Real

Ландо проносится мимо клетчатого флага так быстро, что едва замечает его. Это не реально, это не реально, это не реально. Это не может быть реально. Это не может быть реально, потому что Макс Ферстаппен на Red Bull отстаёт от него почти на восемь секунд, и он не собирается его обгонять, потому что Ландо уже проехал клетчатый флаг. Потому что Ландо выиграл. — Ты сделал это,— звучит из радио, громко и отчётливо, отчётливее любого радиосообщения, которое Ландо когда-либо слышал в своей жизни. И потом он кричит в радио, и он даже не знает что он говорит помимо "спасибо" и "я люблю вас", думая о команде, о его семье, обо всех, кто усердно работал, чтобы он оказался здесь. Он говорит все, что мечтал сказать, репетировал перед зеркалом ещё ребёнком, никогда не оставляя мечту о дне когда он сможет сказать это, однажды он выиграет, и этот день наступил сегодня, пятого мая в Майами, и нет лучшего места для этого, потому что сегодня он выиграл. Его пульс бьётся в ушах, и его громкость заглушаеться криками толпы, выкрикивающей его имя, настолько громко, что Ландо чувствует как они вибрируют, сотрясая его машину. И когда он подъезжает туда, там нет места, кроме первого, чтобы припарковать болид, и это не может быть реально, просто не может быть. Он должно быть до сих пор спит, да? Но нет, все похлопывают его по спине, Макс здесь, Шарль здесь, Фернандо, Карлос здесь, и Ландо сейчас лопнет от количества всего этого, он не сможет все это в себя вместить. Он хочет кричать, плакать, все вместе, возможно. Потому что толпа кричит так громко, что у него болят уши, и ритм криков сотрясает землю под ногами, ритм имени Ландо. На долю секунды возникает вопрос, где Оскар среди всего этого сумасшествия, но тут его команда, и они так чертовски счастливы, что Ландо бросает шлем и бежит. Ландо даже не думает, он просто делает прыжок. Они ловят его. Конечно, ловят его. Все эти руки, сильные и крепкие, под ним, когда он прыгает в их объятия, потому что McLaren его ловят. Пока они держат его, Ландо летит, и они все одновременно набрасываються на него и подбрасывают его в воздух. Это не реально, это не может быть, блять, реально. Но все здесь, все говорят: — Поздравляю, ты сделал это. Зак, Джон, Андреа, все говорят: — Мы гордимся тобой. И сейчас Ландо не может сказать себе что-либо, чтобы убедить себя, что они не должны. И ещё тут Джордж и Даниэль, пришли чтобы тоже поздравить, а Ландо просто расплывается в голос, и где, черт возьми, Оскар? Он даже не понимает, что происходит, когда он даёт интервью, где стоит Макс и улыбается ему, потому что, как он сказал, он гордится Ландо. И гораздо приятнее осознавать, что он победил, не потому что Макс облажался, не потому что болид Макса взорвался или что-то случилось, он победил, потому что сегодня McLaren был лучше. И потом впервые Дженсен Баттон спрашивает: — Ландо Норрис, какого это быть победителем Гран-при Формулы-1? И все, что Ландо может сделать, это вздохнуть и сказать: — Ну, давно пора, да? Это, пожалуй, самая глупая вещь, которую он мог придумать, но похуй. Он даже не знает, что говорит. Это отрепетированная речь, давно придуманная, отрепетированная в мечтах с тех пор, как он научился связывать разумные предложения. Он даже не осознает, как оказывается в комнате охлаждения. На секунду все идёт нормально, когда они пересматривают моменты из гонки, но потом Шарль садиться на кресло третьего места, и на его кепке 3, а у Макса 2, и это значит, что на Ландо надета 1, и что за хуйня? Он настолько не в себе, что садиться на пол. Потому что, что значит он должен сесть в середине? И вдруг Шарль оказывается на подиуме, и Макс тоже на подиуме, и звучит его имя, его объявляют победителем, и кто-то говорит ему: — Давай! И Ландо бежит на подиум, и толпа кричит: — Ландо, Ландо, Ландо! И там нет места для него, кроме верхней ступени. Глядя вниз на команду, все смотрят на него снизу вверх, и все, что он слышит, это как весь мир кричит его имя, слышит каждый отдельный голос каждого члена команды, кричащего ему. Наконец, начинает играть гимн, и у Ландо ещё никогда не было таких мурашек по коже во время гимна, потому что гимном наконец-то становится "Боже, храни короля". Он из-за всех сил старается не заплакать. Все, что он может сделать, это попытаться проглотить слезы, пока играет гимн, запрокинув голову в небо, чтобы почувствовать солнце на своём лице, и попытаться придать этому смысл, потому что он не может перестать улыбаться. Должно быть, это лучший сон, который он когда либо видел. На вырученном ему трофее наконец-то написано "1-й", и когда он подбрасывает его в воздух, на долю секунды ему кажется, что он уронит и разобьет его, но трофей приземляется ему прямо в руки, потому что это его трофей. На его шее висит медаль, но её веса недостаточно чтобы сделать это все реальным. Это не реально. Ландо даже не успевает моргнуть, прежде чем на него обрушиваются брызги шампанского, которые пропитали его до самых костей. Шампанское ещё никогда не было настолько вкусным. Это продолжается настолько долго, что Ландо хочется плакать, потому что этот сезон был просто ужасным для него, и всем было наплевать на его последний подиум, так что это действительно было ему, блять, нужно. И все, чего ему не хватает, это Оскара на подиуме рядом с ним, потому что он был так близок к этому, прежде чем получил тот удар и скатился вниз по списку. Ландо пытается сдержать чертовски сильную улыбку, его щеки болят и будут болеть ещё несколько дней. Он надеется, что они будут болеть вечно. Плевать если он потянет мышцу щеки, думает он, когда Макс и Шарль отходят, чтобы обрызгать Андреа. И когда он моргает и открывает глаза, он понимает, что все ждут, когда он откроет свое шампанское, все смотрят на него в ожидании. И он открывает, он даёт им всем то, что они ждут, используя чистую мышечную память со всех своих чертовых подиумов, когда он не был на верхней ступени. Брызги шампанского настолько густые, что он ничего не видит, и все что он чувствует, — это запах шампанского, приторно сладкий, въевшийся повсюду. Он думает, как бы странно было бы, если бы он больше никогда не мылся, чтобы этот запах остался на нем навсегда. Когда его подталкивают сделать фотографии, он обнимает свой трофей и думает, не обидится ли кто-нибудь, если он больше никогда не отпустит его, будет спать с ним каждую ночь и носить его по дому. Радостный возглас, когда он поднимает трофей, говорит ему, что, скорее всего, нет. Но он опускает его, потому что это не нормально. Он по-прежнему не может перестать улыбаться, это все по прежнему похоже на сон, это по прежнему не реально. Где Оскар? Но потом его толкают, ведь в этом хаосе нет ни времени, ни места для раздумий, потому что люди говорят ему, что он выиграл, и у него на носу до сих пор этот дурацкий пластырь от осколка стекла, которым он поранился во время празднования Дня короля. Он чешется на носу, но у него нет даже секунды, чтобы снять его. И все спрашивают у него как он себя чувствует, как будто он должен придумать для этого какое-то другое слово кроме счастлив, как будто у Ландо есть чёртова способность знать любые слова прямо сейчас. И вот, внезапно, в гуще событий, появляется Оскар, и впервые, с тех пор как погасли огни, Ландо может дышать. Ландо все ещё мокрый от пота и шампанского, в перерывах между интервью. Слова, которые он не понимает, обрываются, когда он заканчивает интервью. Его пульс не замедлился с тех пор, как он выбрался из машины и бросился в объятия своей команды, и это все что он слышит сейчас. Оскар смотрит на него сквозь толпу бегущих вокруг людей, людей, похлопывающих его по спине, руке, плечу, голове, проходя мимо. Оскар подходит ближе, одаривая его нежным и обожающим выражением лица, и впервые с момента, когда он пронёсся мимо финишной черты на невероятной скорости, это реально. И Оскар просто стоит тут, просто улыбаться Ландо, просто смотрит на него, смотрит на него как будто Ландо только что сделал это, как будто Ландо победил, и если Оскар смотрит на него так, значит это должно быть реально. — Привет,— просто говорит Оскар. Оскар просто... Он просто спокоен, скала среди бури эмоций. — Тебе нужна секунда?— он спрашивает. Так нежно, так проницательно, ещё до того, как Ландо успевает заметить, что у него на глаза навернулись слёзы. Ландо кивает. Он не понимает, как у Оскара это получается, но всё, что он слышит, — как Оскар кому-то говорит, что Ландо просто нужна секунда, уводит его внутрь гостевой зоны McLaren, повсюду этот восхитительный, восхитительный папайя-оранжевый, затаскивает его в какое-то уединённое помещение, и Ландо даже не знает, где они, но ему плевать. Потому что Оскар здесь, и как бы Ландо не любил сумасшествие, веселье, дикое обожающее внимание, спокойствие Оскара это то, что ему нужно прямо сейчас. Ландо не может сделать ничего, кроме как упасть в его объятия. — Хей,— говорит Оскар, и Ландо не может справиться с мягкостью этого, с реальностью всего происходящего. — Хей, ты победил. Руки Оскара так крепко обнимают его, они возвращают на место все шатающиеся части тела Ландо, приземляя его, потому что это, блять, реально. — Я победил. — Ты победил. — Оскар, я не могу...— Ландо понимает, что плачет, только когда его голос ломается и обрывается. — Мы все так гордимся тобой, я так горжусь тобой. Ландо кивает в его плечо: — Я просто... Они так долго ждали. — Да, они ждали, потому что они все верили в тебя, Ландо. Ладно беспомощно кивает и он рыдает. И Оскар просто здесь, Оскар просто держит его, ждёт его, как скала в бурю. — Эй, мне жаль насчёт твоей... — Не смей заканчивать это предложение, Ландо, я клянусь богом,— голос Оскар все ещё спокоен, с каплей смеха. И Ландо плачет, улыбаясь сквозь слезы: — Я просто не могу поверить... Со всеми ошибками. Я сделал эти выходные... — Эй, нет, — говорит Оскар, отстраняясь, чтобы взять лицо Ландо в руки, посмотреть ему в глаза: — Это не важно. Это не важно, лучше уже некуда, это идеально, ты идеален, и ты заслужил это, понял? Ты заслужил это тысячу раз. И потом он целует этот тупой пластырь на носу Ландо и, о боже, это будет на всех фотографиях, но похуй. Это делает все реальным. — Тебе все ещё нужно это?— мягко спрашивает Оскар, почти смеясь, проводит пальцем по краю пластыря. Ландо качает головой со слезами на глазах. Оскар снимает пластырь так нежно, глядя на него самыми мягкими глазами, какими на Ландо когда-либо смотрели, а затем целует его в нос. А затем ещё в макушку и щеки, между бровями, в висок, в веки, и, наконец, в губы, вероятно, грязные от пота, слез и шампанского, но Оскара это, похоже, не волнует. Ландо вцепился в запястья Оскара, которые держат его как что-то драгоценное, и сейчас Ландо чувствует себя исключительно драгоценным. — Я люблю тебя,— Ландо всхлипывает и зажмуривает глаза. — Я тоже тебя люблю,— выдыхает Оскар, и Ландо чувствует себя совершенно приземленным, совершенно реальным теперь, когда Оскар держит его вот так, держит здесь, в реальном мире. — Это реально. — Да. Да, Ландо, это реально.