Очередной путник

Pov: Бретонский рыцарь  Грохот цепей и крик толпы. Злые лица мелькали в прорезях клетки, в которой его везли на показательную казнь. Пятиконечные звёзды повсюду — словно клейма, знак его проигрыша.  — Будь вы прокляты, — прорычал узник себе под нос, склонив голову. Пряди когда-то светлых, давно не знавших мыла волос сползли на лицо, скрыв его от бдительного взора стражи и разгневанных горожан.  Повозка продолжала двигаться со скрипом по улицам города. Яростный рев толпы игнорировать выходило проще всего. Лишь перед въездом в замок блондин поднял голову, заметив несколько голов на пиках над воротами— и даже узнал одну из них.  — Покойся с миром, Оуэйн. Ты был чертовски хорошим ублюдком, — пробормотал он. Горло пересохло. Воды пленник не видел уже сутки. Но у него оставалась последняя задача. Последняя цель. Авантюрный план. Открытого боя с врагом не было возможности дать, однако в их распоряжении была разветвлённая сеть шпионов, поддерживающая повстанцев. Именно её и решили использовать. Мысли прервал тяжёлый кашель, рвущийся из груди. Парень согнулся и выплюнул сгусток крови с частичками мяса — болезнь прогрессировала. Ему оставалось не более полугода при должном уходе. Но не так коннетабль желал умереть. Он хотел уйти на своих условиях — забрав с собой в пекло как можно больше врагов. За размышлениями время пролетело незаметно. Его вывели на помост, накинув на шею петлю. На другом же возвышении восседал малолетний нейстрийский король, его дядья и несколько перебежчиков. «Лишь бы Бьянка успела…» — мысль билась в его голове о стенки черепной коробки. Время тянулось, словно мёд, пока ему зачитывали список его «преступлений». И вот, на одной из башен замка спустили флаг. Это был знак. —«Успели, черти» — Последнее желание? — спросил дядя малолетнего короля, Генри, граф Бедфорд. — Принесите кубок вина, — произнёс узник. Он желал лишь выиграть еще немного времени, да и промочить горло перед кончиной было не лишним.  Вскоре стражник подал ему золотой кубок, наполненный вином до краёв. Он быстро сменил владельца, оказавшись в руках обречённого. — Да здравствует король Раймунд Пятый! — громко произнёс он, поднеся бокал ко рту. Он сделал глоток. Не успел он осушить и половины кубка, как ощутил подземный толчок и медленно нарастающий гул. Допив вино до конца, он отбросил кубок в сторону и перевёл взгляд на нахмурившегося регента. — Я же говорил, — произнёс он, разводя руки в стороны. Гул усиливался, толпа обеспокоенно зашевелилась. — Что умру только на своих условиях. Встретимся в пекле, Бедфорд. Гул достиг апогея, и первый подземный взрыв уничтожил площадь вместе с узником и собравшимися на казнь. Последующие взрывы и пламя оставили город в руинах, но именно этой ценой инициатива в войне была переломлена. Позже После победы король Раймунд приказал воздвигнуть на главной площади статую бесстрашному коннетаблю. Фигура в доспехах держала в одной руке священное знамя королевства Трегор-Рифламу, а в другой — меч, направленный в землю. Забрало шлема было открыто, лик статуи был направлен в сторону гор, что долгие годы служили ему опорой в борьбе с врагами.  — Отличная статуя, — отметил маршал д’Альбре, разглаживая свои пышные усы. — Действительно, отличная работа. Иронично, что статуя оплачена из первой нейстрийской контрибуции, — добавил стоявший рядом коротко стриженный брюнет с орлиным носом, хищным взглядом и нашлёпкой, закрывающей левый, потерянный глаз. — Я вам говорю, — произнёс усатый, — бретонский рыцарь был великим человеком и в своё время совершал великие дела во имя королевства. — Тогда пойдём выпьем за него, — отозвался одноглазый, положив другу руку на спину и направившись к таверне. Вскоре оттуда донёсся слитный тост ветеранов войны: — За Бретонского Рыцаря! —————————————————————— Pov:Неудачливая служанка  Был полдень. Жара стояла такая, что каменные стены старой церкви дышали зноем, и даже тени под деревьями казались душными. С клёна на паперти осыпались сухие листья — редкость для середины лета, но жара стояла уже вторую неделю, и все живое будто изнывало от нее.  По дороге, изнемогая, шла девушка — молодая, с распухшими ногами и тяжёлым животом. Пот струился по вискам, льняное платье прилипло к телу, впрочем, ее фигуру скрывал большой плащ. Руки дрожали. Та шла, покачиваясь, словно лодка на волнах, кое как все таки добравшись до дверей храма, она ударила в них кулаком и осела вниз. — Милосердие… пожалуйста… — прошептала. Её звали Аделина. Когда-то — служанка при семье аристократов. Ещё совсем девочка, пришла туда работать после смерти матери. А в восемнадцать — стала «приглянувшейся» для наследника. Сначала — взгляды, потом прикосновения, а потом и ночи, в которых ласка оборачивалась приказом. Она не кричала. Ей было страшно. Она верила, что, может, любит. А потом… потом платье стало тесным, и графине не составило труда сложить два и два. — Ты! — плевок в лицо. — Нечистая! Соблазнительница! Вон! Без вещей, без имени, без будущего. Только с жизнью, что теплилась в ней — и что всё сильнее давила изнутри. ————————————————————— Настоятельница взглянув  на девушку с порога. Она молчала, лишь пождала губы, затем кивнув сестре Марии. Та взяла Аделину под руку, вела в тень, в прохладу монастырской келии, где пахло травами и пеплом. Ветер задернул белую занавесь. — Терпи, дитя. — сказала дородная монахиня, увлажняя губы роженицы. Роды начались почти сразу. Были крики. Была кровь. Много крови. Больше, чем нужно. — Он идёт, он идёт… — бормотала Аделина, вцепившись в простыню. Мальчик родился до заката. Здоровый.. Его вытерли, завернули в чистую ткань. А мать… Мать лежала без движения. Губы посинели, глаза были открыты и неподвижны, как вода в колодце. Он не смогла прожить достаточно долго, чтобы даже дать имя ребенку.  Сестра Мария накрыла лицо простынёй. Дородная монахиня тем временем, унесла ребенка, дабы позаботиться о нем.  — Прими её душу, Барбатос— прошептала она.  —————————————————————— Мальчика оставили при церкви. Он рос среди молитв, под пением колоколов, с запахом ладана и сухой пыли — в обнимку с книгами и пшеничными куклами. Его назвали Люцием — в честь того, что родился в солнечный день. Он был молчалив и доставлял меньше хлопот, чем другие дети, находившиеся под попечением церкви. Люций оказался шатеном, с внимательным, немного взрослым взглядом серо-зелёных глаз. Он часто играл под клёном — тем самым, где в тот жаркий день впервые показалась его мать. А когда подрос — начал перелезать через стену и играть на отвесных скалах Мондштадта. За это нередко попадало от сестры Марии. — Люций! Ты опять лазил по отвесным скалам? — строго произнесла она, осматривая грязного и растрёпанного после игр мальчика. — Но я же осторожно! — возразил тот. — А если упадёшь? И слышать больше не хочу, что ты туда лазил! — добавила она, нависая над ним и схватив за ухо. — Я понял, обещаю, что не буду там играть, — промямлил Люций, и женщина наконец отпустила его многострадальное ухо. — Идём. Тебе нужно привести себя в порядок и поесть, — сменила она гнев на милость, взяла мальчика за руку и повела внутрь храма, плотно закрыв за ним тяжёлую дверь.