Двое против всех

Макс знает, Макс помнит: с тех пор, как случилось торнадо прошло 336 ночей; он унес жизни более тысячи человек — она знает, ведь тот день ржавым гвоздём вбит в её сердце. Больше не существует жизни до 11 октября, она слишком плохо её помнит: даже ту последнюю, яркую, полную событий неделю. Понедельник стал четвергом, четверг – вторником; границы между ними условны, если не стерты вовсе; обрывистые воспоминания вьются в голове, разлетаясь, никак не собираясь в единый хоровод. Теперь есть только «после». Мучительное и вместе с этим освобождающее «после» — новая реальность без перемотки времени (время, наоборот, для неё застыло) и перемещений по фотографиям (полароид, кстати, пылится в коробке, Макс не тоскует по звуку затвора), без академии и её студентов (то ведь ещё тоже совсем недавно было таким новым!) и длинных записей в дневнике — сейчас он состоит из заметок, где девушка просто констатирует происходящее — сухо и скупо (совсем на тебя не похоже, чувиха, сказала бы Хлоя, если б имела шанс взглянуть на них хоть раз). Боясь забыть основное, она не вдаётся в детали, эмоции не льются на бумагу, ведь они и не бьют через край. Холодная расчетливость поначалу охватила Колфилд после шторма – то не было чувство спокойствия или тихой, безропотной радости, что всё, наконец, позади; это была смесь равнодушия с горечью. В её душе штиль еще не наступал. Где-то в руинах Аркадии Бэй осталось и её тело. Тело той Макс. Так она думала первую осень и долгую зиму, отождествляя себя с каждым жителем, не выдержавшим удара стихии; с каждым деревом, покосившимся от мощного ветра, – и вместе с этим с самим штормом, с неукротимой силой природы. Среди её записей – ни одного рисунка. Только буквы – одинокие маяки среди молочного моря страниц. 20 октября, вечер В отеле. Хлоя выкурила третью пачку. Скоро кончатся деньги. 25 окт Были у родителей. Обсуждали, что делать. Они предложили пожить у них месяц, потом перебираемся с Х. в отдельную квартиру (ей как раз должны заплатить за потерянное имущество). Пойду работать. Может, однажды вернусь к учебе. Не сейчас. 27 окт, утро Дождь льет. Всё это напоминает мне о Нем. Х. пересматривает фотки с мамой по несколько раз в день. Я видеть это всё не могу. Редко когда Макс доверяла бумаге что-то большее. Но бывало и такое. 1 ноября Сон снился. Пока самый страшный из всех. Аркадия разрушена, ни одного дома нет целого, и я хожу туда-сюда, как по лабиринту. Вдруг вижу людей – никто даже не ранен... Все, кто умер, ожили. К каждому подходила, пытаюсь говорить, вроде улыбалась даже, а они все молчали. Пустые глаза. Каменные. Ни один не выкрикнул: «ты нас убила, Макс!», как это обычно происходило. Они просто молчат. Ничего более жуткого я не видела. Проснулась, задыхаясь. Х. меня обнимала. Но сон я ей не рассказала. 5 декабря А сегодня мне снилось забвение. Блэквелл отстроили (почему-то только его), и я снова хожу на занятия, вижу учителей, кого-то из своих. Но вновь ощущение, словно это сон во сне, или будто школа – это чистилище. Когда они все мне снится живыми, я не верю, что это правда. Даже где-то... там, по ту сторону. А ведь раньше я в это верила. «Невозможно горевать вечно» – однажды сказала ей Прайс, не понаслышке знавшая, что это такое – горе. У синеволосой не осталось сил на вечную скорбь, её нельзя было выразить слезами (а разве не всё уже выплакано?), нельзя было выразить даже местью (ведь все отомщены – и они с Макс, получается, тоже), а ведь именно месть обычно помогала Хлое приглушить боль. А сейчас у неё была та, с кем она могла разделить эту боль, – и Макс неосознанно взяла на себя худшую часть. Прайс больше не бунтовала и не винила мир в своих бедах – она перестала делать это ещё до того, как Колфилд порвала ту роковую фотографию. По пути на маяк что-то в ней надломилось, изменилось навеки – не исковеркав её суть до не узнавания, а наоборот… преобразив. Максин не могла этого не замечать, она только казалась глухой к смятению в сердце своей девушки. Она всё понимала. И чувствовала, что она в долгу у этого мира, хотя она сама, будто ножницами, прочно вырезала себя из его жёсткой ткани. Как-то раз, это было в один из тех вечеров, что должны были бесследно растаять в памяти шатенки, в каком-то промозглом закоулке, куда зашла Макс, пытаясь укрыться от брызг машин, рассекавших по улицам Сиэтла, она увидела бездомную. До того момента облака гирями висели над девушкой. Внезапно небо над ней расплавилось, и она мгновенно зашарила по карманам, достала всю мелочь, что у нее была, и еще бутерброд, который так и не успела съесть на работе, машинально выложила это всё перед женщиной, не насладившись её благодарным взглядом, – и нырнула в темноту. – Макс? Не верю, что ты сегодня не выпила кофе, – усмехнувшись, бросила Хлоя, слегка коснувшись Колфилд плечом на следующее утро. – Я тоже. Но он кончился. – И ты не купила вчера? Мне сбегать? – Нет, Хлоя. Пока денег нет. Совсем. В глазах Прайс читались легкое непонимание и вопрос. А в глазах Макс – едва уловимый восторг. Было ещё много странностей. Однажды Макс, мчась по шоссе на отцовской машине в поздний час, ловила себя на ядовитых мыслях, одновременно будоражащих и ужасающих. Вот бы попасть в аварию, заработать амнезию и забыть всё, что случилось И всё же разум – а именно он, по замечанию Хлои, – спасал шатенку и был ее путеводной звездой, компасом, единственной, быть может, ниточкой между берегами безумного отчаяния и самообладания. Мозг сам создавал ад и сам же искал оттуда выход. Находил ли? Иногда Хлое казалось, что нет. После очередной тяжёлой смены она ложилась к ней, гладила её по спине, боясь разбудить, потревожить хрупкий сон или – что хуже – вовсе испортить его. Она лежала, не переплетая пальцев, просто любовалась своей девушкой, искренне смакуя чистую радость нахождения с ней, в одном пространстве и, главное, времени. Прекрасный момент, однако, мог быть легко нарушен: взгляд Хлои случайно падал на включенный ноутбук недалеко от кровати. Десятки открытых вкладок: «гуманитарная миссия», «стань волонтером!», где-то еще маячили ссылки на авиабилеты и поезда – прочь из Америки, Макс снова надумала спасти мир, чтобы искупить грехи. Какие грехи? Хлоя не говорила с ней об этом. Она была уверена: та никогда не оставит её одну и была чертовски права в этом. Для Колфилд это была своего рода терапия, которая не исцеляла, но немного обнадеживала, создавала иллюзию, где у девушки ещё есть шанс что-то исправить и сделать мир лучше. Максин не общалась с выжившими, избегала встреч и разговоров, всё делала через письма, наполненными, кажется, её юношеским оптимизмом, но вряд ли за милыми пожеланиями скрывались её настоящие чувства. 10 апреля, 2016 Пишу письма в Аркадию. Рядом сидит Хлоя и помогает мне формулировать – кто бы мог подумать? – что-то вежливое, доброе и глупое. Разозлилась. Бросила ручку. Сказала ей, что все мои слова – жалкие центы, отчеканенные ртом, но не сердцем. – Ну что ты, Максимус, – сказала тогда она, откинувшись на спинку стула. – Не можешь сейчас, сделаешь потом. У нас есть всё время вселенной, если ты забыла. И это её утешало. Да, время есть, думала она. Время действительно есть, и оно теперь правда принадлежит Вселенной, а не ей, и какой же странный покой, неизвестное ранее умиротворение испытывала Макс при этих мыслях. Уже нельзя ничего вернуть и нельзя заглянуть вперёд. Муки выбора однажды останутся где-то глубоко там, не исчезнув полностью, но уже не терзая её. Шатенка знала: её решение не было правильным. Но она поступила так, потому что не могла поступить иначе. В облегчении она брала её руку. Нежно касалась губами. Они сидели в тишине.