in thisguy's

      Теряя — обретаешь

             Паша Семёнов ненавидел, когда с его мнением не считались: дома или на службе, где угодно. Но в последнее время окружающие вертели этим самым мнением с таким размахом, что оставалось только отойти, чтобы не зацепили. Уступать Паша тоже терпеть не мог, однако обстоятельства сложились так, что его перевод в Петербург скорее напоминал ссылку. Но не мог Паша бросить девчонку у этого урода Хантера, никак не мог. Не простил бы себе никогда, если б не попытался ее вытащить, и неважно было, чья она дочь — Паша с одинаковым упорством вписался бы. История была под стать не то турецким, не то индийским сериалам: их местный Новгородский авторитет захотел себе дочку бизнесмена Латышева — и девица, и отец её были против, но кто бы их спрашивал. Девчонку эту, Ольгу, похитили прямо на улице, в самом центре города, когда она возвращалась от подруги. Камеры, свидетели, с доказухой полный порядок, казалось бы — но записи внезапно исчезли, очевидцы отказывались говорить, Латышев обивал пороги СК и управы, обещая все земные богатства — а они у него наличествовали, но браться никто не хотел. Ссориться с Хантером дураков не было — кроме Паши, но он предпочитал считать, что это смелость, а не глупость. Вломился в загородный дом, где держали Латышеву, пострелял охрану — и несколько антикварных ваз, дорогую машину и дал в морду самому Хантеру. Девчонку вытащил целую и практически невредимую, пара синяков — ничто по сравнению с тем, что ждало её. Зато самому себе Паша фактически подписал приговор, Хантер такого не прощал, и Семёнова не завалили тем же вечером исключительно из-за того, что два года назад Паша раскрыл покушение на самого Хантера, когда все остальные умывали руки. Каким бы отморозком тот ни был, но некоторые принципы у него оставались, и Пашу с подачи Латышева — точнее, его связей, — сплавили в Петербург — и не участковым в Колпино, а начальником розыска в Центральный район. И Паше бы радоваться — живой же, не в могиле в сосновом лесу возле Мсты, не отъехал в «Красную утку» строгать табуретки, даже без понижения в должности — да еще и в Санкт-Петербург. Ни единой положительной эмоции по этому поводу Паша не испытывал, поэтому вечером перед своим отъездом сидел у майора Красавца — единственного друга, которого предстояло, видимо, потерять; в их ситуации расстояние имело значение. Они пили чай — только потому, что Андрей недавно совсем зашился, чему Паша не мог не радоваться, но ему все равно хотелось хорошенько приложиться к бутылке, проспаться — а утром осознать, что все это было страшным сном. Мысли текли тяжелые, смурные, Андрей пытался поддерживать разговор, но получилось совсем тоскливо. Настроение испортило еще и то, что Хантер все-таки умудрился подгадить напоследок: Пашин шевроле бесславно сгорел в сервисе, куда изначально был отправлен из-за разгерметизации впускного коллектора, но спустя буквально десять часов полыхнул ярче масленичного чучела. К Пашиному счастью, ему не пришлось в мыле искать подменный автомобиль, в Питер он уезжал на тачке, принадлежавшей тестю Андрея, который катался на приличном китайском внедорожнике, а видавшую виды Киа всё никак не собрался продать — и Паша забрал её за смешные деньги. Без личных колёс было бы тяжко. Нелегко оказалось и на новом месте службы: кроме привычных мытарств с документами (Паше только оформляться было не одну неделю, получать все допуски, новое удостоверение, ствол), коллеги по управе относились к новичку, переведенному аж через ГЛАВК — Латышеву пришлось, судя по всему, подергать за целый клубок ниточек, чтобы Пашу засунули в центр, — настороженно и с недоверием, что было понятно. Да и Пашин характер не способствовал сближению, однако дело было не только в этом: его непосредственный начальник, Андрей Михайлов, был самым обыкновенным козлом, а уж начальник Андрея, Арсеньев, оказался последним человеком, под руководством которого Паша хотел служить. Деваться было некуда, вернуться в Новгород он не мог, Хантер за свои слова отвечал, и Пашу скорее всего завалили бы у въездного знака. Но и здесь, в Питере, с одной только работой он спятил бы очень быстро, если бы не Латышев, вручивший ему золотой билет. Буквально — карту-пропуск в лучший спортивный клуб города, в самом центре. Спортзал для Паши с юности был отдушиной, еще когда он простым опером бегал, а в Петербурге стал настоящим спасением. После их небольшой подвальной тренажерки в Новгороде, для Паши попадание в такое место было сродни открытию Атлантиды, полной сокровищ и реликвий. Зал занимал несколько этажей и включал в себя всё, от бахил на входе до огромного бассейна. Последнее интересовало Пашу меньше всего, он плавал, как топор, зато тренажеры и зона единоборств — от айкидо до ММА, — позволяли не только поддерживать форму, но и сливать все накопившееся на службе. Но и в зале он, как в заколдованном круге, снова уперся в коллектив — неприветливых мужиков, хорошо если удостаивавших кивком или взглядом. Паша туда, конечно, не за общением наведывался, но и к полному отсутствию контакта не привык, и добрых дней пять адаптировался к тому, что он молча приходит, так же молча тренируется и уходит. А потом увидел его. Он был похож на Андрея, очень похож: телосложением, чертами лица и глазами, даже россыпью родинок; Паша в первый раз чуть не поздоровался, но вовремя себя остановил — не-Андрей был с охраной, а та явно не оценила бы поползновение в сторону охраняемого лица. Паша даже имени его не знал. Они периодически пересекались, преимущественно вечером и ночью — спортзал работал двадцать четыре часа и семь дней в неделю, — пару раз Паша заставал его утром, когда приходил сам до работы, но в основном видел после восьми вечера. Красивый мужик, лощеный. Дорогой — и дело было не только в одежде. Паша тоже был в брендовых шмотках, но это оставалось заслугой того же Латышева, который подогнал ему членскую карту. Раньше Паша всегда одевался так, словно спортмастер был его главным спонсором — тратиться на что-то более стоящее банально не было ни желания, ни лишних денег. В спортивной же одежде из современных тканей, не ощущаемой почти на теле, тренироваться было безусловно приятнее. Паша не отказался только от своих стареньких боксерок, в них даже тягать штангу было привычнее и удобнее — а еще они были единственной обувью, в которой Пашина варусная деформация не превращала подъем разнообразных весов в пытку. Но даже с ног до головы в Everlast и Venum Паша все равно оставался воспитанником Новгородской СДЮСШОР (которая теперь была СШОР после всех мытарств с Минспорта) и чувствовал себя так, словно надевает чужую кожу, хотя новые вещи даже делали комплимент его физической форме. Новый же знакомец, не-Андрей, был всегда в шортах, майке или футболке, однотонных, без кричащих принтов, в темных кроссовках. Стоило всё это как несколько Пашиных окладов вместе с годовой премией, он из интереса погуглил. В любом случае не-Андрею никакие тряпки, дополнительно подчеркивающие мышцы или выделяющие кубики пресса, не требовались. Единственный раз он снял футболку, насквозь пропитанную потом и превратившуюся из графитовой в черную — с каплями крови после жесткого спарринга, и Паша, неосмотрительно решивший в этот момент восполнить водный баланс, подавился и закашлялся, вода пошла носом. К счастью, он сидел за стойками с гантелями, и этот позор мог увидеть только охранник, контролировавший камеры. Паше всегда нравились мужики крупнее его самого, определенные разделы на специальных сайтах были засмотрены до дыр. Паша о себе всё прекрасно знал, и жена его, наверное, тоже — после рождения сына с интимной жизнью у них окончательно все разладилось. Развелись они восемь месяцев назад, и все это время Паша вел практически целомудренную жизнь исключительно со своей правой рукой. Он мог кого-то найти, познакомиться в клубе, да хоть снять на одну ночь, просто не хотел. Но в тот день, сидя на скамейке в залитой футболке и с влажным пятном на штанах — по иронии судьбы, ровно в паху, — Паше захотелось всего и сразу, в любой роли и позиции, главное — с этим мужиком. Которому определенно было чем похвастаться. У самого Паши кубики пресса пытались появиться, когда ему было лет шестнадцать, но попытка успехом не увенчалась. У этого не-Андрея было всё в порядке и с кубиками, и с квадратиками: он не был бесполезной горой мускулов, как бодибилдер, выходящий на подиум; его тело было функциональным, накачанным, но изящным. Все в нем было ладным: разворот плеч, широкие бицепсы, внушительные грудные мышцы, проработанный пресс, выделяющиеся косые мышцы живота — один вид которых вызвал у Паши рефлекторное желание провести по ним языком, — сильные ноги. Смотреть было можно, трогать — нет. Не Пашиного полета птица, не его поля ягода: Паша себя ощущал, как крыжовник из колхоза «Сто лет без урожая», по сравнению с этим мужиком, воплощающим в себе каждую Пашину фантазию. О том, чтобы сунуться к нему, Паша и не мечтал, они никак не взаимодействовали: иногда приходили в одно время, и Паша старательно уходил на самую дальнюю беговую дорожку, потом выбирал тренажеры поотдаленнее, и в зоне бокса — а зал был прекрасно зонирован, — становился к дальним грушам. Не-Андрей был то один, то с инструктором — причем своим, хотя местные ребята тоже были неплохи, — и тренировался с четкой планомерностью, ни на что не отвлекаясь. И заставлял Пашу то и дело вытирать полотенцем не только вспотевшую голову, но и рот — чтобы слюни не текли, когда он наблюдал, как этот мужик бегает на дорожке, прыгает на скакалке, работает с весами и на турниках, отрабатывает удары. Технику ему совершенно точно ставил офицер спецназа, движения у не-Андрея были словно записаны на подкорку и в моторику. Паша раз подумал, что этот мужик и сам из спецов, как минимум потому, что шрамов у него было предостаточно, и ножевых и пулевых, разной степени свежести, несколько отметин совсем новые. Но мысль оказалась неправильной, Паша как-то выходил вместе с ним из зала, был уже час ночи: не-Андрей в обычной жизни носил дорогие костюмы и ездил с кортежем. Бизнесмен или какая-то шишка из администрации, решил Паша, чтобы не забивать себе голову тем, что в нее лезло: ну не вязались все шрамы с должностью обычного гендиректора или депутата. Углубляться в это, где-то копаться и что-то искать не хотелось, этого Паше и на службе хватало. Они не разговаривали и далеко не каждый раз пересекались: в конце концов у каждого из них была своя работа, и Паша после очередных суток предпочитал провести день в горизонтальном положении. Он уже успел поцапаться с полковником УСБ Максимовым, отличиться перед генералом Любимовым, но не завел ни одного друга или хорошего знакомого. В Новгороде был Андрюха, с которым они так ни разу и не созвонились, отделывались короткими сообщениями в мессенджерах: живой, работаю. Оставалось одинокими ночами изводить себя бесплодными фантазиями, мечтая о чужой ласке, но, вместо прикосновений, которые, Паша был уверен, оказались бы бережными и нежными, имелись только собственный кулак и мокрое по утрам белье. Паше словно снова было пятнадцать: а в том возрасте он одинаково заглядывался и на Светку из параллельного класса, и на нового математика. В таком режиме он существовал недели четыре: работа — крикливый начальник-самодур, быстро оказавшийся еще и классическим оборотнем в погонах; рейды и бумажки; алкоголики и наркоманы, одинаковые и в Новгороде и в Петербурге; кражи и убийства. И зал — в котором не-Андрей внезапно начал появляться без своего инструктора: во время обычных тренировок он ему, по сути, не был непременно нужен, но вот во время спаррингов с местными тренерами он откровенно скучал, что заставило Пашу почувствовать родственную душу. Как сейчас помнил, была суббота, ночь, они совпали по времени, и Паша откровенно пялился, наблюдая, как не-Андрей пробивает не самый удачный блок своего спарринг-партнера и щадяще почти роняет его на настил ринга. Потом он ждал замену, стоял возле канатов, вытирая лицо; охранника рядом с ним не было, за водой, что ли, пошел, и упустить такой шанс было нельзя.       — Не хочешь поработать? — спросил Паша, едва успев подойти, не позволяя себе испугаться собственной наглости — или смелости? Обращение на «ты» вылезло само по себе. Не-Андрей внимательно посмотрел на него, не смерил презрительным взглядом — просто оглядел. Паша только вблизи увидел, какой он уставший: темные круги вокруг глаз, опущенные уголки рта и общее напряжение, которое он и пытался, видимо, выплеснуть в бою. Что-то в Пашином облике его устроило, и он протянул ладонь, представляясь:       — Алексей, — Паша пожал ему руку, ощущая мозоли от оружия. Либо его уже не безымянный не-Андрей уважал тир, либо… Думать о «либо» Паше очень не хотелось, и он усилием отмел лишние мысли.       — Павел, — стоя рядом с Алексеем, Паша вдруг с долей изумления понял, что сравнивать его с Андреем больше не хочется, разница теперь отчетливо прослеживалась в мелочах: оттенке глаз, четких линиях аккуратно постриженных волос, выражении лица. На него хотелось смотреть, и Паша с усилием переключился, когда его позвали:       — Ну пойдем, поработаем, — и Алексей пролез между канатами на ринг, разобрался с перчатками и капой — Паша дважды ткнул себя собственной капой в подбородок, вместо того, чтобы ее прикусить, засмотревшись. Алексей словно преобразился, пряча усталость, расправляя плечи, и, в чём Паша не сомневался — их обоих учила улица, а уж потом профессиональные тренеры; выдавала стойка, пусть и переученная на классическую. Паша предвкушал поединок, он, может быть, для этого и плясал вокруг груши, оттачивая удары, чтобы теперь иметь возможность продемонстрировать всю молодецкую удаль. Они стукнули друг друга по перчаткам, и спарринг начался. Алексей оказался быстрым, совким — Паше приходилось двигаться, впрыгивать и выпрыгивать из ударной дистанции, с удовольствием вспоминая всю прелесть работы с другим сильным бойцом, постоянно качая маятник. Паша попробовал пробить непростой, даже чуть подлый удар — и засмеялся даже, из-за капы получилось хрипло, когда Алексей блокировал его руку и ответил. Наконец-то соперник был ему по зубам, мозги работали на полную катушку вместе с телом, просчитывая движения и приемы, предлагая: а так? А если попробовать вот так? Тройку вместо двойки? Не блокировать, а атаковать? Паша даже удивился, когда задел не воздух, а врезался перчаткой в твердое тело, словно сложенное из одних каменных мышц, и так опешил, что сам пропустил следующий удар, опрокинувший его на маты. В родном городе не было бойца, способного хотя бы отправить Пашу в нокдаун, а здесь ему с такой легкостью выключили свет. Сознание Паша не терял, рухнул, как мешок с картошкой, ничего не видя, со звоном в ушах, но почувствовал, как его тут же перевернули на бок и вытащили капу из зубов, чужая рука аккуратно похлопала его по щекам, приводя в себя. Паша проморгался, чувствуя, как ноет челюсть, но это была хорошая боль; схватился за чужую подставленную руку и сел. Алексей сам снял с него перчатки и протянул воду в запечатанной бутылке, кто-то из его охраны успел принести.       — Чёрт, извини, — от тревоги и вины в чужом взгляде стало не по себе; Алексей был сильным, достаточно сильным, чтобы причинить настоящий вред, но старательно себя контролировал, и ситуация с Пашей явно оказалась для него из ряда вон. Одно дело — местный тренер, другое — посторонний человек.       — Да я сам виноват, отвлекся, — Паша откашлялся, смотреть в глаза Алексею оказалось трудно. — Все в порядке. Он однажды добрался из Валдая до Новгорода с жутким сотрясением, до смерти напугал Андрея, на руки которому тогда вывалился из машины. Пролежал в больнице полмесяца, первые три дня там не помнил до сих пор. Что ему какой-то пропущенный хук, но спарринг совершенно точно был окончен. Паша медленно встал, хотя у него даже голова не закружилась — Алексей все равно поддержал его за плечо, чтобы не повело. Рука у него была горячей, Паша это чувствовал даже через футболку и поддетый рашгард, с грубым шрамом посередине предплечья, явно от пули. Паша отвел глаза и пролез между канатами, которые для него придержали над головой.       — Тебя есть кому забрать? — Алексей заступил ему дорогу к раздевалкам, не позволяя сбежать.       — Это лишнее, — не рассказывать же было, что Пашу ждала только пустая квартира на Писарева, найденная тоже с помощью Латышева. Он попробовал обойти Алексея, но тот неосознанно отслеживал движения, как и на ринге, и развернулся вместе с Пашей, загораживая проход.       — Мои ребята могут отвезти, если хочешь. Или такси вызови, не надо за руль садиться, — он переживал, действительно переживал. Будь это кто-то другой, Паша хлопнул бы успокаивающе по плечу, но с Алексеем это было бы наглостью, и пришлось ограничиться словами.       — Всё хорошо, правда. Такая забота от другого человека — с которым они до сегодняшнего дня не были знакомы, — ощущалась как диковинка, но приятная. Если б Паша знал, то напросился бы на спарринг еще раньше и добровольно пропустил бы удар. За одну ночь он и так получил столько взаимодействия, о котором и мечтать не мог. Давила обида за прерванный спарринг, но тут уж Паше было некого винить, кроме себя, нечего ворон считать. Он забрал со скамейки бутылку с водой и полотенце и в последний момент оглянулся, с удивлением обнаружив, что Алексей никуда не собирался, пошел к боксерским мешкам и пневматическим грушам.       — А ты? Не пойдешь? — Паша посмотрел на время, было два пятьдесят пять.       — Да нет, мне… — Алексей обернулся на его голос и сверился со своими часами. — Нужно быть на работе с утра. Из зала даже добираться удобнее.       — И часто ты так ночами не спишь? — Паша никогда не умел вовремя прикусить язык, вопрос был личным, но Алексей все-таки ответил.       — Случается, — голос у него не изменился, но взгляд стал жестче. Паша примирительно поднял руки.       — Извини, лезу не в свое дело, — в конце концов всё в чужом облике говорило, что Алексей имел полное право на сложности со сном: шрамы на груди у него были относительно недавними. Один этот факт заставил Пашу его еще больше зауважать: вернуть форму после нескольких тяжелых ранений дорогого стоило. В раздевалке Паша едва дошел до душа и закрылся в кабинке, так накатило: тяжелое дыхание, разгоряченное тело, облепленное майкой, взгляд темно-вишневых глаз. Рука на плече. Паша едва к себе прикоснулся, содрогнувшись от удовольствия и залив ладонь белым и вязким. Дрочить на другого человека, зная, что он буквально за стенкой, было одновременно правильно — и не. И несправедливо, это Паша почувствовал, когда они снова встретились дня через три, не ночью, правда, а ранним утром, в начале шестого, и Паша, едва успев размяться, попробовал опять напроситься на спарринг. Алексей совершенно точно собирался отказаться, но Паша не собирался потерять едва пробившиеся зачатки их общения и перебил его:       — Послушай, мы оба знаем, что на ринге можно получить травму куда серьезнее, чем один пропущенный удар по зубам, — аргумент был очень сомнительным, однако в чужих глазах отразилось согласие. — Я не хрустальный, все будет нормально. Давай, пойдем, нам обоим это нужно. Естественно, на втором спарринге ничего не закончилось. Они ни о чем не договаривались специально, но если уж совпадали графиками, то вместе выходили на ринг, не обязательно для поединка, но и классически постучать по лапам. Переживать паршивые дни на службе Паше становилось куда проще, если в зале был Алексей. И речь шла не только о банальном «выпустить пар»: Паша не знал о нем ровным счетом ничего, но что-то внутри него отчаянно тянулось к Алексею, довольно быстро выйдя за границы плотского желания и порочного «хочу». Хотелось многого, в том числе и просто быть рядом. Шла, наверное, восьмая неделя с того момента, как они увиделись в первый раз.       — Чем ты занимаешься? — Паша спросил между делом, они отдыхали между отработкой ударов.       — У меня строительный бизнес. Ты скорее всего слышал, по радио часто рекламу крутят, — Алексей сказал это, не задумываясь, но совпадение было забавным: телевизора у Паши не было, а вот радио в машине он действительно слушал. И понимал, что ему не соврали, но и всей правды не сказали, бизнес вероятнее всего был мишурой, очень качественным прикрытием. Паша продолжал мысленно возвращаться к шрамам, на которые сейчас вдоволь нагляделся, стоило им с Алексеем немного сблизиться. И это ощущалось как самое правильное, что Паша сделал в своей жизни за последние лет десять минимум, пусть и непростое: он словно палочкой разворачивал ежа и думал почему-то, что Алексей считает так же. Они оба не были общительными — даже без «слишком», просто не были, экстраверты поневоле из-за работы, но внутренне закрытые за семью печатями, и очень осторожно подбирали друг к другу ключики. Разговаривали они, старательно обходя все темы, связанные с работой и личной жизнью. Паша не знал точно, сколько лет Алексею, но предполагал, что они были либо одногодками, или с небольшой разницей в один-два года. Выяснилось, что они вполне могли видеться на юношеском чемпионате по боксу в Челябинске в девяносто девятом году. Оба увлекались мотоциклами, но Паша забросил еще в Новгороде, а Алексей продолжал гонять уже на треке — и успел туда Пашу пригласить. Общение отчасти напоминало ходьбу по минному полю, но Паша был готов идти на риск и проявлять инициативу. Утащил Алексея в кафе самообслуживания закрывать углеводное окно после тренировки — ну и что, что час ночи? Тот оказался вынужденным амбидекстром — но ел и держал ручку левой рукой, что снова напомнило Паше об Андрее и почему-то ощущалось предательством: Андрюху он знал пятнадцать лет, Алексея — в разы меньше, но новый знакомый казался продолжением самого Паши — и нет, розовые очки были ни при чем. Паша никогда не верил в карму, но сейчас ловил себя на мысли что, может быть, ему так воздалось за Латышеву, из-за которой он потерял все нажитое непосильным трудом в Новгороде, но в Петербурге встретил Алексея — был, наверное, один шанс на миллион, что в таком человеке он вдруг почувствует что-то родное. Стены между ними продолжали рушиться, весьма странными путями, но результат их стоил: во время одного из спаррингов Паша организовал Алексею нокдаун, и сам не понял даже, как это вышло — тот прекрасно держал удар, Паша вроде бил по локтям, а потом вдруг влепил перчаткой по голове. Удар получился таким сильным, что Алексей чуть не вылетел за канаты, спасло то, что они были на рейдже, по низу которого шла сетка. Паша впервые за очень долгое время почувствовал тот самый животный страх покалечить партнера по рингу. Алексей не сразу смог встать, его шатало, как пьяного — но своего подбежавшего охранника он остановил жестом, не позволяя подойти или тронуть Пашу.       — Молодец, форму держишь, — пробормотал он, это уже стало у них присказкой, но сегодня фраза ощущалась иначе. Паша сидел рядом с ним, наблюдая, как синее полотенце пропитывается кровью — у Алексея лопнула губа. В боксе это было неизбежно, но Паша все равно себя грыз — он не хотел причинять ему боль. Однако Алексей отнесся к этому философски и даже улыбнулся непострадавшей половиной рта, и от этой кривой улыбки Паше вдруг стало тепло. Между ними что-то сдвинулось, как будто до нокдауна Алексей не до конца принимал тот факт, что Паша может за себя постоять, а теперь его отпустило, и тренироваться стало проще. Неделю они виделись урывками, Паша приходил — Алексей уже уходил, и наоборот; они могли перекинуться парой слов, но не больше; а в воскресенье дружно пришли в семь вечера. Размялись и встали поработать на лапах, и на десятой комбинации джеб-хук Паша как-то неудачно подставил руку и вместо очередного удара остановился и зубами стянул с левой руки биток — малую перчатку, морщась. Сбросил и с правой и дернул большой палец, вправляя на место с мерзким щелчком, непроизвольно задышал чаще.       — Что у тебя? — Алексей скинул лапы и, не спрашивая разрешения, взял Пашину руку в свою ладонь, осторожно ощупывая.       — Да палец вылетает, старая травма, — это было наполовину ложью, Пашу в свое время научили снимать наручники слегка варварским способом, вывихивая большой палец, чем приходилось пользоваться, потому что Паша с завидной регулярность находил себе приключения. Не отразиться на стабильности сустава это не могло; врачи в один голос обещали, что Паша доиграется до операции, иначе к старости останется без рабочего пальца. Алексей обернулся к своему охраннику.       — Толя, бинт принеси, — попросил он. — В моей сумке, красный. Охранник кивнул и скрылся в коридоре, ведущем к раздевалкам.       — Да не надо, я уже привык, — запротестовал Паша.       — Привык он, — проворчал Алексей, но не отпустил, мягко помассировал палец — Паша чуть не застонал, сначала от боли, а потом от облегчения. Алексей точно знал, куда нажимать, и так же уверенно потом забинтовал палец вместе с запястьем. — Должно быть получше. Паше стало сильно легче, после очередного вывиха он обычно еще полсуток берегся, а тут его за пять минут привели в порядок массажем и повязкой. Паша бездумно совершенно улыбнулся и поблагодарил:       — Спасибо, Лёх, — и тут же сам себя одернул. — Извини, я… Но Алексей не выглядел задетым такой фамильярностью; он пошевелил губами, словно пробовал сокращенную версию собственного имени на вкус, и кивнул чему-то своему:       — Всё в порядке, — он вдруг улыбнулся так широко, что Паша засмотрелся на эту новую эмоцию и лучики морщинок вокруг его глаз и рта. — Ты… можешь меня так называть. Это было приятно, очередная дощечка на мостике их взаимоотношений, но Паша все равно старательно себя контролировал, чтобы не борзеть, хоть у него прорывалось иногда и «Лёш» и «Лёх». Полное имя шло ему больше, Паше нравилось раскатывать на языке каждую букву, гласную и согласную, смаковать это гордое «Алексей». Чтобы на исходе следующей недели он мог его простонать. Ничего не предвещало, что случится… так. Новый спарринг, они, порядком уставшие, оказались в клинче, из которого не могли вырваться, и уже не было важным, кто запнулся первым — спарринг перешел в партер. Паша был зажат между настилом и чужим сильным телом, притиснутым вплотную, и его прошило волной внезапного возбуждения, на которое изголодавшийся организм не мог не отреагировать самой что ни на есть примитивной и низменной реакцией. Алексей не мог не почувствовать — и Паша ожидал, что огребет по морде, но едва не задохнулся, когда тот резко прекратил их бесполезную возню и приподнялся на одной руке, так пристально смотря Паше в лицо, словно пытался заглянуть в душу. И вдруг толкнул языком щеку изнутри прежде, чем скатился в сторону. Это не могло не быть намеком, учитывая, как он ухмыльнулся, когда Паша поспешно отвел взгляд. Сердце у него билось так, словно вся кровь не прилила вниз от трения, тепла и понимания — что-то будет. Паша перевернулся набок и сел, прикрывая перчаткой пах и стараясь глубоко дышать. Он кожей чувствовал чужой взгляд, Алексей никогда до этого так на него не смотрел, словно жидким золотом капал — жгуче, болезненно почти. Они синхронно поднялись, чтобы уйти с ринга, Алексей привычно придержал для Паши канаты, но пошел не к скамьям и не к раздевалкам, а дальше, в самый конец зала. Оглянулся, убеждаясь, что Паша пошел следом — все так же с перчаткой в обнимку, пряча возбуждение, — отослал привычным жестом своего охранника и толкнул правую от пожарного выхода дверь. Это была комната с инвентарем, и не затхлая кладовка, а отдельное большое помещение, где на огромных стеллажах лежало всё: от мячей для сквоша до разобранных футбольных ворот. Основной свет не горел, у каждого стеллажа была отдельная небольшая подсветка, за Пашиной спиной щелкнул замок — а потом его вжали спиной в боксерские мешки, прислоненные к полкам. Первый поцелуй оказался таким, что Паша выронил из рук перчатку, которую продолжал бесполезно сжимать. Из-за их разницы в росте, хоть и небольшой, Алексею пришлось чуть наклониться — и Паша инстинктивно приподнялся на носках, потянулся к нему, ощущая только запах кожи и пота; Паша собирал губами соль с его губ и щек, гладил по влажному выбритому затылку — но напрягся, когда горячие руки забрались ему под футболку. Алексей немедленно остановился и хотел было отступить, но Паша не позволил, поймал его за пояс.       — Извини, я просто… Отвык, — Паша погладил его по спине, по лопаткам, прижался губами к краю челюсти, но Алексей придержал его, заставляя посмотреть в глаза.       — Я себя чувствую так, словно тебя заставляю, — выговорил он. — Если тебе что-то не нравится, мы прямо сейчас прекратим.       — Да не в тебе дело, я давно хотел… с тобой, тебя. У меня просто долго никого не было, — признался Паша, с облегчением заметив понимание в чужих глазах.       — У меня тоже. Года полтора, может быть, даже два. Что? — Алексей поймал Пашин взгляд. — Как говорится, не мы такие — жизнь такая.       — Я думал, у тебя от поклонниц отбоя нет, — выдал Паша, вопреки своим словам прижимаясь теснее, провел по сильным предплечьям до ладоней — и Алексей перехватил его руки, сжал в своих.       — Нужны они мне, эти поклонницы, — он усмехнулся Паше в губы и поцеловал, глубоко и сильно, влажно, с языком, прихватив Пашу за шею сзади и под спину — очень вовремя, ноги у Паши желали подкоситься от остроты ощущений.       — Камеры… — вдруг вспомнил Паша. Очень вовремя, конечно.       — Сегодня не работают, — успокоил его Алексей. Паша вдруг подумал, а работали ли они хоть раз за все то время, когда они были в зале. Разговаривать больше не хотелось, тело требовало больше дела и меньше слов, и не в вертикальном положении. Алексей пошарил рукой по стеллажу и на ощупь нашел то, что показалось Паше полотенцем — но оказалось куском толстой ткани с вышитой на ней символикой клуба, чтобы не валяться голыми задницами на матах; Паша рухнул на них поверх этой ткани, приятно мягкой и даже уютной, и утянул за собой Алексея. Тот решил не тратить время зря и стянул Пашины шорты вместе с трусами, даже не расшнуровав его кроссовки, потом подумал, и кроссовки тоже стащил. Паша поежился от прохлады, и Алексей лег на него сверху, уткнулся лицом в мягкую поросль на Пашиной груди и поднялся выше до его губ, прикусил верхнюю прежде, чем поцеловать. Паша податливо приоткрыл рот, не задумываясь о том, что он так легко позволял малознакомому по сути человеку раскладывать себя на матах — и стонал в голос, не в силах заткнуться или хотя бы уменьшить громкость. Алексей сполз по его телу вниз, касаясь губами и языком каждого участка кожи с той же планомерностью, с которой тренировался, провел языком по дорожке волос от пупка до паха, когда Паша поймал его за плечо, тормозя.       — Подожди, я в душе не был… — ни один из них там не был, но Паша знал, как он сам пахнет после тренировок — сильнее других людей, физиологическая особенность, чтоб её. Алексей остановился, но только для того, чтобы, глядя Паше в глаза, лизнуть его кожу там, где бедро переходило в пах.       — Тебе дискомфортно из-за этого? — он облизывал его, как леденец, ни капли не смущаясь и не брезгуя, и ждал ответ. Паша растерялся совершенно, пробормотал «Нет, но…» и затих. Алексея в первую очередь волновало Пашино удобство, не своё, такое отношение было в новинку.       — И мне нет. Всё хорошо, расслабься, — Паша послушно попытался для того, чтобы через минуту выгнуться всем телом, когда почувствовал мазки языка на члене. Он хрипло, сорвано задышал, прикусил язык, щеку и все равно сорвался на стоны, когда увидел — и почувствовал, — как головку его члена обхватывают губами, посасывая, толкая языком и облизывая. Паша с трудом верил, что вот так можно после двухлетнего отсутствия отношений — и секса, — с легкостью доводить до безумия, но у Алексея получалось. Он лежал между Пашиных разведенных ног, так и не раздевшись, и сосредоточился исключительно на его удовольствии. Паше, сгорающему от чужих прикосновений, хотелось еще одной вещи — он дернул ногой, не зная, как попросить, но это и не требовалось: Алексей всё понял по его взгляду и устроил Пашины лодыжки на своих плечах так, словно они всегда там были. Паша снова застонал, понимая, что разошелся, не сдержавшись от восторга — сбывались его сокровенные мечты, — потянул его за влажные волосы, заставляя насадиться глубже, и сам испугался, но Алексей не отодвинулся, вернул его ладонь обратно себе на голову и легко пропустил член дальше в рот, позволяя ему уткнуться в стенку горла. У Паши сгорели последние предохранители, и контролировал он себя откровенно плохо: либо не трогал голову Алексея, чтобы не дергать лишний раз за волосы, либо не пытался невпопад подмахнуть бедрами так, чтобы член оказался немного глубже в потрясающе горячем рту. Никто никогда так его не ласкал, Паша из-за этого совершенно дурел, забывая о том, что его партнер — живой человек, не кукла и не робот, и надо бы побережнее. К Пашиному счастью, без мозгов был только он, Алексей решил себя поберечь и чуть отстранился, вытер подбородок и рот и продолжил ласкать Пашу левой рукой, обернув ладонь вокруг члена.       — Давай-ка вот так, — его пальцы легко скользили по слюне и естественной смазке. Паша заочно был согласен на всё, даже если бы ему предложили продолжить на машине Смита или беговой дорожке, поэтому вместо ответа простонал и толкнулся в чужую руку. Алексей вытянулся рядом с ним, мелко целуя от лба до груди, то и дело менял хват ладони, словно на турнике, от чего Пашин член дергался — как и его хозяин, которого надолго не хватило: один толчок в кольцо сильных мозолистых пальцев, другой — и Паша с очередным громким стоном кончил, до боли прижав к себе Алексея, чтобы следом сразу легко оседлать его, не позволяя себе передохнуть. Хотелось еще, больше, и Паша дернул чужие шорты вместе с бельем вниз, высвобождая напряженный член. Размерами Алексея природа не обделила: Паша облизнулся, провел по стволу до самого основания и вверх, и повторил, с долей разочарования понимая, что Алексею тоже придется довольствоваться его рукой, не ртом, как бы ни хотелось им обоим. Практики у Паши давненько не было, и меньше всего ее хотелось начинать сейчас, с риском познакомить нежную кожу со своими зубами — у Паши в юности была сломана челюсть, сустав и в лучшие годы иногда «заедал», что уж говорить про нынешнее время. Продолжить так ему, однако, не дали: Алексей стянул его с себя на маты и поцеловал, приподнявшись на локтях. Паша ответил, не испытывая ни капли брезгливости на тему того, где только что был его рот. Собственный вкус на чужих губах будоражил сознание, Паша замычал от удовольствия и покрепче вцепился в плечи Алексея, нагло пропихнул язык поглубже и снова схватился за чужой член, от чего ему простонали в губы. Алексей оказался очень чувствительным даже к самой простой ласке — и очевидно долго сдерживался, Паша поймал нужный темп и несколькими длинными движениями довел его до оргазма, с наслаждением наблюдая, как на несколько мгновений Алексей полностью расслабился, теряя всю свою собранность, но потом словно опомнился — исключительно для того, чтобы жадно прикусить Пашу за шею, обозначая, но не оставляя след. Он все еще чуть дрожал, но останавливаться не планировал: задрал Пашину футболку до ключиц, навалился всем телом и снова начал спускаться с поцелуями и укусами от груди до паха. Они едва-едва смогли оторваться друг от друга, только когда окончательно вымотались, и теперь валялись на сбившемся под ними широком полотнище. У Паши, несмотря на поздний час, сна не было ни в одном глазу, у него мечта сбылась; Алексей наоборот дремал, прижимаясь лбом к Пашиному плечу и закинув на него руку, словно они были в кровати, а не на желто-красном лежбище из пенополиуретана вторичного вспенивания; все эти маты еще предстояло не забыть протереть, убирая следы общего удовольствия. Паша перелег на левый бок, сжал ладонь Алексея в своей и прижался поцелуем к его лбу, ощущая мелкие шрамы у линии роста волос и над бровью, провел носом до чужой переносицы, снова поцеловал. Вкус кожи и пота на губах сводил с ума, Паша и представить не мог, что выйдет так, что станет можно. Что он в конце концов не страдает по гетеросексуальному мужчине — хотя Паше стоило перестать сомневаться еще в бассейне, когда Алексей, терпеливо возившийся с Пашей на мелкой части, в условном лягушатнике, с совершенно невозмутимым лицом поинтересовался, знает ли Паша фильм «Цвет ночи». Паша знал и из-за этого смутился, обрадовав Алексея красными ушами. В тот раз он смог нормально поплыть — видимо, для того, чтобы иметь возможность уплыть от таких вопросов, а не перебираться, схватившись за бортик. У него был хороший учитель, но главное — мотивация. Паша, наверное, смог бы заснуть на этих матах и проспать рядом с Алексеем до самого утра, если бы не его спортивные часы, скрывающие в своей начинке как минимум суперкомпьютер. Они лежали на второй полке ближнего к ним стеллажа, экран у них зажегся и издал тонкий писк, на который Алексей сразу открыл глаза и сел, провел пальцем по экрану, что-то читая, и выдохнул с отчетливым звуком разочарования.       — Уйдешь сейчас? — Паша надеялся, что спрашивает не тоном своей бывшей жены, всегда возмущавшейся, когда мужа из кровати выдергивали на внезапное задержание или по тревоге. Алексей виновато посмотрел на него.       — Прости, мне через два часа надо быть на другом конце города, — он погладил Пашу по бедру до колена — это было почти жестоко, Паша подставился под руку, снова возбуждаясь даже от такого жеста, но третьему разу не было суждено сбыться. В любом случае надо было брать из ситуации всё возможное, и Паша торопливо сел, схватился за плечо Алексея дернул на себя и поцеловал, со страхом надеясь, что это не станет их последним поцелуем. Не стало, но следующих добрых полторы недели кряду у них случились только две совместные тренировки, потом они пару раз сталкивались в коридоре, обмениваясь более долгим рукопожатием, чем следовало бы, но Паше хватало; у него теперь были не только фантазии, но и воспоминания, и Паша являл собой живое доказательство того, что от чрезмерной мастурбации волосы на ладонях не растут, иначе он напоминал бы йети. Паша его хотел, Алексея, — целиком, всего, его словно вернуло на два месяца назад, когда кроме плотских утех ничего больше не приходило на ум, мечталось теперь о большем, чем торопливые ласки руками и ртом. Вечером в пятницу он приехал в клуб в начале двенадцатого с одним-единственным намерением. Переоделся, хоть и знал, что вещи на нем не задержатся надолго, просто в зал нельзя было в уличном. И не прогадал, сработало чутьё: Алексей как раз заминался, перейдя к растяжке: Паша чуть слюной не подавился, наблюдая, как он тянулся к мыскам кроссовок и аккуратно выпрямлялся. Алексей не сразу заметил притихшего Пашу, но оглянулся — и тут же повеселел, улыбнулся:       — Я уже подумал, не придешь… — он запнулся, когда Паша показал ему зажатый в ладони тюбик, который издалека можно было принять за упаковку крема. У Алексея совершенно отчетливо загорелись глаза, буквально стали ярче, улыбка стала шире и зубастее, он едва сдерживал торжествующую ухмылку. Два взрослых человека, которые знали, чем закончится эта ночь: Паша подошел к нему сам и притянул за лямки майки, ощущая губами чужую пробивающуюся щетину, крошечные чуть колющиеся волоски, едва царапающие Пашины губы и подбородок. Алексей охотно целовал его в ответ, придерживая за локти, гладил выше них по плечам; Паша сильно сдерживался, чтобы не толкнуться в чужое бедро, обтянутое черными шортами.       — А твоя тренировка? — спросил Алексей, отпустив Пашин рот, и задевал губами ухо, прихватил зубами мягкий хрящ, мочку.       — Как-нибудь в другой раз, — Паша в жизни бы не подумал, что уши окажутся его эрогенной зоной, но сейчас голос у него подрагивал от одного ощущения горячего дыхания на коже. Алексей поцеловал его в нос и возле глаза, прежде чем взял за руку и повел из зала. Трахаться в раздевалке Паша всегда считал моветоном, но только не с Алексеем: он прижал Пашу к лавке, мазнул губами по шее, а потом снова встал и ушел за шкафчики — Паша обиженно застонал, но заткнулся, когда Алексей вернулся к нему.       — Я запер дверь, — он показал ключи и положил их на ячейки с уличной обувью, снова сел к Паше, уперевшись коленом между его бедер; лавка была достаточно широкой, чтобы Алексей оперся на локти по обе стороны от Пашиной головы, взъерошил ему и без того растрепанные волосы — челку пора было стричь, просто времени не хватало, — повернул Пашину голову вверх и вбок и прижался раскрытым ртом под кадыком, жарко дыша, лизнул тонкую кожу и мягко прикусил целой цепочкой следов вниз до ключиц. Паша, тонко стонавший и до боли возбужденный, попытался было потянуть вниз его шорты, но Алексей поймал его за запястье, погладил нежную кожу там и сел на лавке со словами:       — Подожди-подожди, сегодня мне точно нужен душ, — Паша чуть не заныл, когда Алексей отпустил его, подхватил две баночки с гелем и шампунем, полотенце и со словами «я сейчас» скрылся в душевой. Одежда на Паше ощущалась лишней и неприятной на растревоженной коже, и он избавился от футболки и шорт, белье предусмотрительно не стал надевать еще когда приехал. Больше ничего сделать не успел, даже прикоснуться к собственному требующему внимания члену: Алексей вымылся едва ли не за минуту и одеваться не стал, вернулся полностью обнаженным со своими вещами в руках, в одних тапках. В мягком теплом свете он выглядел так, словно вышел из-под инструмента древнего мастера, шрамы только придавали сходство со скульптурой, высеченной из мрамора. Паша с радостью обхватил его за бедра, притянул к себе и провел языком по животу, как давно хотел, собирая разбежавшиеся по коже мурашки слева и справа от пупка. Уткнулся носом выше в те самые кубики пресса, предмет легкой зависти, на них можно было натирать сыр — или стирать белье; в частности, все трусы за эти три месяца, бесславно павшие перед Пашиным воображением и снами. Чем сильнее Паша был возбужден, тем большая дурь лезла ему в голову — которую ему Алексей приподнял своей рукой, наклонился и поцеловал, гладя по затылку, но недолго.       — Пойдем, — он потянул чуть одуревшего от рваной ласки Пашу следом за собой в самый конец раздевалки. То, что Паша считал шкафом, оказалось очередной дверью, как-то по-особенному открывавшейся и отъехавшей в сторону, словно в купе поезда. За ней оказалось совершенно другое помещение, резко контрастировавшее с современно обустроенной раздевалкой. Стены из натурального камня с узорами, напоминающими о турецких султанах, мозаика на потолке, длинные мраморные лавки-лежки навевали мысли о сауне или хамаме, как будто комнату начали переделывать, но не довели до ума. Ничего подобного Паша никогда не видел, растерянно оглядывался, не сходя с порога, от такой роскоши кружилась голова — его еще сильнее повело, когда Алексей, успевший расстелить полотенце — судя по всему, кусок любой ткани у них становился постоянным третьим, — но не лавке, а возле нее, сначала прижал Пашу к стене, тронул губами его припухший рот, а потом подхватил Пашу под бедра, осторожно укладывая, и устроил его на полотенце.       — Мягкий пол, серьёзно? — удивление было приятным, Паша ожидал жесткий камень под спиной и все связанные с этим неудобства — и сам себя обругал, понимая, что Алексей бы так с ним не поступил.       — Это специальные плиты, — объяснил он. Для ликбеза был не самый подходящий момент, но никто из них ничего не имел против. — Выглядят как мрамор, не скользят, амортизируют. Ну и мягкие, да. Новое знание не задержалось надолго в Пашиной голове, Алексей улегся между его разведенных ног и сам толкнулся вдоль Пашиного члена, по его животу, размазывая предэякулят. Он определенно оценил гладкую кожу груди — не зря Паша скоблил бритвой все те тропические леса, его вылизывали от подмышек до грудины, нарочно щекоча кожу; соски оказались ощутимо прикушены до полной твердости. Паша ничего не имел против такой прелюдии, просто сегодня ему хотелось совсем другого.       — Подожди, подожди, — он подрагивающими пальцами поймал Алексея за скулу, заставляя оторваться, и тот поднялся выше и поцеловал Пашу до тех самых фейерверков перед глазами, расплывшихся яркими кругами под веками. Паша совершенно ватными руками нашарил возле своей головы смазку и пихнул ее Алексею, чуть не промазав мимо его пальцев. Тот определенно оценил нежно-салатовый тюбик: Паша по жизни был тем еще скупердяем, особенно если не видел смысл куда-то вбухивать даже небольшие деньги, ел кое-как и мог питаться лапшой быстрого приготовления с копеечной сосиской вприкуску, но на смазке не экономил, у него и так в жизни — до знакомства с Алексеем, конечно, — было немного удовольствий, поэтому на Ёску он тратился чуть ли не с гордостью. Алексей выдавил себе на пальцы прозрачный лубрикант, успевший согреться за время их затянувшихся предварительных ласк, и густо размазал его по Пашиному члену и ниже, до самого копчика, добавил себе еще немного в ладонь. Паша готовился сам, но мышцы уже успели чуть стянуться, однако Алексей легко толкнулся в него указательным пальцем, не встречая сопротивления, постепенно ввел его до костяшки и провернул внутри — Паша от переизбытка эмоций сжал его коленями чуть ли не до хрустнувших ребер. Намек был понят, в Пашу мягко вошли и средним, настойчиво ткнувшимся в переднюю стенку и маленькую железу на ней; помассировали там, обвели по кругу, и еще раз, и чуть нажали — у Паши внизу живота все скрутилось тугим клубком, член напрягся еще сильнее и потек. От своих рук Паша ничего такого не испытывал — либо они все-таки росли у него из того места, в которое он их пихал, или — что более вероятно, наличие другого человека играло решающую роль. А тут два чужих пальца — и у Паши прорезался голос. Алексей осторожно и терпеливо готовил его для себя, растягивая и наглаживая внутри, строго следуя принципу «ласка и смазка», и успел наставить Паше несколько засосов на внутренней стороне бедер — предварительно испросив разрешения.       — Давай, не могу больше, — попросил Паша, с трудом заставляя себя перестать стонать как начинающая порнозвезда — а акустика здесь была прекрасная, каждый стон резонировал от стен и звучал гораздо громче. Но и молчать не выходило, ему сносило башню: и от того, что секса с проникновением у него не было чудовищно давно, и от того, что сейчас всё это должно было случиться не с непонятным человеком с сайта знакомств или из клуба, а с Алексеем. Который последние десять минут изображал глухоту к Пашиным мольбам про «побыстрее», затыкая его то поцелуем, то прижатыми к простате пальцами — количество которых выросло в геометрической прогрессии, как и смазки, хлюпавшей внутри и заставлявшей Пашу жмуриться и краснеть, — и легкими поглаживаниями там же. Он отчетливо ощупал Пашу, разводя пальцы, убеждаясь, что тот достаточно подготовлен и не зажимается, и только после этого кивнул. Раскатал по своему члену презерватив — который сам откуда-то добыл, Паша и не понял; ему было все равно, он и без резинки заочно был согласен. Алексей снова его поцеловал, прижимаясь лбом ко лбу, но чуть отодвинулся, когда Паша попытался потереться об его живот; подтянул Пашу к себе и вошел в него: не торопясь, плавно, но полностью и остановился, позволяя подышать и привыкнуть. Это не требовалось, Паша был готов продолжать — он не испытывал ни боли, ничего такого, только наполненность и сильное растяжение подготовленных мышц. У Паши никогда не было настолько опытного партнёра, и он снова застонал исключительно из-за этого, не веря самому себе. Алексей толкался в него до конца и почти полностью выходил, чередуя мелкие неглубокие движения и длинные, пронзительно приятные. Паша старательно подавался к нему, встречая каждый толчок; едва водил пальцами по своему члену, чтобы не перебивать другое удовольствие, но Алексей не планировал затягивать процесс, ему самому было непросто поддерживать убаюкивающий, небыстрый темп — Паша не был готов для чего-то более интенсивного, как бы ни хотел; его поцеловали в лоб, в висок, Алексей пробормотал ему «хороший мой» в самое ухо, и от этого «мой» Паша застонал, не слыша себя, подался навстречу, сжался и кончил, ощущая растекающуюся между их телами липкую влагу. Алексей медленно отстранился, стянул презерватив и довел сам себя, глядя на Пашу, глаза в глаза, и упал рядом с ним, размазывая по Пашиному животу общую сперму, не переставая целовать. Ночь просто не могла стать лучше, Паша был отлюблен так, что пошевелиться не мог; пол под ним был мягким; Алексей, прижавшийся сбоку, — приятно уставшим и прошептавшим «ты не представляешь, как я тебя ждал». Паша вернулся домой едва вменяемый и такой счастливый, что напугал соседку, гулявшую с собакой, попытался лечь спать, но только весь извертелся, сбив простыню и запутавшись в пододеяльнике. Ненадолго отрубился перед самым будильником и умудрился рано закончить рабочий день, разобравшись с делами и документами к шести часам; домой не хотелось, и он поехал в зал, не надеясь там встретить Алексея, но тот появился через сорок минут после Паши. Самому Паше стоило закончить тренировку и вернуться в свою квартиру, чтобы нормально поспать, но он напросился на ринг. Алексей верно считал его состояние и почти не трогал, максимум награждал легкими тычками, но Паша пребывал в эйфории и даже руки не мог нормально поднять, ломая стойку. Одно название, а не спарринг, любой ребенок с третьим юношеским боксировал бы лучше, и Алексей легко остановил их бесцельное барахтанье: Паша успел понять, что ему сделали подножку — чтобы бережно уронить на настил ринга, придержав под головой. Паша поерзал под Алексеем, не в силах не смотреть в чужие темные зрачки размером с пятирублевую монету, и, не сомневаясь, что камеры их не видят, надавил перчаткой ему на затылок и поцеловал до прикушенной губы — своей. Друг к другу их тянуло со страшной силой, но договариваться о конкретном времени их не-свиданий не получалось, образ жизни не позволял, но они искренне старались: на одну из тренировок оба приехали едва живые после основной работы, даже переодеться не смогли, и каждый пробормотал «увидеть тебя хотел». Ни о каких тренажерах не могло быть и речи, Алексей привел Пашу в сенсорную комнату — здесь и такая была, — и часа два они провалялись в тишине и полумраке, не в силах разговаривать: Паша лег головой на грудь Алексею, взял в свою ладонь его пальцы и больше не двигался, пока они оба немного не оклемались. Сидели потом в кафе в дальнем углу, отделенные перегородкой от остальных посетителей, жадно ели и разговаривали обо всем, кроме того, что случилось. Паша был на сутках, потом стоял в оцеплении, куда согнали всех, и после этого в вырванный зубами выходной только спал, изредка просыпаясь, чтобы сходить до ванной или закинуть что-то в рот. Озвучить всё это он не мог, и Алексей тоже не распространялся, где он сам так умотался. Работа оставалась единственной запретной темой, Паша успел рассказать про свой развод, про сына, который и видеть не хотел отца; говорил про родителей, которых рано потерял — ни с кем до этого Паша не делился так и не пережитым до конца горем, но смог открыться Алексею, который не стал шумно его жалеть, но позволил выговориться, а сам молчал и держал Пашу за руку, и сильно обнял, когда Паша затих, мелко вздрагивая, он словно наизнанку вывернулся. Лежал потом головой на чужих коленях, постепенно приходя в себя, и Алексей мерно гладил его по лицу, по вискам; Паша никогда не чувствовал себя в большей безопасности, чем с ним. В этом плане бассейн всё еще был открытием, от Паши в свое время отказывались тренера: как детские в новгородском «Химике», так и взрослые, даже частники. Паша успел неоднократно убедиться, что мент, не умеющий плавать, равняется мертвому, если хоть где-то не повезет, и сам дважды тонул, оба раза чужими руками в воде оказывался — и не отправился к Посейдону только из-за Андрюхи, у которого был разряд по плаванию. Но с Алексеем у Паши получилось поплыть за три раза, не подряд даже, и у них добавилось очередное место для совместного времяпрепровождения. Паша барахтался на крайних дорожках, Алексей уходил на центральные, выделенные для скоростного плавания. В воде Паша пока еще быстро уставал и сидел подолгу возле бортика, наблюдая, как Алексей взрывает руками водную гладь отточенными профессиональными движениями опытного пловца. В зоне СПА были телевизоры, предназначенные для посетителей массажного кабинета со специальными креслами, но Паше с Алексеем не светили последние ряды в общественных кинотеатрах, поэтому и такого опыта хватало за глаза; ни один фильм они так целиком и не посмотрели, находя другие, более приятные занятия, включавшие Пашу, стабильно перебиравшегося на чужие колени через десять минут после начала любого кино. В клубе был даже гольф-симулятор. Алексей хорошо играл — еще бы он не, и терпеливо объяснял азы Паше, правда такие уроки у них периодически срывались: Паша заводился с пол-оборота, когда ему поправляли стойку, негромко объясняя в самое ухо, как правильно выполнять замах и удар, — для этого, безусловно, не требовалось так прижиматься со спины к Пашиной заднице, однако их обоих всё устраивало. Паша понимал, что влип, что не мог не. С самого первого дня, когда не знал имени и просто заглядывался на красивого мужика, а теперь с трудом представлял свою жизнь без него, несмотря на то, что их отношения не выходили за пределы зала. Паше хотелось большего, но он не чувствовал правильный момент, чтобы попытаться об этом заговорить. С их первого раза прошло недели четыре, они оба заканчивали дневную тренировку — и удалось же совпасть обычно загруженный понедельник, — бежали на соседних дорожках, когда охранник принес Алексею телефон; он послушал собеседника, лязгнул зубами «я понял», сбросил звонок — и сжал несчастный смартфон в ладони едва ли не до хруста.       — Ты в порядке? — Паша спрыгнул со своей дорожки и подошел к нему, погладил по плечу, внутренне млея от того, что мог так прикоснуться — и что Алексей придвинулся чуть ближе к руке, прежде чем ответил.       — Да. Нет. Извини, рабочий вопрос. Мы с тобой не увидимся пару дней, в четверг тогда только. Это был единственный раз, когда он о чем-то Пашу предупредил. Вторник и среду сам Паша логично прохалявил, позанимался дома с гантелями и выходил на уличные тренажеры, но к залу не приближался — смысла не было. В четверг Паша для разнообразия приехал на службу не за две минуты до планерки и оказался перехвачен Михайловым до того, как успел войти в здание управы. Утро началось не с кофе, а с трупа — Паша мысленно застонал, когда узнал адрес. Какого-то бедолагу завалили прямо возле клуба, перед самыми ступенями. Они с Андреем приехали к уже оцепленному лентой зданию, с телом работали эксперты. Два пулевых, в грудь и в голову, это не было случайной смертью. Пашу это мало интересовало, куда больше волновало, не закроют ли на сегодня клуб — и не сорвется ли долгожданная встреча, и он чуть не пропустил мимо ушей, когда Михайлов заговорил:       — Смотри-ка, и Фома уже здесь, вон его тачка, — Андрей указал на одну из припаркованных машин.       — Кто здесь? — Паша непонимающе посмотрел на него.       — Ну, Фома, — Андрей посмотрел на него, как на дурака, а потом взгляд его прояснился. — Черт, все время забываю, что ты не местный. Алексей Фомин, тебе нигде в сводках пока не попадался? Он смотрящий.       — Смотрящий по Центральному, что ли? — Паша на самом деле почти никого из авторитетов не знал, видел однажды Батю, следившего за Курортным районом.       — По региону, Паш. И клуб этот его, — последняя фраза заставила Пашу оглянуться на припаркованный транспорт, проклиная свою хорошую память: служба обязывала, и номера машин он хорошо запоминал. Лендровер, на который показал Андрей, был до боли знакомым, как и стоящий позади него кадиллак, машина сопровождения.       — Здесь своя система, несколько категорий членства: за самую первую, зеленую, вступительный взнос что-то около шестисот тысяч, а потом по полляма ежегодно, — Андрей продолжил трепаться. — Ну и по возрастающей, сам понимаешь. Здесь не бывает случайных людей, Фома тут сам тренируется, просто так не попадешь. В клуб Паша ввалился на негнущихся ногах, не забывая делать вид, что он тут впервые, и старательно крутить головой по сторонам, осматриваясь. Администратор на ресепшене улыбнулась ему профессионально вежливо, точно так же, как и Андрею, и Паша возблагодарил этику здешних сотрудников. Он с Андреем прошел мимо тренировочных залов в крыло администрации, поднялся по ступенькам мимо бухгалтерии — и чуть не врезался в Михайлова, когда тот резко остановился.       — Вон Фома, — Андрей кивнул вперед. — Помалкивай, твой искрометный сарказм он не оценит. Паша знал, кого увидит, но отчасти это было неожиданным. Алексей всегда выглядел так, словно сошел с обложки журнала, однако сегодня превзошел сам себя: он был в строгом костюме, угольно-черном, в кристально-белой рубашке и идеально подобранном галстуке. Чисто выбритый, уложенный волосок к волоску — и с таким тяжелым взглядом, что Паша невольно замер за спиной Андрея, подходить ближе резко расхотелось. К Алексею их сразу и не пропустили: охранник — крепко сбитый мужик в пиджаке, так тщательно охлопал Пашу с Андреем, словно каждый из них прятал под рубашкой небольшой пулемет и «лифчик» с патронами к нему, и только потом шагнул в сторону, разрешая подойти. От холода и безразличия в чужих глазах Пашу встряхнуло, перед ним словно стоял другой человек — фактически так и было: тот Алексей, с которым он тренировался — и спал, не был авторитетом Фомой. Разговаривал с ним Михайлов, Паша перестал вслушиваться после нескольких ответов Алексея, нисколько не сомневаясь в их правдивости. Делать им здесь было нечего. Ничто не связывало убитого с клубом — или с криминалом. Совпадение, не более того. Искать заказчика и исполнителя нужно было в другом месте, но это было рабочей бытовухой. У Паши никак не складывалась картина: он фактически был никем, обыкновенный мент, по случайности оказавшийся в северной столице — и трахавшийся с главой криминального мира Петербурга. Это стоило занести первой строкой в резюме: уволится из полиции, будет чем похвастаться. Хотя с Пашиным послужным списком косяков и залетов ему светило только шлагбаум поднимать где-нибудь на стоянке. Полную картину ему дали бы документы, но до управы ждать не хотелось, и Паша, не поняв даже, что уже некоторое время находится в одиночестве, достал телефон и вбил в поисковик фамилию, имя и отчество. Ничего неожиданного, множество слухов и домыслов, часть — правдивые, но не подтвержденные, другая часть могла быть как дезой, как и истиной. Бизнесмен, владелец того и сего — в том числе и нескольких строительных компаний, меценат, восстанавливающий исторические здания из своего кармана, — и хладнокровный бандит, жестко на грани с жестокостью поддерживающий порядок в городе. Паша не зря считал себе чуть затупившимся к чужим несчастьям циником, но после пары прочитанных коротких статей его замутило. Ну не вязался заботливый и ласковый Алексей вот с этим всем: убийствами, шантажом, разборками. Паша нашел даже репортаж двухлетней давности о тяжело пострадавшем в перестрелке петербургском бизнесмене. Это случилось аж в Красноярском крае, где с ним что-то не поделил потенциальный партнер. Была фотография из аэропорта, сделанная скрытой камерой возле спецборта МЧС. Полутруп на каталке с торчащими из всех мест трубками меньше всего напоминал сильного и здорового мужчину, которого Паше так нравилось касаться и ласкать. Читать про него можно было до бесконечности, и Паша потерялся в буквах и страницах, когда его громко позвали.       — Паша, — он обернулся на знакомый голос. Алексей стоял возле дальних кабинетов, один — и смотрел так, как в спортзале, словно скинув с себя личину Фомы и змеиные глаза. Паша не мог к нему не подойти. Про необходимость соблюдать дистанцию он напрочь забыл, привычно вписываясь в чужое личное пространство: мозг осознал, с кем они, и отрубил все защитные механизмы.       — Нам с тобой есть, что обсудить, — мягко сказал Алексей, словно извиняясь за равнодушие, с которым встретил Пашу до этого.       — Мне надо предупредить… — Паша оглянулся по сторонам, но они были одни. Алексей покачал головой.       — Михайлов не будет тебя искать. Идём, — на этот раз он дождался Пашиного кивка и пошел не вперед, а рядом с ним. Здесь оказалась целая система просторных коридоров с указателями, но Паша всё равно запутался в поворотах, один из которых привел в то, что казалось тупиком, но Алексей надавил на одну из декоративных плит, и часть стены отъехала в сторону, являя спрятанный за собой вход в лифт с целой панелью на дверях и биометрическим сканером. Алексей сначала коснулся его своей ладонью, потом ввел длинный код из двенадцати цифр и жестом попросил Пашу прижать руку к сканеру. Тонкая зеленая линия пробежала от фаланг до запястья, и лифт открылся. Алексей пропустил Пашу вперед, сам встал возле кнопок и нажал на четырнадцатый этаж. Паша разглядывал его в зеркале, словно впервые увидел: одновременно знал его — но вместе с тем словно сегодня познакомился заново. Лифт выпустил их сначала в большой предбанник, чтобы ожидающие не толпились в коридоре — из которого можно было попасть в добрую дюжину кабинетов, но Алексей шел вперед, никуда не сворачивая, и нажал на ручку тяжелой двери с табличкой «приемная». Паша ожидал увидеть секретаря — смазливую девчонку, но за столом сидел мужчина примерно Пашиного возраста, скуластый и веснушчатый, в сером костюме. При виде начальства он встал и потянулся за несколькими папками с документами, но Алексей остановил его жестом.       — Всё потом, Кирилл. Если будут спрашивать, меня пока нет, — секретарь так же молча кивнул и вернулся за свой стол. Алексей обошел его и приложил руку к очередной двери, такой, ломать которую пришлось бы со спецоборудованием. После нее был небольшой коридор со светильниками-факелами и еще одна дверь. Паша подумал, что за ней окажется новый коридор, как в Форт-Ноксе, но тяжелая створа разъехалась лепестками, и они оказались в кабинете. Ни одного окна, идеальная звукоизоляция, шумела только сплит-система. Мягкое освещение, темные стены, никаких вычурных статуй и помпезных люстр; просто и лаконично. Стол с ноутбуком, большое кресло, слева в глубине второй длинный стол в окружении стульев для переговоров и встреч. Паша наметанным взглядом определил, что некоторые стенные панели скрывали за собой встроенные шкафы. Без людей вокруг и необходимости держать лицо Алексей чуть расслабился. Снял пиджак, оставаясь в жилете. Даже строгая одежда не скрывала стройное мускулистое тело, и Паша, несмотря на непонимание и долю злости — за то, что от него утаили правду, — поймал себя на укатывающихся в одном направлении мыслях и понадеялся, что не покраснел. Алексей нажал на нижнюю часть стены за своей спиной, панель отъехала в сторону и показала нутро маленького холодильника. Алексей взял оттуда две небольшие бутылки, одну оставил себе, вторую протянул Паше, садясь за стол.       — Возьми, не бойся. Это минералка, — он дождался, пока Паша все-таки заберет бутылку, пусть с некоторым недоверием — которое показалось глупым, травить его явно не собирались, Паша хотел пить, на улице было двадцать девять градусов, и скрутил крышку с щелкающим хрустом, сделал глоток. Кажется, он в жизни не пил воду вкуснее. Вполне возможно, что в подвале здесь била скважина. Алексей и сам отпил воду, но вдруг поморщился, словно от резкого удара, взял что-то из ящика стола: напоминало спрей от насморка, но упаковка была другой, буквы на латинице. Отвернулся вместе с креслом и сделал два вдоха одновременно с пшикающим звуком, только после этого снова повернулся.       — Извини. Мигрень, — он извиняющееся улыбнулся, но на дне зрачков у него стояла с трудом скрываемая боль.       — Жара эта всё, — Паша понимающе кивнул. Ему самому на улице было не очень хорошо, но в прохладе кабинета понемногу отпустило. Но его явно позвали не о погоде поговорить. — Как мне к тебе обращаться?       — Можешь по имени, как раньше, — Алексей определенно ожидал этот вопрос в числе первых. — Но вообще меня называют Фомой.       — Собачья кличка какая-то, — Паша сначала сказал, потом подумал, но Алексей вдруг улыбнулся.       — Может быть. Тогда давай по имени. И присаживайся, не надо стоять. Паша сел на стул перед ним и пару мгновений просто смотрел в глаза. Алексей не отвернулся.       — И зачем был весь этот цирк? — Паша хотел спросить спокойно, а получилось не то с обидой, не то с наездом.       — Сначала хотел на тебя посмотреть в неофициальной обстановке. Без всей этой мишуры, — Алексей обвел рукой комнату, но имел в виду не её одну.       — Теперь ты должен сказать «а потом», — не удержался Паша. Был бы девицей, начал бы верещать про поруганную честь и достоинство, попользовали, дескать, чтобы подобраться поближе, но это казалось таким глупым и необоснованным, что даже Паша со всей своей подозрительностью не смог это озвучить вслух.       — А что было потом, ты и сам знаешь. Но, если бы ты ко мне тогда не подошел и не предложил спарринг, я бы не полез.       — А как тогда? — Паша невольно заинтересовался логической цепочкой.       — С помощью «крота», как еще, — Алексей невесело усмехнулся. — Заплатил бы одному из твоих коллег, он бы сливал информацию о том, как ты ведешь дела, как работаешь. Потом я попробовал бы тебя перевербовать — но ты за деньгами не пойдешь, так что пришлось бы поднапрячься. Да что я тебе рассказываю, стандартная схема. Схема, может быть, такой и была до того, как их с Алексеем отношения перестали быть обычным взаимодействием двух посетителей спортзала — и Паша влюбился, сейчас это понимал. Но одно дело провалиться по маковку в богатого бизнесмена, владельца строительной фирмы, другое — в смотрящего по региону, пропасть между этим была пошире долины реки Кайперти.       — То есть ты мне работу предлагаешь? — в своих сумбурных мыслях Паша с трудом улавливал связные, но про перевербовку уловил.       — В рамках основной занятости — да. Мне как раз нужен толковый начальник охраны — моей личной. Оформлен будешь официально, оклад, премия и вот это всё, — перед Пашей легла на стол толстая черная папка с его фамилией на обложке. Открывать ее Паша не спешил.       — И пенсия? И соцвыплаты? — вылез тот самый Пашин сарказм, на который реакция была разнообразной: от непонимания до разборок с подвалом. Алексей же ответил серьёзно.       — Конечно. Я законы соблюдаю. Слышать это из уст человека, на руках у которого было крови больше, чем в Охтинском водохранилище, ощущалось, как шутка, но Алексей не улыбался.       — А со старым начальником что случилось? — догадывался Паша, что, но решил идти до конца.       — Скажем так, не оправдал возложенное доверие, — общая фраза, но Паша примерно понимал. Такого человека, как Фомин, нельзя было кинуть и остаться безнаказанным; эти мысли у Паши, видимо, отразились на лице, на что отреагировал Алексей:       — Я не трогаю тех, кто мне верен, мои люди ни в чем не нуждаются. Я не беспредельщик. И не буду тебе рассказывать, что тебя ждет в твоей ментовке. С генералом Арсеньевым ты уже познакомился, полковник Михайлов долгое время служил под его началом. Сам понимаешь…       — Что меня сожрут? — перебил Паша, и Алексей сосредоточенно кивнул.       — Может и что похуже.       — И что, ты со всеми кандидатами так? — Паша нервничал, из-за этого хамил. У него в голове не укладывалось, что Фомин Алексей Леонидович, влиятельный криминальный авторитет, смотрящий, и Алексей, Лёша из спортзала — это один и тот же человек: как гонявший его по рингу, так и жадно раскладывавший на полу, назвавший Пашу своим.       — Нет никаких «всех», Паш, — Алексей поднялся из-за стола, обошел его только за тем, чтобы присесть на столешницу возле Паши. — Я знал, что мне нужен ты. И организовал твой перевод в Питер.       — А Латышев? — Паша даже опешил. — Он же…       — Латышев имеет вес только в твоем родном городе. В Петербурге он ничего не решает. Я вышел на него, как только стало известно, что ты ищешь его дочь и добром это не закончится. Но всё оказалось хуже. Не вмешайся я — ты бы даже не уехал. Мои люди сопровождали тебя всю дорогу и обезвредили нескольких головорезов Хантера еще до того, как ты покинул область. Вот это стало новостью. Паша был уверен, что Хантер не тронул его, памятуя о своем спасении, но теперь выяснилось, что хорошее тот не умел помнить. И то, что Паша не лежал с простреленной башкой и не разбился на машине, пока не оказался в Петербурге, было полностью заслугой Алексея. Паша хрустнул пальцами — от нервов, но большой палец отозвался неприятной болью, неожиданной сейчас, заставившей скривиться. Паша и моргнуть не успел, как Алексей в очередной раз, не спрашивая, забрал его ладонь в свою, привычно коснулся несчастного пальца.       — Опять болит? — но ответить не дал, продолжил сам. — Согласишься на мое предложение, и у тебя будет хорошая страховка. Кистевой хирург в неё входит, тебе смогут помочь.       — Специально узнавал, что ли? — Паша едва удержался от стона облегчения, массаж творил с ним ужасно прекрасные вещи.       — Да, — Алексей чуть-чуть улыбнулся, пока растирал мягко Пашину руку.       — И ты не боишься? Что мент — даже бывший, — будет на тебя работать, еще и возглавлять охрану? — дело было не в этом, Паша не хотел быть только охранником, не теперь. Он это знал — и Алексей, в свою очередь, понимал. Приподнял Пашину голову за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.       — Это мой город. Мои законы. Никто и слова не скажет, — он ответил сразу на все вопросы — и на не заданный. Паша не мог понять, иррационально или нет, но он вдруг ощутил невероятное спокойствие, несмотря на то, что в полной мере осознавал, кто его работодатель, и на что он подписывается. Он уходил не к неизвестному бандиту, и даже не просто к смотрящему Фоме; для Паши он, невзирая ни на что, оставался Алексеем — едва не нокаутировавшем его в день знакомства, трогательно переживавшим потом; ответившим на каждую Пашину инициативу и помогшим ему выбраться из скорлупы. Ни с кем и никогда Паша не был так близок, он словно знал Алексея всю свою жизнь — но по какому-то глупому недоразумению встретился с ним только на четвертом десятке. Но у Паши даже случилась семья: жена, сын — а Алексей был все эти годы одинок. И Паша больше не собирался терять драгоценное время. Схватился за его рукава и притянул к себе, поцеловал, не задумываясь — и ему ответили. Даже в прохладе кондиционированного воздуха Паша ощущал, как у него горят щеки от ощущения чужой кожи под пальцами, от того, как Алексей целовал в ответ, проходясь языком по губам. Он отодвинулся первым и осторожно выпрямился, но Паша успел увидеть гримасу на его лице; наклон вперед, видимо, усилил головную боль. Паша мысленно обозвал себя идиотом, встал со стула и подсел на стол рядом с Алексеем.       — Можно я?.. — Паша опять мягко потянул его к себе, и Алексей доверчиво подвинулся вперед, подставляя шею и затылок. Паша сдвинул воротник его рубашки, осторожно помассировал от седьмого позвонка вверх, нажимая и гладя — его учила жена Андрея, не Михайлова, Пашиного Андрея; Лена была медсестрой и дополнительно закончила курсы массажа. А Паша был способным учеником. Шея и плечи у Алексея оказались каменными от боли и напряжения, но Паша старательно массировал его по нужным точкам и смог уловить момент, когда Алексею стало полегче, и его тело немного расслабилось.       — Спасибо, — взгляд у него был благодарным, по-детски открыто-искренним. Паша успел его пожалеть: в чем смысл денег и власти, если они не могут избавить от мучительной боли. Они сидели молча, плечом к плечу, когда Паша взял его ладонь — Алексей чуть непонимающе поднял глаза, — и пожал её, мысленно подписывая договор. В этой жизни Паша сожалел слишком о многом, но о сегодняшнем решении не планировал. Он мог сколько угодно не верить в судьбу, но когда его фактически за шиворот привели к самому главному и важному человеку в своей жизни, отказаться от этого смог бы только идиот. А Паша был умным. И смелым.       — И что я должен сделать? — кроме продажи души, очевидно. С Пашей это произошло еще в раздевалке спортзала. Но Алексей упомянул только основную занятость, а значит что-то еще оставалось в тени. Понятливый и чуткий, Алексей не сразу осознал, что это «да», чуть растерянно моргнул — а потом от его улыбки словно рассеялся мрак в углах комнаты. А Паша все не мог поверить, что это из-за него, что ему могут радоваться — так. Алексей вернул ему рукопожатие и, не отпуская Пашину руку, обнял его, крепко обхватывая поперек спины. Паша прижался к нему, обнимая в ответ, вдыхая запах кожи, одеколона и какого-то средства для укладки волос, и отпускать не планировал.       — Мне нужно найти кое-кого, — заговорил Алексей, когда они все еще сидели на столе, уже не в объятиях, но соприкасались ладонями. — В твоем распоряжении будут все мои средства и ресурсы. Если после этого ты захочешь вернуться в Новгород, я смогу это устроить. Это означало обратный отсчет для Хантера. Но Паша не сомневался — никуда он не вернется. Вся его жизнь за три с небольшим месяца оказалась сосредоточена в Петербурге.       — И кого же? — Паша не знал, что ожидал услышать; у Алексея в руках была сосредоточено такое влияние, что запрос мог быть как минимум на Зодиака.       — Сейчас, — Алексей поднялся со стола, снова обошел его и повернул ключ в замке верхнего ящика. Выдвинул его и достал небольшую коробочку, протянул ее Паше, который сразу снял крышку. На мягкой подкладке лежала небольшая, с ладонь размером, красная пластиковая буква «А». — Ты что-нибудь слышал об Архитекторе? fin.