Запретный цветок

Сара проснулась от жара, что, казалось, сжигал её изнутри. Горло было сухим, как наждачная бумага, а каждый вдох отдавался болью в груди. Лофт Аарона, обычно такой уютный, с кирпичными стенами и запахом кофе, сегодня казался слишком холодным, несмотря на тяжёлое одеяло, в которое она завернулась. Она кашлянула, звук был хриплым, болезненным, и поморщилась, чувствуя, как тело протестует против любого движения. Всё началось вчера вечером, когда она, поддавшись уговорам Аарона, попробовала острый соус. Хилл её предупредил, но, видимо, не так хорошо, как стоило бы. Ей тогда показалось забавным, как он наблюдал за её реакцией, его тёмные глаза искрились насмешкой, но теперь желудок мстил ей, а простуда, подхваченная где-то в сыром Сентфоре, довершала дело. Аарон проснулся раньше, приложил руку к её лбу и вздохнул. Это была единственная реакция, прежде чем он выскользнул из постели. На улице было ещё темно. Она лежала в огромной кровати, её тело утопало в мягких простынях, но даже их тепло не могло прогнать озноб. Свет уличных фонарей пробивался сквозь щель в шторах, рисуя тонкие полосы на полу. Она слышала, как Аарон движется по лофту — его шаги, тяжёлые, но почти бесшумные, были знакомы ей, как ритм её собственного сердца. Дверь спальни скрипнула, и он вошёл, его фигура, высокая и мощная, заполнила дверной проём. Он был в своей обычной чёрной футболке, рукава натянулись на плечах, а тёмные волосы, слегка растрёпанные, падали на лоб. В руках он держал кружку, от которой поднимался пар, и его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в глазах мелькала тень беспокойства, которую он не привык показывать. — Пей, — сказал он, его голос был низким, с привычной хрипотцой, но в нём чувствовалась команда, мягкая, но непреклонная. Он поставил кружку на тумбочку рядом с кроватью. Запах лимона и мёда заполнил воздух, смешиваясь с его собственным — мылом, лёгкой нотой сигарет, чем-то неуловимо мужским. Сара приподнялась на локте, её волосы, спутанные и влажные от пота, прилипли к щекам. Она посмотрела на кружку, затем на него, её глаза, тёмные и усталые, сузились. — Ты серьёзно? — голос был хриплым, слабым, но в нём мелькнула тень её обычной дерзости. — Чай? Я тут умираю, а ты мне чай приносишь? Аарон хмыкнул, губы изогнулись в едва заметной улыбке, но он не ответил. Вместо этого он сел на край кровати, матрас прогнулся под его весом, и скрестил руки на груди. Его взгляд, тёмный и внимательный, изучал её лицо. — Не умираешь, Мурка, — сказал он, тон был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Пей. Или я волью это в тебя сам. Она закатила глаза, но губы дрогнули в слабой улыбке. Она потянулась к кружке, пальцы дрожали, и обхватила её обеими руками, чувствуя успокаивающее тепло. Чай был горячим, с резким вкусом лимона и сладостью мёда. Она сделала маленький глоток, морщась от боли в горле. — Это отвратительно, — пробормотала она, ставя кружку обратно. — Ты вообще пробовал это? — Похер, что невкусно, — ответил он. — Работает. Пей. Она фыркнула, но послушалась, сделав ещё один глоток, чувствуя, как тепло медленно растекается по телу. Аарон смотрел на неё, его глаза не отрывались от её лица. Она чувствовала, как его взгляд, обычно такой жёсткий, смягчался, когда он видел её слабость. Он не звонил врачу, не вызывал никого из своих людей — он был здесь, сам. Это было его способом показать, что она для него значит. Ночь тянулась медленно, как патока. Сара то проваливалась в беспокойный сон, то просыпалась от кашля. Её тело дрожало от озноба, несмотря на одеяла, которые Аарон подоткнул вокруг неё. Он не спал. Сидел в кресле рядом с кроватью, его длинные ноги вытянуты, а в руках — пачка документов, которые он читал при свете тусклой лампы. Бумаги шуршали под его пальцами, но взгляд то и дело возвращался к ней. Иногда он клал руку на её лоб. Его загрубевшая ладонь была тёплой, но осторожной. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но она чувствовала их даже сквозь лихорадочный сон. Это было как якорь, удерживающий её в реальности. — Ты всё ещё здесь? — пробормотала она, когда проснулась в очередной раз. Голос был слабым, едва слышным. Её глаза, мутные от жара, нашли его в полумраке. — А где мне быть? — ответил он, его голос был тихим, но в нём чувствовалась та же сталь. Он отложил документы, наклонился к ней. — Температура спадает. Не умрёшь. — Жаль, — пошутила она, губы изогнулись в слабой улыбке, но кашель тут же оборвал её, заставив поморщиться. — Было бы драматично. — Не говори много, — сказал он. Его глаза смягчились, и он слегка сжал её руку, лежавшую поверх одеяла. — Спи. Она послушалась. Веки сомкнулись, и она провалилась в сон, чувствуя его присутствие, его тепло, его молчаливую защиту. Лофт был тих, только тиканье часов на тумбочке и далёкий шум Сентфора за окном нарушали тишину. Утром она проснулась, когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы, рисуя золотистые полосы на кирпичных стенах. Горло всё ещё болело, но жар отступил, оставив за собой только слабость и лёгкую тошноту. Она повернула голову и увидела, что Аарона нет в кресле. На тумбочке стояла новая кружка — та, которую она однажды мельком похвалила в магазине. Рядом лежали таблетки, аккуратно разложенные, и стакан воды. Она улыбнулась. Эта забота, молчаливая и точная, была так похожа на него. Он вошёл в спальню, его шаги были тяжёлыми, но тихими. В руках он держал ещё одну кружку — на этот раз кофе для себя. Его футболка была слегка мятая, а под глазами залегли тени. Он сел на край кровати, его взгляд скользнул по её лицу, проверяя, как она выглядит. — Жива? — спросил он, его голос был хриплым, но в нём мелькнула лёгкая насмешка. — Ещё не решила, — ответила она. Голос был слабым, но в нём чувствовалась её обычная дерзость. Она потянулась к таблеткам. — Ты что, всю ночь сидел и смотрел, как я храплю? — Ты не храпишь, — сказал он, губы изогнулись в лёгкой улыбке. — Но кашляешь, как будто лёгкие выплёвываешь. Пей таблетки. Она закатила глаза, но послушалась, запивая таблетки водой. Он смотрел на неё, его взгляд был внимательным, но не навязчивым. Она чувствовала, как его присутствие, его молчаливая забота, прогоняют остатки слабости. — Ты мог бы просто вызвать врача, знаешь, — сказала она. — Не изображать сиделку. Аарон хмыкнул, его рука легла на её колено поверх одеяла, и он слегка сжал, как будто подчёркивая свои слова. — Врачи трындец какие медленные, — сказал он, его голос был низким, но в нём чувствовалась теплота. — А ты моя. Я сам справлюсь. Она посмотрела на него, её глаза, всё ещё усталые, смягчились. Она почувствовала, как тепло разливается в груди, несмотря на боль в горле. Она хотела сказать что-то, поблагодарить его, но вместо этого просто протянула руку и коснулась его пальцев. — Если умрёшь, я сожгу этот город дотла, — сказал он вдруг. Голос был тихим, но в нём была такая сталь, что она почувствовала, как её сердце сжалось. Это не было «Я люблю тебя», но это было его высшей формой проявления чувств — обещанием, которое он сдержал бы, не задумываясь. — Не умру, — ответила она, губы изогнулись в слабой улыбке, и она сжала его руку чуть сильнее. — Не сегодня. Он не улыбнулся, но его глаза, тёмные и глубокие, смотрели на неё с той нежностью, которую он никогда не озвучивал. Лофт был тих. Она прижалась к нему, её голова легла на его плечо, и она почувствовала, как его рука обнимает её. Её простуда, её слабость, её страхи — всё это отступало под его защитой. Она знала, что, пока он рядом, она справится с чем угодно. Даже с самой собой.