Ошибка

Осень дышала медовым теплом, и казалось, будто сам воздух пропитан янтарным светом. Клены и березы роняли листья -багряные, золотые, рыжие, и они мягко ложились на тропинки университетского парка. Ветер был ласковым, носил с собой запах прелой листвы, дымка от костров и сладковатый аромат яблок, оставшихся на голых ветках. Именно в такую осень она встретила его. Он стоял у окна в аудитории, и солнечный свет падал на его профиль, вырисовывая четкие линии - высокие скулы, чуть нахмуренный лоб, губы, сжатые в задумчивости. Она заметила, как он водит пальцем по строчкам в книге, будто боится пропустить что-то важное, и невольно улыбнулась. Они разговорились случайно - о студенческой жизни , о том, почему осенью так хочется слиться с искусством, глупо шутили. И вдруг оказалось, что между ними нет неловких пауз, что слова льются сами, будто они знали друг друга всегда. Они гуляли до позднего вечера, и даже когда город окутывала прохлада, им было тепло от смеха, от того, как их плечи иногда соприкасались в такт шагам, и от легкого румянца смущения, покрывавшего их щеки и уши. Нити чувств быстро связали их сердца, и всю золотую осень они освещали своими горящими друг от друга глазами. Но становилось холоднее. Первая ссора пришла неожиданно. Потом вторая, третья. Они мирились быстро, целовались в подъездах, шептали «прости» на холодных скамейках в парке. Но в тот вечер все было иначе. Дождь стучал в окна, ветер гнул голые ветви деревьев, и в комнате было душно от невысказанных обид. Они спорили уже час. Комната, еще недавно такая уютная, теперь казалась тесной, будто стены сжимались, выталкивая их друг на друга. - Ты вообще меня не слушаешь! - ее голос, обычно мягкий, теперь резал, как лезвие. - Я слушаю, просто твои доводы - бред! - он с силой швырнул книгу на стол. Она сверкнула глазами, полными презрения, что его передернуло. - А твои, значит, гениальны? Ты всегда так, ты вообще не способен признать, что можешь ошибаться! Что-то в нем затрещало. Где-то в самой глубине, где копилось годами- отцовские упреки, школьные насмешки, собственное вечное чувство, что он недостаточно хорош. - Заткнись, -прошипел он. - О, вот оно! Когда аргументы кончаются, начинается «заткнись»! Она усмехнулась, и этот оскал- колкий и ядовитый, стал последней каплей. Он даже не понял, как его рука сжалась, мышцы напряглись, и как кулак по инерции рванулся вперед. Она упала не сразу. Сначала просто отшатнулась, глаза - огромные, непонимающие. Потом медленно, как в дурном сне, начала оседать. Голова ее стукнулась о край стола, и она плавно сползла на пол. - Вставай, - его голос звучал чужим. Она не двигалась. - Вставай, это не смешно,- он наклонился, схватил ее за плечи, потряс. Ее голова безвольно болталась, волосы прилипли к виску, где уже проступала ссадина. Кровь- алая, густая, она растекалась по деревянным доскам, заполняя трещины между ними, словно земля, жадно впитывающая дождь. Он стоял над ней, и его руки дрожали так, будто их бил ток. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: это не я. Этого не было. Все хорошо .В висках стучало, в ушах- белый шум. Пальцы впились в кожу, но боль не возвращала рассудок. - Вставай… - его голос сорвался на шепот. Но этого не произойдёт. Никогда. Он опустился рядом, сжался в комок. Я убил её. Я её убил. Он сглотнул ком в горле, но его вырвало -прямо на пол, рядом с ней. Потом долго сидел, уставившись в стену, в окно, в свои колени. Куда угодно, только не на неё. Дождь за окном стих. Наступила ночь. Он завернул ее в пальто - то самое, теплое, в котором она так любила его осенью. Вынес во двор. Лопата вонзалась в землю с мокрым хлюпаньем, и ему казалось, что это плачет сама земля. Время шло, а дальше только снег. Белый, чистый. Он покрыл все: и рыхлую землю, и опавшие листья, и память о том, что здесь было. Но щель между половицами осталась. Иногда, когда идёт сильный дождь, она напоминает о себе, выдувая лёгкий запах сырости и его ошибки.