, кровь и слёзы? Что нам и нашим братьям с детства суждено было ближе всех подойти к истинной Тьме, потому что никто больше в мире не может это жрать?       — Это настолько очевидно, что об этом не нужно даже думать, — Евронимус покивал, кладя в рот чёрный блестящий бочонок.       Солёная горечь, отдающая чем-то ржаным и тёплым, обычно пристающая сладким послевкусием, вдруг начала ярчать и растекаться по всему телу, подёргивая мышцы, с каждым ударом сердца всё сильнее, пока не начала холодно резать сотнями стеклянных осколков.       — Что, всё-таки слишком со вкусом смерти даже для тебя? — лицо у Пелле с чего-то было ехидное, жестокое, злорадное, и такое, будто он говорил вообще не про конфеты.       — Размечтался, — едва-едва выдавил Евронимус и сумел через боль криво улыбнулся.       И всё-таки, что-то в этом было.

***

      — Эй, Ойстейн, хочешь конфету? — Пелле вдруг остановился и начал рыться в карманах, — Три последние остались, думай шустрее!       — Нет, — отозвался Евронимус, забираясь чуть выше на холм по краю болота, который почему-то становился круче с каждым шагом вверх. И им бы тоже неплохо было бы так, — ищи давай, потом пожрёшь.       Сердце колотилось так, что деревья перед глазами дрожали и перемигивались каким-то странными аберрациями, будто камера, на которую писали их жизнь, сломалась.       Воздух вокруг был странным, и мысли, крутящиеся в голове у обоих, не были похожи ни на что, что им когда-либо приходило в трезвом и не очень состоянии, и отводило их всё дальше от поисков проклятой банки. Ойстейн последней земной мыслью начал подумать, что они ищут зря.

***

      И ветер дул странно, по-весеннему, и птицы пели так громко, так слаженно и так плоско, что казалось, что это была запись для фильма, а не обычный шум за окном. Ойстейн чистил рыбу, а Пелле забился в угол и что-то читал. Треска была весьма сомнительной свежести, книга — весьма сомнительного содержания.       В коридоре зазвонил телефон.       — Подойди, у меня руки грязные.       — Перезвонят.       — Тебе жалко что ли?       — Не жалко, — с места он, тем не менее, не двигался.       — Ну ответь тогда! А если это из звукозаписи?       — Да я не успею уже… — Дэд начал лениво шевелиться, делая вид, что честно-честно собрался вставать, стараясь при этом шуршать как можно громче, чтобы звучало убедительнее.       Телефон продолжал звонить.       — Блять, Пелле, — прикрикнул Ойстейн, явно намеренный бросить в приятеля рыбьими кишками, если тот продолжит выпендриваться, — возьми чёртову трубку!       Дэд с мертвецким ворчанием встал с пола и поплёлся к тумбочке.       — Логово тьмы, Жмурик у аппарата, — он вздохнул и с деловитым видом намотал провод на средний палец.       Евронимус не слышал, о чём он говорил. Он вообще не слышал, чтобы Пелле говорил, и краем глаза поглядывал за тем, как менялось его лицо от испуга к восторженной заинтригованности и обратно. Глаза у него всегда были одинаковые, а вот мимика — очень ярко отражала происходящее в голове. И можно было смело сказать, что прямо сейчас у Дэда в голове не происходило совершенно ничего.       — Кто звонил хотя бы? — Ойстейн локтём включил воду и принялся отмывать руки от рыбьих потрохов.       — Не знаю, — пожал плечами Дэд, возвращаясь, — забыл спросить. Я там номер какой-то записал, который продиктовали.       — Идиот… — Ойстейн подошёл к тумбочке, надел очки и взял в руки клочок бумаги с цифрами, — Номер чего хотя бы?..       Евронимус повернул голову и случайно увидел, что штекер телефонного провода всё это время лежал в полуметре от розетки.

***

      — «И храбрый Уссел отправился в путь, по таинственным лесам и ядовитым болотам, по…» — бубнил Пелле, уставившись себе под ноги и слишком выразительно перешагивая через поваленные деревья.       — И что тебе так дался этот журнал? — недоумевал Ойстейн, в очередной раз заглядывая под случайный куст, надеясь на чистую удачу. Удача отворачивалась. Зато Дэд стоял лицом.       — Это — трофей. Символ моей новой жизни за гранью жизни! Я купил его в киоске в аэропорту.       — Я обещаю тебе, что эта твоя жизнь станет последней.       Любой бы воспринял это как угрозу, но Пелле схватился за рукав кожанки Евронимуса и успокоился.       А по ту сторону им не верили.       Как-то слишком легко шли они по болоту, хотя наступали так, что должны были давно провалиться. Странное ощущение, будто на них дул тот гнилой ветер перемен, который разводит прочь лучших друзей и задувает огонь, зажжённый тёмным откровением белой луны в чёрном сердце. И Ойстейн, и Пелле уверены были, что всё это было чистой неправдой, но почему-то страшно было, как по-настоящему.       Вокруг сгущались сумерки, и где-то уже начинали зловеще ухать большие ночные птицы, а они храбро шли по таинственным лесам и ядовитым болотам. Деревья кривились и неестественно двигались, как живые, то пугая переломанными чёрными палками, то заманивая в распростёртые объятия, стоило было только немного отойти друг от друга.       Сумерки сгущались, а болото, когда они встали на большое бревно упавшее с того берега, превратилось в чистую чёрную воду, и, поглядывая на отражения друг друга, они видели кого-то, кого совсем не знали.       И не знали, хотелось ли с этим кем-то знакомиться.

***

      — Розовый? Реально?       Евронимус держал в руках не понятно откуда взявшуюся в их доме виниловую пластинку. На одной стороне было написано «FUCK», на другой — «OFF».       — Так надо! Напишем, что выходила только чёрным тиражом задним числом. В смысле, передним. В две тысячи шестнадцатом.       Ойстейн слабо понимал, что за чертовщину вообще нёс Пелле, настолько, что ему и вовсе казалось, что он просто спит.       — Господи Сатана, почему в чёртовом две тысячи шестнадцатом? — он в шоке разглядывал выцарапанные на внутреннем круге пластинки цифры и пытался понять, серийный номер это или тайное послание. Или… Чёрт. Доставать тот листок было страшно даже самому отчаянному сыну Сатаны.       — Так надо. Ты спрашивал, что будет, когда нас будут позорить в Интернете — вот! Тогда его точно уже проведут в каждую телефонную будку за недорого.       Евронимус потерял нить разговора и решил побыстрее съехать с темы, чтобы не тратить время на драму, которая точно бы заварилась по причине того, что он искренне не помнил этот их разговор.       — Тебя подменили, а? — Ойстейн недоверчиво потыкал пальцем Дэду в щёку, уже там не понимая, дразнит его, или всерьёз проверяет, — Ты же чуть что — так первый ныть про то, что вокзал уехал, а ты остался, и что мы с пацанами против тебя с десятого класса дружим. А тут — пластинка Мэйхем без твоего голоса.       Пелле несвойственно себе игнорировал очевидный подкол.       — Отправим канадцам на хранение.       — Почему канадцам?       — Они ебанутые.       Ойстейн не был уверен, не перепутал ли Пелле Канаду и Советский Союз. Пелле вообще много путал и много путался, и туда же тащил и Ойстена. Хаос был топливом для их чёрного костра искренней ярости и ненависти ко всему сущему, но, будто не всегда за ним поспевая, Евронимус каким-то очень детским страхом боялся, что в этом хаосе утонет. И куда большим хаосом, чем само происходящее, было то, когда Пелле пытался этот хаос как-то объяснить. Так что… Ничего не спрашивая, но будучи в яростном подъёме духа, может, розовый — это не странно и вообще не плохо?

***

      — Ну что, нашёл, а? — собственный голос, вроде как и бодрый, но как из-под болота.       — Чего? — Пелле крикнул в одном месте, а звук раздался из другого.       Болото осталось далеко позади, как и странное постаревшее ощущение того, что заблудиться им было суждено на совсем.       Болото осталось далеко позади, но в голове по кромкам самых острых мыслей всё равно волочился туман.       Евронимус встряхнул головой и пришёл в себя тут же, как до треска в ушах ударился о ветку.       — Блять! — ощупав больное место, он обнаружил у корней волос глубокую ссадину. Кровь, оставшаяся на его пальцах, была почему-то того самого химического ярко-розового цвета.       — Сам такой! — эхом прокатился по кустам обиженный голос Пелле.       У Евронимуса было стойкое чувство, что они не только заблудились, но и потерялись.       — Иди сюда!       — Куда?       Ойстейн уверен был, что он ответил, но только молчание отзывалось зловещим высоким гулом из-под земли.       — Я у кривой ёлки!       Прямо перед собой Евронимус отчётливо видел не только кривую ёлку, но и Дэда, испуганно вертящегося по сторонам.       — Я и так там! — голос обернулся Ойстейну вокруг ушибленной головы и улетел куда-то за болото, — Я тебя не вижу! Ты где?       Евронимус хотел было схватить Пелле за руку, но не смог даже пошевелиться.       — Ойстейн!       Ойстейн слышал, как он зовёт его: то с верхушек деревьев, то из-под земляной слякоти, то вовсе изнутри собственной головы, но не мог ни подойти, ни отозваться, ни показаться.       — Ойстейн!!!       Пелле сорвался и в панике побежал к дереву, по которому они перешли болото. Дерево как испарилось, и под его ногами был только невысокий обрыв, падающий в болото.       — Ойстейн!..

***

      — Перевес на полкило. Доплачивать будете?       — Да откуда?! — ругался Ян, нервно поглядывая на табло вылетов себе через плечо, — чей это рюкзак?       Чуть подумав, Пелле, поднял голову и с трудом стащил рюкзак с весов.       — Щас.       Недолго покопавшись, он достал оттуда какую-то странную затрёпанную книгу. На обложке, помимо названия, была чёрно-белая фотография растерянного мальчика на лыжах, на которую будто накинули грязно-фиолетовое стекло.       «Если ты всё ещё существуешь».       Ребята уставились на него с таким недоумением, что даже сонная пограничница и очередь у них за спинами заинтересовались происходящим.       — Так вы будете доплачивать? Молодые люди, не задерживайте пассажиров!       Ойстейн вздохнул, покачал головой, и выбросил из своего рюкзака две банки с леденцами.       — Клади ко мне.       А в самолёте было душно и очень сильно трясло.       — Господи Сатана, Пелле, зачем тебе эта книжонка?! — Ойстейн перелез через Йорна обратно на своё место и в очередной раз безуспешно покрутил колёсико на вентиляции, — Ты её серьёзно будешь читать?       — Для баланса, — Дэд сонно закивал, постукивая костлявыми пальцами по пожёванной обложке, — чтоб не расстраиваться. Я её спиздил.       — Зачем? — Ойстейн сделал такое терпеливое лицо, какое было у его отца, когда тот искренне пытался разобраться в причинах самых странных выходок своего любимого отпрыска.       — А я говорил вам, что он ебанутый, — проворчал Ян.       Дэд загадочно наклонился, глядя на ребят из-под упавших на лицо волос круглыми-круглыми глазами.       — Как много людей в мире говорит на шведском? Как много пишет? И каков шанс того, что в грёбаной Турции окажется книжка на шведском, в тот день, когда здесь оказались мы, и когда у нас всё нахер обломилось, в связи с чем мне херово так, что не хочется даже сдохнуть? Это точно какой-то знак.       — Я бы на твоём месте бежал подальше от всего, что похоже на школьное литературное чтение, особенно на другом конце Земли, — Йорн пожал плечами.       — Нет. Это знак. Это вызов.       — Я тебя умоляю, какой знак? — вздохнул Ян, — Что Евро так благотворно на тебя влияет, что ты научился читать?       — Что нам нужен последний уровень.

***

      В какой-то момент сухие кусты вывернулись наизнанку, отразили подножие холма и дрогнули, как от резкого порыва ветра.       «Чертовщина». Единственное, что можно было сказать об этом достаточно твердо.       — Вот ты где, — Пелле был весь с ног до головы грязный и у него дёргался левый глаз.       — Ну ты и… — он хотел сказать «ссыкло», но слишком рад был его видеть. И ещё больше — что он видит его, — трусишка. Пошли домой.       — Пошли.       Болота нигде рядом не было: ни звуков, ни запахов, ни притоптанной травы, которая должна была остаться от их шагов. Только редкие деревья и тропинка с холма, а вдалеке сквозь сумерки было видно необъяснимую и неоправданную бетонную коробку.       — Сегодня по телеку «Мумия», — буднично вспомнил Ойстейн, — Глянем после ужина?       — Давай. Только я твою стряпню жрать не буду.       — Да, конечно, квашеная селёдка вкуснее.       — Конечно вкуснее, — Пелле улыбнулся и пихнул Ойстейна в плечо.       — Ой да иди ты.       Над чёрными сердцами уже едва-едва поднималась белая луна.

***

      — Вы долго будете в лужу пялиться?       Пелле поднял голову. Над ними стоял Некробутчер. Судя по тому, как промозгло липли к телу джинсы — успел пройти дождь.       — А что не так?       — Три часа уже прошло, как вы обещали прийти, а вас нету. Вон, искать пошёл, — Йорн постучал по воображаемым часам и слишком по-взрослому вздохнул, — Почему-то курит Ян, а приходы у вас двоих.       — Эй, Жмурик. Пошли, — Ойстейн хлопнул его по плечу и с трудом встал на затекшие ноги.       Они уже собирались уходить, как вдруг Евронимус замер. На крыше что-то блестело.       — Ну чего ты там? — Пелле нетерпеливо остановился.       — Иди, я догоню! — Ойстейн махнул рукой.       — Ну, если ты всё ещё существуешь… — он неловко пожал плечами, — значит догонишь.       Дэд и Некро пропали за холмом. Евронимус сдавленно вздохнул и посмотрел на банку.       — Вот ты где… — взял, повертел в руке — пустая — и лизнул испачканный край. На отогнутой сыростью этикетке чернела расколотая луна.       С обратной стороны.