Ври, что бы жить

Ври 2 Эмир сидел на трибунах стадиона и курил. Стадион был старый — местами облупившаяся краска на бетонных скамьях, запах сырости и мокрой пыли, серое небо над головой, тусклое, как будто покрытое мутным стеклом. Вдалеке, за сеткой, кто-то орал матом — возможно, школьники, гоняющие мяч. Воздух был тяжёлый, как после грозы, хотя дождя не было. Только слабо тянуло влагой и уличным дымом, который неясно откуда взялся — будто город сам подгорал изнутри. Он курил медленно. Курить он не любил — табак оставлял мерзкий привкус во рту и щипал язык. Но это напоминало ему о матери. О тонких пальцах, которые нервно держали сигарету. О редких вечерах, когда она позволяла себе расслабиться. О запахе духов и дыма, перемешанных с чем-то тёплым и родным. Никотин проникал в лёгкие причиняя боль, странную, двусмысленную, будто бы сам воздух внутри него начал сопротивляться. Он не до конца понимал — это физическое или ментальное. Но было невыносимо. Где-то внизу скрипнула ржавая дверь, и раздался крик: — Эмир! — окликнули со стороны входа. — Кашоков! Спускайся. Голос был знакомый. Это Джибилов. Тренер нальчиковской команды по Экси. Эмир не сразу отреагировал. Он сидел высоко, на третьем ярусе, с которого хорошо просматривался весь стадион. Пустой, как мир после войны. Еще пару дней назад здесь кипели эмоции, выкрикивали фамилии игроков, гремели динамики. Сейчас — лишь гулкая тишина и пара ворон, лениво шуршащих по крышам трибун. В Нальчик он приехал примерно полтора года назад, сразу после смерти матери. Без чёткого плана, почти на автопилоте. Просто потому что здесь его ждать точно не будут. Здесь его никто не знал. А ещё — потому что мама была кабардинкой. Пусть и жила всю жизнь в Балтиморе, на другом конце планеты. Эмир ощущал это как магическое возвращение на незнакомую родину, в которую его будто бы тянуло чужой кровью. Он нашёл заброшенный дом на окраине — облупленный, продуваемый, с треснувшими окнами и дверью на проволоке. И поселился там. Требований у него было не больше, чем у таракана: угол, еда, тишина. Вещей — и того меньше. Поэтому ни соседи, ни учителя ничего не заподозрили. Он был как призрак: в школе — тихий, незаметный, не вызывающий вопросов. А ещё — учитывая, сколько денег он вбухал в новые документы, устроиться в местную школу не составило труда. Подпольные умельцы в Махачкале сделали всё как надо. Когда мама была жива, она твердила: держись подальше от Экси. Повторяла это с такой настойчивостью, будто в этом виде спорта пряталась сама смерть. Учитывая как часто они встречались с этой смертью лицом к лицу, парень мог сказать что она права. А по ночам Эмир видел отрывки воспоминаний из гнезда — фрагменты прошлого, вспышки из детства, когда ему ещё можно было играть. Не просто можно — только это от него и требовалось. Он был рождён для этого. Его тренировали, растили, затачивали под игру, как под нож. После приезда в Нальчик его почти сразу взяли в местную команду по Экси. Но без регулярной практики и с намеренно скованной техникой, он играл весьма посредственно. Он сам ухудшал свою игру, притуплял реакции, ошибался специально. Ему не нужно было, чтобы кто-то заметил «молодую революцию спортивного мира». Он спускается вниз. Медленно, не спеша, словно с каждым шагом проверяя прочность под собой. — Да, тренер? — спрашивает он, поравнявшись с мужчиной. Джибилов смотрит на него сверху вниз. Его тёмные глаза будто бы что-то скрывают, и в этом взгляде читается какая-то вина. Чувство, которое Эмир сразу же не переносит. Оно наводит на тревожные мысли, как предупреждение перед выстрелом. — Эмир, ты уже полтора года играешь в нашей команде, — начал тренер. Голос у него был ровный, но срывающийся на сдержанное раздражение. — И честно говоря… твой уровень игры в разы превосходит уровень всей нашей команды. Эмир напрягся. Внутри что-то сжалось — не страх, скорее, плохое предчувствие. Он до конца не понимал, что может последовать за такими словами. Парень чуть отшатнулся, опуская взгляд в землю. Асфальт под ногами был серый и потрескавшийся, покрыт пылью, в которой застревали сигаретные бычки и засохшие листья. А в голове, как наждаком по стеклу, проскребли воспоминания. Огромные трибуны, тысячи лиц, крики, кровь. Малая лига. Щелчок шлема, когда тренер защёлкивал его на затылке. И ещё — мамино лицо, испуганное, красное, с каплями дождя или слёз? Эмир не был уверен, что когда-либо видел, как она плачет. Плачут от боли и страха, а у них с мамой не было времени ни на то, ни на другое. — Я… — он начал было говорить, но Джибилов поднял руку. — Послушай. Я тебя не продаю, не ссы, — он криво усмехнулся, поправляя спортивную куртку. — Просто к нам приехал один человек. Он тренер юношеской сборной. И он ищет нападающего. Я дал ему твою нарезку. Скулы Эмира дрогнули. Он сжал челюсть, язык упёрся в нёбо. — Вы не имели права. — Я имею право всё, пока ты в моей команде, — спокойно сказал Джибилов. — И если ты не полный идиот, ты пойдёшь и поговоришь с ним. Думаешь, я не замечаю, что с твоей семьёй что-то не так? Это пойдёт тебе на пользу. Эмир не ответил сразу. Сердце билось в горле. Слова обрывались, а мысли не успевали сорваться с губ. Он поворачивает голову к выходу. Там, в полумраке дверного проёма, стоит невысокий мужчина. Он опёрся плечом о косяк и внимательно смотрел на школьника, словно изучал. Эмир встретился с ним взглядом и злобно зыркнул из-под стеклянных линз очков. — Эмир Кашоков? — Мужчина подходит ближе. Они примерно одного роста, но возраст выдавали его глаза — карие, с тусклым светом прожитых лет. И ещё — седина в волосах, в висках, в бороде. Он протягивает руку: — Меня зовут Дмитрий Позов. Я тренер юношеской сборной Экси университета «Пальмето». Возможно, вы слышали о команде под названием «Лисы». О нас часто говорят. Он усмехается — не радостно, а скорее горько. Эмир жмёт руку быстро и сухо. Пальцы сжимаются и сразу отпускают. Он не собирался играть в этот спектакль. — Благодарю, но я не заинтересован в том, чтобы начинать карьеру игрока в Экси, — равнодушно отвечает Кашоков. — Мы просмотрели около четырёхсот заявок. И твоя оказалась лучшей, — продолжает давить Позов, — Я бы не приехал в Нальчик, если бы наша бывшая нападающая не перерезала себе горло. Катя была сильной. Но недостаточно. Эмир не шелохнулся. Только в груди стало холодно. Он делает пару маленьких шагов к выходу. — Мне приятно, что вы выбрали меня, но я вынужден отказать. Тренер кладёт ему руку на плечо, останавливая. — Это не я тебя выбрал, — отвечает он. И кивает за спину. Эмир медленно поворачивает голову — и замирает. За ним стоит высокий парень с чёрными, как уголь, волосами. Его лицо — острое, как лезвие, с узкими азиатскими глазами, в которых таилась смесь презрения и скуки. И в то же время — хищный интерес. Эмир почувствовал, как всё внутри сжалось. Сердце на миг остановилось, потом резко ушло куда-то вниз, в живот. Нурлан. Имя всплыло в памяти, как яд из-под кожи. Гнездо. Тренировки. Крики. Кровь. Он его узнал? Конечно узнал. Как он мог не узнать? Прошло восемь лет. Эмир в линзах, с обесцвеченными волосами. Весь облик сменён. Но взгляд — взгляд остался. Шестерёнки в голове закрутились с бешеной скоростью. Если пришёл он — значит, Рико уже знает. Если знает Рико — значит, знает и отец. А это значит: надо уходить. Быстро. Как только можно. Как только сейчас. Может, повезёт — не наткнётся на людей Мориям. Он резко выдергивается из хватки Позова. Движение инстинктивное, отточенное, словно тело вспомнило раньше, чем он успел осознать. Как будто дотронулись не просто до плеча — а до старого ожога. Бросив короткое, невнятное «подумаю», он разворачивается и почти сразу ускоряется, сначала шаг, потом быстрый, почти панический бег. Он бежит, не разбирая дороги. Гулкий топот кроссовок отражается от стен, будто чужой человек бежит где-то за спиной. Сердце колотится, дробит грудную клетку изнутри. Легкие рвутся, воздух будто стекло — хрупкий, острый, но всё равно необходимый. Бегать — это он умел. Умел лучше всего. Это был единственный способ заглушить голос в голове, единственный способ двигаться, не разваливаясь на части. Кашоков врывается в школу, распахивая дверь с ноги. Ему плевать на щеколду, на стекло, на то, что кто-то, возможно, видел. Он сбивает с ног какого-то опоздавшего ученика — тот вскрикнул, но Эмир не обернулся. Мысли одна за другой вспыхивают и гаснут, как искры на асфальте. Как он мог так проебаться? Как он мог…? Восемь лет. Восемь, мать его, лет, прятаться, меняться, исчезать — и всё ради того, чтобы попасться на такой идиотской хуйне? Внутри всё клокочет. Злость бьёт током, мысли рвутся друг с другом. В ушах — пульс. Бессвязный грохот крови, гудение сердца и непонятная тоска в горле. Всё внутри сжимается, словно тело само знает, что опасность ближе, чем кажется. Он толкает последнюю дверь, и… …и мир резко обрывается. Мощный удар в живот. Точный, выверенный, как будто специально выбрали момент, когда он максимально уязвим. Воздух вырывается из лёгких, как из проколотого мешка. Эмир сгибается пополам, почти падает, в горле поднимается тошнотворная пустота. Он закрывает глаза, сжимает зубы, слегка подвывает — глухо, почти по-звериному. Чья-то рука хватает его за подбородок — цепкая, властная. Поднимает лицо. Прямо перед ним — ухмылка, яркое, выжженное лицо, будто вырезанное из злой карикатуры. — Смотри как резво побежал! Может, Нурик и прав — для нападающего нехуевенькая скорость, — звучит голос. Он одновременно насмешливый и показательно дружелюбный. В нём — звериный азарт, как у кошки, что играет с мышью. Светлые волосы, сломанный нос, глаза, наполненные весёлой жестокостью. Парень явно наслаждается происходящим. И да, удар Кащоков оценил — сильный, точный. Но красиво? Вряд ли. Если хотел познакомиться — были иные способы. Эмир мог бы сказать это. Мог бы объяснить, сколько всего тот не понимает. Но не стал. Он знал — не все люди переваривают сложные фразы. Поэтому он просто плюнул ему в лицо. Плевок попал в щеку, хотя Кашоков целился в рот. Эффект был всё равно отличный — парень отвлёкся, убрал руку. В глазах появился какой то блик, как у обиженного щенка, но улыбка даже не спала. Он вытер лицо и тут же — всё той же рукой — врезал Эмиру в лицо. Хруст. Очки треснули. Что-то защёлкнуло в носу, кровь хлынула тонкой, почти безобидной струйкой. Но вкус её на губах — знакомый, яростный, неприятно родной. — Так как его зовут, Нурик? — почти лениво спросил блондин, не отрывая взгляда от Эмира. — Эмир, — послышался голос за спиной. И в комнату вошёл Нурлан. Он спокойно подошёл, молча взял Лёшу за шкирку и оттащил в сторону. Лёша сопротивлялся, как ленивый кот, и, хихикая, отступил, будто заранее знал, что это закончится именно так. — Лёша, — прозвучал ещё один голос. Узнаваемый и злой — Что ты творишь? Он ещё даже не с нами. — А жаль, — с нарочитой жалостью протянул Лёша, — давайте возьмем его себе. Он мне понравился. — Хуй тебе, — отрезал Эмир, тяжело поднимаясь с пола. Он вытер кровь с лица — она была липкой, густой, пахла железом и чем-то ещё, старым, древним. В нем эта кровь закипала. Лёша, не обидевшись, высунул язык. Красный, как у змеи. Дмитрий вошёл в зал последним. Он выглядел так, словно его выжали и высушили. Усталость в глазах, в походке, даже в том, как он держал папку. Эту папку он протягивает Эмиру, почти машинально. Кашоков смотрит на папку сквозь треснувшие стекла, будто не на документы, а на камень с пророчеством. Он не берёт её. Пока. — Держи. Тут подробнее про университет и нашу команду, — тихо говорит Позов. — Джибилов говорил, у тебя проблемы с родителями. Я могу с ними поговорить, если надо. Эмир хрипло рассмеялся. Смех — как будто его горло натёрли наждаком. — Не стоит. У них нет времени на эту чепуху, — коротко бросает он. Только челюсть дергается, словно в ней прячется ещё одна фраза, но она умирает, не родившись. — А теперь, если вы не против, я пойду и промою своё ебучее лицо. Он поворачивается, и каждый шаг — как удар. В теле ноет. В голове шумит. Как будто кто-то обмотал его изнутри колючей проволокой, а теперь медленно её стягивает. Кровь капает с подбородка, пятнами ложится на пол, на футболку. — Эмир, я заплатил за самолет для нас троих не только для того чтобы сломать твои очки, — устало говорит Позов. — Пожалуйста. Хотя бы выслушай. Он останавливается. Стоит, не дышит. — Эмир, Эмирушка, — сладко тянет Лёша, подвиснув на плече Нурлана — Мы прилетели ради тебя. Не разочаровывай нас. Вдох. Выдох. Он должен выстроить мысли. Быстро. Холодно. Как на поле. Лисы. Нурлан. Позов. Лёша. Он знает их всех. Он не просто узнаёт их — он следил. За восемь лет в бегах он читал всё, что могло намекнуть на родное: вырезки, сайты, форумы, блоги. Всё, что связано с Экси. Лисы — команда неудачников. Парень понятия не имел почему, но у Позова была цель собрать всех отбросов СНГ, что бы их команда вечность таскалась в хвосте рейтинга спортивной ассоциации. Наименьшее количество игроков среди всех команд НССА, половина из которых имела опыт отлежки либо в рехабе либо в колонии для несовершеннолетних. В прошлом году к ним присоединился Алексей Щербаков, то самое ахуевшее ебало на которое сейчас смотрел Эмир. Критически ебнутый вратарь. Забить ему было равносильно второму пришествию Христа. Возможно его убийственный стиль игры обоснован 4 годами детской колонии, а возможно таблетками на которых его обязал сидеть суд. Щербаков был очевидно хорош в Экси, настолько что его к себе приглашал университет Эдгара Аллана — чья команда являлась действующей чемпионом страны. Но Лёша отказался и вступил в ряды лузеров, что стало новой темой для СМИ и новостников. Обсуждать Лисов было любимым занятием людей в интернете. Конечно, смотря на них достаточно легко прийти к выводу что у тебя все хорошо. Неудачники и аутсайдеры. Полная противоположность Воронам, команде университета Эдгара Аллана. Именно там играл Нурлан, и был звездой их команды. Почему он сейчас с лузерами Лисами вербует новичка? Что-то не сходится. — Я повторюсь, — холодно говорит Эмир, — я не планирую играть в одной команде с Сабуровым. На лице Нурлана — лёгкое замешательство. Кашоков тут же исправляется: — Я не знаю, почему игрок из Воронов таскается с такими неудачниками, как вы. Но если вы заручились его наставничеством, то, прошу прощения, я вынужден отказать. — И давно в Нальчике отключили интернет? — смеётся Щербаков. — Мы, конечно, ещё не говорили СМИ, что Нурлан теперь с нами, но то, что его выгнали — уже три месяца обсасывают везде. Глушь ебаная. — Его не выгнали, — спокойно говорит Позов. И на секунду всё замерло. Даже Лёша замолчал — как будто воздух в зале сгустился и стал тяжелым, как грязь после дождя. Нурлан стоял всё так же спокойно, руки в карманах, спина ровная, лицо бесстрастное, но Кашоков заметил: на долю секунды его взгляд дёрнулся — будто ему в ребро воткнули осколок стекла. — Он ушёл сам, — продолжает Дмитрий. — Ты думаешь, Эмир, ты один в мире такой загадочный и сломанный? У всех в жизни есть дерьмо. Я просто даю шанс начать новую жизнь. Молчание. Все молчат. И Нурлан молчит. А Эмир уже совсем запутался. Если бы здесь были люди Мориямы то его бы уже минут двадцать как заламывали в тонированную машину. Во взгляде Сабурова нет ни капли паники, боли или чего то еще что прямым образом было связано с Малой Лигой и последним матчем кабардинца. Если бы бывшая звезда Экси поняла бы кто перед ней стоит, то вела себя не так уверено и высокомерно как сейчас. И вроде с этим Эмир разобрался. Сердце чуть под успокоилось, но оставался еще один момент которого он не мог понять. — Зачем это вам? — спрашивает Кашоков, и голос его звучит тише. Позов молчит с минуту. А потом — выдает: — Думаешь, я сколотил эту команду ради пиара? Нет. Просто я готов давать людям шанс. Второй, третий, двадцатый. Главное — на один больше, чем дают остальные. Эмир слышал — Позова считают сумасшедшим. Но сейчас, глядя ему в глаза, он сомневался. Может, он и правда верит. Может, и правда тянет всех, кто тонет. Эмир на его месте давно бы всех бросил. Позов делает шаг вперёд: — Мне не важно, что с тобой произошло. Не важно, почему никто не видел твоих родителей, не важно что за хуйня у тебя с документами. Да хоть ты сам антихрист. Скоро сезон. У нас нет нападающего. А ты — сражаешься на поле. Не играешь. Сражаешься. Скажи спасибо Джибилову, что он прислал видео, а не статистику. Мы видели, как ты намеренно её ухудшаешь. Но думаю, мы успеем тебя натаскать, до начала сезона. Мама говорила — держаться подальше от Экси. И уж точно — не играть в одной команде с Нурланом Сабуровым. И она бы была права. Мама все за права. — Я думаю, что всё же… — голос его дрогнул. Мысли не слушались. — Мне нужно обсудить это с мамой. — Эмирушка, — поёт Щербаков. — Ты нас не понял. Отсюда не подписав контракт ты не уйдёшь. Кашоков закатывает глаза. Рывком вырывает папку и уходит. Ему действительно нужно обсудить это с мамой. ••• Вечером, у себя дома, Эмир рассматривал папку с документами. Комната тонула в мягком, выцветшем свете лампы под потолком — холодный желтоватый круг, который выхватывал из сумрака только самое нужное: стол, старый стул с облезшей обивкой, руки парня, сжимающие углы пластиковой папки. За окном Нальчик дышал прохладой, редкие машины шуршали по мокрому асфальту, где кое-где еще блестели следы недавнего дождя. Университет Пальмето имел множество направлений и очень даже неплохой простор для реализации в будущем. Кашоков думал, что если и правда планирует провести минимум год там, то будет поступать на лингвистику. Он знал шесть языков в идеале — не из книг, а с улиц, от людей, в панельных дворах Варшавы, в убогих хостелах Бухареста, на рынках Стамбула. Скрываясь в разных городах и странах, Эмир быстро основался, вливался, впитывал, как губка. Он всегда находил способ — проскользнуть, не быть замеченным, влиться в менталитет, раствориться до следующего шага. Стипендия покрывала всё: проживание, еду, занятия спортом, даже анонимность. Бумаги лежали перед ним как билет в иной ритм — чужой, но стабильный. Шатен долго буравил взглядом документы. Пальцы постукивали по столешнице, выдавая внутреннюю дрожь. Мама бы взбесилась на него за то, что он смеет думать об этом. За то, что собирается уехать. За то, что решает свою судьбу. Но мамы тут не было. Было только гнетущее молчание квартиры, в которой всё напоминало о ней, хотя она в этой квартире никогда не жила: чашка с трещиной на краю, легкий запах её духов в коридоре, старое одеяло с засохшим воском от лампад. А соблазн маленьким червяком грыз сердце кабардинца. Он знал, что хочет уйти — из Нальчика, из всей этой жизни, из прошлого. Эмир в любом случае планировал уехать, как только закончит школу. Ему не было сильно важно, куда именно. Но, может быть, он может пожить под этим именем ещё немного. Может быть — подольше. ••• Теплый пар струился из-под двери ванной, напитывая воздух влажной усталостью. Щербаков выходит из душа, махая головой и суша волосы в полотенце. Голый торс блестит от недосохшей влаги. Он идёт по комнате босиком, оставляя едва слышные влажные следы на деревянном полу. Нурлан лежит на кровати отеля, в полутемной тишине — только синий свет телефона подсвечивает его лицо, усталое, подёрнутое мраком. В руке у него айкос, а изо рта — тонкая струйка пара, ища путь к потолку. — Брось это, — говорит Лёша, косясь на светящийся экран. Голос его звучит мягко, но с привычной язвительностью. — Отвали, — сухо отвечает Сабуров, не отрывая взгляда от заголовков. — Ты же с детства в этом спорте. Сам прекрасно знаешь, что они ничего хорошего не напишут. — Лёх, отвали, блять, что не ясного? — голос темноволосого закипает с первой искры, и в нём слышится не просто раздражение — изнеможение, накопленное за годы борьбы. Блондин только улыбается, пожимая плечами. — Критики говорят, что водка тебя убьёт, — говорит он, поворачиваясь к двери, — но то, что ты слушаешь критиков, убьёт тебя быстрее. И выходит, не дожидаясь ответа. За спиной — злой взгляд Сабурова. В коридоре его встречает тишина, слегка нарушаемая приглушённым гулом кондиционеров и тусклым светом потолочных ламп. У балкона стоит Позов — курит, прислонившись к стеклу. Его лицо срезано тенью. Лёша проходит мимо, не удостаивая взгляда. Волосы ещё влажные, липнут к коже, мешают видеть. Он чуть морщится и откидывает прядь со лба. Глаза у него голубые — холодные, почти стерильные, как лед в марте, когда снег уже грязный, но лёд всё ещё ядовито прозрачн Через два дня они вылетали обратно в Америку. Но и там, и здесь — всё одно и то же. Россия не вызывала у него никаких эмоций. Ни ностальгии, ни тепла. Так же, как и Америка — одна безразличная точка на карте, сменяемая другой. Щербаков открывает деревянную дверь в номер — и тут же отпускает ручку, сгибаясь пополам. Что-то резко схватывает живот. Волна боли накрывает с головой, и он едва удерживается, чтобы не вырвало. Рука тянется к животу, а из груди вырывается глухой, почти детский скулёж. В этот момент кто-то резко хватает его за подбородок, поднимает лицо вверх. Эмир. Стоит перед ним, и в глаза сразу бросается что на его лице нет очков. Глаза — зелёные, хищные, злорадостные. Они смотрят сверху вниз, придавливая не хуже руки. Щербаков криво усмехается, даже сквозь боль. Он уже планирует плюнуть в лицо нападающему, ответив той же монетой что и он когда то ему, но Кашоков впивается ногтями в его челюсть, предупреждая: не стоит. — Смотри-ка, сам прибежал, — хохочет Лёша. — Я подписал контракт, — равнодушно отвечает Эмир. — И ты должен мне новые очки, поскуда. — Спасибо должен сказать. Очки для додиков, — усмехается Щербаков. Эмир убирает руку, давая ему подняться. Парень встаёт — и сразу же кабардинец ловит резкий удар. Лёша взвивается с места и вскидывает кулак. Кашоков уворачивается, хватает его за руку — тонкую, поджарую, будто вырезанную из дерева — и скручивает. В следующую секунду у его горла оказывается нож. Лёша держит его в левой, а правой продолжает висеть в захвате. Эмир лишь приподнимает бровь — не дергается, у него в глазах — ясное осознание того что он доминирует. Однако в следующий миг получает коленом в живот. Воздух из лёгких выбивает, и он отпускает руку вратаря, но тут же бросается вперёд, отбирает нож, хватает его за плечо и валит на пол. Садится сверху, прижимая клинок к горлу. — А позвонить ты не мог? — спрашивает Лёша, тяжело дыша. Влажная грудь то поднимается, то опускается. Эмир ставит на нее свой локоть — В доках вообще-то указан контактный номер. Или ты в глаза долбишься? — У меня нет телефона, — отвечает Эмир и сплёвывает ему в лицо кровью. Щербаков шипит, вытирается рукой, и, лежа под ним, злится, как только может: — Сколько можно плеваться? Ты верблюд, блять, или кто? — Сколько можно бить меня в живот? Вообще то кровью просто так не плюются — грубо парирует Кашоков. Они пару секунд смотрят друг на друга. Щербаков лыбится, Эмир сохраняет привычную непроницаемость. В этот момент у блондина появляется редкая возможность рассмотреть его ближе. Белые, мягкие волосы. Темные зелёные глаза. Сломанный, перевязанный нос. Этот нос радует глаза блондина, но лицо выбешивает своей нечитаемостью. В нем нет ответа, только затаённая, сдержанная угроза. Скрип двери. В комнату входит Позов, держа в руках синюю папку. Он смотрит на происходящее без удивления, только с лёгкой, усталой насмешкой. — Ты мог просто позвонить, Эмир, — устало говорит он. — Через два дня мы вылетаем в Южную Коралину. Можешь с нами — у нас две пересадки. Или потом, если вдруг тебе нужно попрощаться с кем-то. Даже голос тренера звучит так, будто он сам не верит в это “попрощаться”. Эмир встаёт. Лёша наконец-то может вдохнуть. Кашоков бросает нож рядом с ним, и тот, чуть подпрыгнув, замирает на полу. — Во сколько вылет? — сухо спрашивает он. — В пять утра. Подъезжай к трём. Если хочешь — Лёша тебя встретит? — Нет, — одновременно говорят Кашоков и Щербаков. Щербаков расплывается в довольной ухмылке. Кашоков закатывает глаза. Эмир обходит тренера и выходит из комнаты. В коридоре он пересекается с Нурланом, который смотрит на него с явным недоумением. Но тот его игнорирует и просто уходит. Лёша быстро встаёт, прячет нож в повязки на руках, туда, где уже лежали другие его любимчики. Он поворачивается к Позову, лицо его искривлено характерной кривой усмешкой. — Документы фальшивые. Имя, скорее всего, тоже. Волосы покрашены, в глазах — линзы. Телефона нет, связаться с ним никак. Где живёт — хуй знает. На что живёт — тоже. — Он усмехается. — О да. Он понравится Олесе. — Щербаков, иди в душ. Весь пол своей спиной помыл — Отвечает ему Позов — Повязки главное надел, а футболку забыл. Блондин опять высовывает красный язык и тоже спешит покинуть комнату.