Раскаяние

Табло с указанием времени горит над всем залом. Оно не освещает, а выжигает все вокруг. Тишина медовой тяжестью обволакивала кровати.      На душе что то не ладно, возможно это тревога, пронизывающая насквозь.  Я никогда не хотела казаться слабой и отталкивала людей упругим барьером, но сейчас он дал трещину. Я жалею своем выборе и мечтаю окунуться в объятья мамы. Мамочка, твоя никудышная дочь вновь натворила хлопот и влезла в долги. Долги пред людьми, тобой и Богом. После того, как я поставила «крест» на своей душе, мне не спалось. Мерещились образа. Да, я боялась. Так давно не испытывала это чувство. Я не стыжусь страха пред небесной карой, но страх перед людьми должен быть позорным. Я вновь позор. Никуда не гожусь и ничего не стою. У меня не было острых проблем, я всего лишь хотела доказать, что гожусь на нечто большее, мам. Зато, я осчастливила тебя. Больше ты меня не увидишь.       Рядом что то скрипнуло. Надо быть на чеку, не иначе, как «круги» крадутся. Выбрав злосчастный «крест», я нарекла на себя весь гнев, царивший в этой зале.      — Танос? — будто из под земли раздался голос. Он был знакомым, но интонация казалась не человеческой.       Надо повернуться, проверить. Возможно, я смогу уберечь команду от опасности. Правда, Танос же мертв. Почему?     — Дружище, это ты! Я так тебя искал! Думал… — Некто сел на пол рядом с моей кроватью. Он неровно дышал, будто задыхался. — Я думал, что ты мертв. Я своими глазами, своими! Глазами… — На последней фразы воздух уже закончился и пришлось начать заново — Видел, как ты лежал. Там, да, там, на полу в туалете! Я правда хотел отомстить, почти выколол глаз этому подонку!        Через тело Нам Гю говорил кто то другой. То ли это изрезанная, во истину настоящая душа парня, то ли сам Танос, чрез таблетки вселившийся в его тело.       — Почему ты молчишь? Не обижайся, я хотел как лучше! — Он ухватился за мою руку и хотел сдавить, но сил не хватило. Лицо его поднялось на меня и взор его застилала белая пелена. Глаза совершенно безумны, но казались теплыми.      — Я правда не виноват! Ты, самодовольный ублюдок, ни во что меня не ставил! Теперь поплатишься! — Внезапно заревел он. Язык его заплетался, превращая речь в разорванный вой, а по щекам потекли слезы. Нам Гю прислонился мордой к моей руке, как бездомный щенок, и тихо всхлипывал.        Я не могу оторвать от него глаз. Я любила смотреть на страдания ненавистных мне, но здесь было другое дело. Мне было его жаль. Только сейчас вижу, как человек потерян на самом деле, и пусть эту сторону души выворачивают лишь «кристаллы», высыпавшиеся на пол из расшатанной дверки креста.        Я тихо поворачиваюсь, стараюсь не потревожить щенка и кладу свою голову на подушку, рукой не двигаю. Гладу по голову другой конечностью и улыбаюсь. Волосы его грязные и сальные, пролегают сквозь мои пальцы и приносят ему удовольствие, которое он сейчас не понимает, а под утро забудет. Тело его подрагивает, но уже не бешено трясется, как было раньше. Впервые Нам Гю стоял предо мной, а точнее пред моей кроватью на коленях. Вряд ли я когда нибудь это еще увижу, но заострять внимание не буду. Провожу большим пальцем по широкому лбу и чувствую выступающий сосуд. Кожа его тонкая и все просвечивает, от чего кажется, что сейчас порвется, если палочкой полоснуть.      — Прости меня. — внезапно молвит он, не поднимая лица, а все больше утыкаясь мокрым носом в рукав. Неизвестно, сказал ли он это мне или покойному Таносу. Мне неважно.