Покойтесь с миром, но я другой

      Они не друзья, но знают друг друга уже достаточно хорошо, когда Мидей впервые умирает при Фаеноне.       В их отряде, отправленном разведать обстановку в заброшенном храме (а потому небольшом, чтобы не привлекать внимание), помимо Фаенона и Мидея, ещё один златиус, который служит чем-то вроде буфера между ними, смягчая острые углы и выглядя настолько измученным, что Фаенон делает ставку: в следующий раз с ними на задание пойдёт кто-то другой, этот приятель не вызовется, даже если Аглая ему прикажет.              Всё идёт вполне привычно: они натыкаются на засаду, их ждёт три волны врагов, последняя — самая выматывающая, с авангардом ярости, чей удар меча сотрясает землю и задевает всех поблизости. Нанёсший последний удар Мидей выглядит удовлетворённым, вытирая когтистой перчаткой золотую кровь с царапины на щеке. Они все тяжело дышат. В тот момент кажется: они победили.              Первым ещё одну волну врагов замечает Мидей. Он рычит предупреждение и поднимает копьё. У Фаенона болят мышцы от одной только мысли, что нужно снова взять в руки меч, но он упрямо встаёт с упавшей колонны, покачнувшись, и расставляет ноги шире. Пусть он не может идти, он будет стоять. Станет скалой, о которую разобьётся вражеская волна.              Малознакомый златиус бледнеет. Фаенон не следит за ним, сосредоточенный на том, чтобы выжать из своего тела ещё больше, нежели оно может дать; не следит ни за чем другим, кроме появляющихся перед ним нескончаемых отпрысков. Они шипят, стонут, гудят.              А потом посреди этого гама раздаётся пугающе глухой звук — слишком отличающийся от всего остального.              Огромный меч проходит сквозь Мидея, но он только скалится в шлем авангарда ярости и, удерживая одной рукой пронзивший его меч, пальцы другой вонзает в грудь голема, кроша перчаткой каменную плоть до нутра. Голем осыпается пылью, и Мидей видит ошеломлённого Фаенона, уставившегося на меч.              — Сражайся!.. — глухо рычит он Фаенону, оседая на колени. — Я… вернусь.              Фаенон отворачивается, не в силах смотреть, как Мидей вытаскивает из себя клинок с влажным чвокающим звуком, и продолжает сражаться. У него остаются только звуки, и он ловит каждый, что доносится сзади.              Вот Мидей слабо вздыхает, бряцают доспехи.              Вот за спиной остаётся мёртвая тишина.              И — длинный вдох, глоток воздуха.              А через минуту Мидей встаёт рядом с ним, бросая:       — Осталась мелочь. Самый опасный враг повержен. Уж с этим ты справишься?              Они не говорят о смерти, случившейся мгновения назад. Их отношения не настолько близкие, чтобы они лезли друг другу в душу и расспрашивали о прошлом.              Но тогда Фаенон начинает обращать на Мидея больше внимания, одновременно и заинтересованный, и встревоженный его проклятием, хотя всё ещё с неодобрением смотрит на полуобнажённую грудь с украшением. Думает: это естественно — хотеть узнать о том, кто отвергает смерть, чтобы изучить этот феномен ближе. Только лишь изучить.

***

      Всё начинается с Фаенона, разумеется.              С Фаенона, который имеет наглость с очаровательно бесхитростной восторженно-щенячьей улыбкой невпопад сказать при толпе охемцев, собравшихся на площади Кефала послушать новости о продвижении миссии Преследующих пламя:       — Я хорошо изучил тело Мидея!              Воцаряется тишина. Аглая с тихим вздохом прикладывает ладонь ко лбу, Трибиос хихикают, как над уморительной шуткой, а Мидей молча, без выражения смотрит на него, пока Фаенон не принимается пояснять (ему — а не смущённой толпе вокруг, словно его волнует мнение одного Мидея):       — Мы много раз устраивали тренировочные бои, я знаю, где у тебя слабые места, а в чём ты меня превосходишь.       Это всё ещё звучит странно, но теперь хотя бы охемцам проще представить, будто бы всё, что сказал Фаенон, нормально и между всеми друзьями бывает такое, так что неловкий момент оказывается позади. Но не забыт, судя по взглядам, которые некоторые жители переводят с одного златиуса на другого. Набравшись смелости, одна из жительниц полиса осторожно спрашивает:       — Раз об этом пошла речь… В чём секрет вашего бессмертия, лорд Мидеймос?              — Поделитесь, как у вас получается возвращаться обратно к жизни! — вторит другой.       Находящийся под перекрестьем множества взглядов Мидей задумывается на мгновение, а затем отвечает, серьёзно и без тени улыбки на невозмутимом лице:       — Когда начнёте умирать… не умирайте.       Снова наступает тишина, пока Аглая не объявляет об окончании встречи со златиусами. Охемцы, бросая любопытствующие взгляды, начинают расходиться.       — Убирайтесь с глаз моих. Оба, — выдыхает Аглая, сжимая переносицу.       Трибби нежно похлопывает ладошкой по её бедру, оптимистично заверяя, что встреча прошла успешно, а Триннона прижимается с другой стороны. Мидей и Фаенон без повторных напоминаний скрываются в ближайшем переулке, чтобы не натолкнуться на толпу.              — Наверное, это эгоистично, — начинает Фаенон, пока они идут по переулку настолько узкому, что их плечи соприкасаются при каждом шаге, — но я рад, что ты бессмертен, даже если для тебя это проклятие.       Мидей издаёт глухой ворчащий звук, который можно перевести как «поясни чушь, которую ты посмел сморозить» (уже привычный для них звук), и Фаенон, без труда разгадавший, что от него требуется, заканчивает фразу:       — Потому что ты будешь рядом, если вдруг… Если кто-то уйдёт на край западного ветра. Ты останешься со мной до конца. Верно?       Шаг Мидея сбивается. Может, из-за подвернувшихся под ногу черепков разбитого глиняного кувшина, может, ещё по какой причине.              — Тебя нельзя оставлять одного, — вздыхает он спустя минуту молчания. — Накрутишь себя и совершишь что-то глупое. Я буду рядом.       На губах Фаенона рассветает маленькая улыбка.       Вскоре им приходится попрощаться, потому что их находит обеспокоенный Кратер и Мидей уходит разбираться с кремносцами, объясняя им в десятый раз, что не стоит бросать оружие в огонь, который они разводят в купальнях.              Остаток дня Мидей проводит на крышах, с высоты следя за городом. Он убеждается, что кремносцы, создававшие беспорядки в Мраморном дворце, расходятся, а потом позволяет себе расслабиться, бесцельно глядя вдаль и отпуская мысли, которые возвращаются к Фаенону.              Уже долгое время — после осознания чувств, переполнявших сердце, и принятия — Мидей старался показать, что он, Мидеймос, наследный принц Кремноса, является достойным партнёром, сильным и лучшим из всех, а Фаенон, не осознавая его усердий (потому что идиот, слишком нежно мелькает в голове), сам делал всё то же самое, видимо, решив, что они снова соревнуются, пусть он сам до конца не понимал, в чём.              Фаенон весело подбрасывал в воздух детей, гордо зовущих себя кремносцами, и шутливо сражался с ними на палках; от него было не отвести глаз. От такого сияющего, как солнце, лучистого и готового перевернуть мир, если это нужно, чтобы спасти всех. Он был рядом, когда Мидей нуждался в разговоре, и сверкал ухмылкой, когда нужно было дать выход скопившейся злости в драке. Находил его в любом месте, в любом настроении — и делал так, что проблемы начинали казаться решаемыми.              Это заняло время, но всё же Мидей заметил: Фаенон всегда знает, где он находится и чем занят. Даже сам Мидей, бывает, не до конца уверен, куда направится после неутешительных новостей о распространяющемся в Кремносе чёрном течении, которые приносит Трибби, виновато сплетая между собой пальцы, — но вот спустя десяток-другой минут тишины слышатся шаги и Фаенон опускается рядом, естественно-привычно прижимаясь плечом к плечу.       Ещё они говорят. Они говорят много. Обо всём: о прошлом, настоящем; о поводах для улыбок и о проблемах. Да, с поддразниваниями и вызовами; да, с насмешками и дежурными оскорблениями, но они обсуждают вещи, которые беспокоят их обоих, и это сближает. Для Фаенона Мидей — не наследный принц, чьё слово закон, с кем нужно держать себя и скрывать страхи и неуверенность; он тот, кто тоже нуждается в поддержке.       (Как-то раз Фаенон рассмеялся над ним, думая, что Мидей притворяется, когда не смог решить детскую головоломку, основанную на элементарных вычислениях, и досадливо отвернулся. А потом лицо Фаенона — вспомнившего о детстве в бездне, где выживание важнее математики — дрогнуло и наполнилось мучительным пониманием, после чего он никогда не шутил об этом. Напротив, он стал таскать Мидею собственные учебники с начала обучения в Роще и остриём меча чертил формулы на земле, поясняя трудные моменты.)       Мидей не слепой. И не тупой, что бы ни говорили злые языки охемцев за спиной, стоит ему пройтись по городу. Он замечает, как порой, забывшись из-за утомления или просто застанный врасплох, Фаенон смотрит так, будто бы вид Мидея, спустившегося по лестнице навстречу, — величайшее чудо. Даже слепой бы увидел, что Фаенон выделяет его из всего круга своего общения и относится по-особенному.       Фаенон, которого он знает, — это золотистое море пшеницы, это тёплый, как прикосновение нагретого на солнце колоска, смех. Его бестолковый, неугомонный Фаенон. Щенок-переросток, в котором жило непримиримое упрямство, склонность к самопожертвованию и что-то ещё, тёмный уголёк в глубине души, не осознаваемый, казалось, самим Фаеноном в том числе.              Фаенон был его партнёром. Мидей не нуждался в словах, чтобы признать это; поступками он уже показал, что заинтересован и считает Спасителя достойным и равным себе. Даже Кратер уважительно склоняет голову перед Фаеноном, показывая, что уважает партнёра наследного принца. Кремносцы тоже не глупы: они почитают силу, а Фаенон силён, и для них нет ничего удивительного, что среди всех слабых и изнеженных жителей Охемы наследный принц выбрал лучшего из лучших.              Оставалось только донести до Фаенона, что они партнёры. До него всё доходило долго. Но Мидей знал, на кого соглашается.       

***

      Но никто никогда не может предсказать, что случится завтра.              Полуденный грифон с воем осыпается солнечными искрами. Фаенон, разгорячённый боем, оборачивается, готовый в запале весело спросить, сколько врагов победил Мидей, стоящий за его спиной, и в одно мгновение улыбка стекает с губ, когда он видит, как колени Мидея подгибаются и он с лязганьем обрушивается на землю. Пошатывается — и падает в подставленные руки. Лицо у Фаенона испуганное, словно бы ни разу не видел его смертей.              — Иди… от, — бормочет, надсадно хрипя, Мидей. — Я скоро… вернусь. К чему твой… влажный вз-с…              Его голова откидывается назад, он обмякает, и Фаенон торопливо подхватывает затылок ладонью. Отчасти чтобы, очнувшись, Мидей не жаловался на затёкшую шею (ха, какая мелочь по сравнению с рваной раной в боку!..), отчасти — чтобы самому не видеть, как безжизненно и неестественно запрокинута голова.       Он не знает, сколько времени потребуется на то, чтобы вернуться. Сердце никогда не перестанет болеть в моменты, когда он видит, как из Мидея золотыми струйками утекает жизнь.       Самое ужасное, понимает Фаенон, что Мидей к этому привык. Мидей относится к своим смертям легко. Конечно, когда ты умираешь уже в сотый раз, это становится чем-то почти обыденным, насколько можно привыкнуть к боли, выламывающей нутро, и холоду, от которого не спастись. Кремносцы стойко и спокойно принимают их, зная, что наследный принц не оставит народ.              — Эй…       Рука упирается в грудь Фаенона. Мутный взгляд — разлившийся мед, вышедший из берегов, который постепенно застывает твёрдым янтарём — фокусируется на нависшем сверху лице со скорбно сведёнными бровями.       — Плакса. Говорил же. Вернусь быстро.       Упрямое возражение Фаенона остаётся невысказанным, потому что рядом возникает Трибби, которая приносит эликсир из Сумеречного двора, чтобы Мидею стало легче. Видя, как Мидей перестаёт морщиться (на переносице разглаживается складка, которую не заметил бы никто другой — вот и всё внешнее проявление боли), Фаенон цепко оглядывает этикетку. Трибби понимающе хлопает его ладошкой по спине и обещает принести рецепт, чтобы он мог заказывать эликсир у лекарей. Её глаза кажутся не по-детски мудрыми.

***

      Они спорят до хрипоты — всё началось из-за какой-то мелочи, — когда в грудь Мидея прилетает стрела. Ещё бы, полуобнажённый златиус посреди руин храма — желанная мишень (не для того ли он так одевается, чтобы привлечь на себя внимание врагов и оттянуть от других товарищей?..).       Мидей обламывает стрелу, но на её место прилетает ещё три, которые с ужасными звуками пронзают тело под набирающий силу рык. Фаенон мгновенно вычисляет траекторию стрелы и в несколько прыжков поднимается по лестнице, без колебаний мечом прекращая существование охотниц с луками. Когда он поспешно возвращается, оказывается, что здесь был ещё авангард ярости, с которым разобрался Мидей.              Фаенон подбегает в момент, когда ноги подводят Мидея и он оседает, но Фаенон подхватывает его, бережно опускаясь вместе с ним на покрытый пылью пол. Почти сомкнувшиеся глаза вновь распахиваются, по лицу пробегает судорога.       — Об… — пытается вытолкнуть Мидей. — Сз…       Стоящий на коленях Фаенон склоняется ниже, не сводя глаз с лица. Что Мидей хочет ему сказать? Настолько важное, что торопится вытолкнуть сквозь пузырящуюся на губах кровь.       Мидей обмякает. Он до последнего пытается держать глаза открытыми, в узком кошачьем зрачке мелькает злое упрямство, которое Фаенон воспринимает как нежелание признавать проигрыш.       Спустя несколько мгновений, когда Фаенон — он никогда не привыкнет, никогда, никогда к тому, как свет покидает янтарные глаза — за спиной различает шаги и отстранённо думает, что нужно проверить, кто там приближается (сейчас, дайте ему ещё мгновение, потому что он не может отвести взгляда от выворачивающего внутренности зрелища), Мидей крупно вздрагивает всем телом, возвращаясь к жизни резко и яростно. Напрягает запястье, шаря ладонью по земле рядом, — и резко выбрасывает руку. Что-то тёмное и длинное проносится мимо. Копьё?..       — Сзади… ид’… от, — хрипит Мидей.       Фаенон растерянно оборачивается. В это же мгновение два отпрыска титана, нанизанные на копьё, застывают и обращаются в каменную пыль.       — Нужно было… обернуться, — выталкивает сквозь зубы Мидей, дыша так часто, будто бы…       Будто он торопился вернуться к жизни, чтобы успеть спасти Фаенона. Спешил по Реке душ, вгрызаясь в поднимающиеся волны и руками отбрасывая в сторону.              Голова немного кружится, но Фаенон списывает это на облегчение.              — Так ты можешь контролировать, когда вернёшься к жизни? — слабо улыбается он, продолжая держать в руках Мидея.       — Я могу… всё, — прерывисто рычит Мидей.       Фаенон смеётся и ненадолго прижимается вспотевшим лбом к чужому, покрытому испариной. Мидей не протестует; наоборот, его дыхание начинает выравниваться.       Они оба в порядке, насколько это возможно.

***

      Как-то так Фаенон (не) привыкает, что Мидей возвращается из-за грани быстро. Кажется, что так будет всегда.       Однако, как часто происходит в жизни, когда ты принимаешь несколько совпадений за неизменное правило, тебе доходчиво объясняют, как и в чём ты не прав.       По какой-то причине Мидей начинает воскресать… медленнее.       Это происходит не раз за разом, подряд, нет. Когда вокруг кипит бой, Мидей снова вдыхает полной грудью, едва только его колени касаются земли — вот, он уже в ярости сверкает глазами с кровавыми бликами в радужке и поднимается обратно, несгибаемый и упрямый. Зато если ранение оказывается настолько тяжёлым, что проще умереть, чем ждать, когда они вернутся в Охему, голова Мидея бессильно опускается и он перестаёт дышать на долгие минуты, а его тело бережно несут в город.       Это сбивает Фаенона с толку.       Что, если… Если Мидей устал жить? Потерял причину возвращаться, поэтому ему всё труднее найти дорогу обратно?..       Нет.       Нет, он знает Мидея, и это совершенно не похоже на него. Мидей не из тех, кто устанет и падёт духом. А значит, есть какая-то другая причина.              Поскольку они близки и привыкли обсуждать проблемы словами через рот (попутно насмехаясь друг над другом, но никогда не используя чужие слабости в разговорах с другими людьми), Фаенон припирает Мидея спиной к стене Мраморного дворца одним днём и, обшарив взглядом, чтобы убедиться, что оживший друг выглядит здоровым, без обиняков спрашивает:       — Что случилось? Ты оживал дольше обычного сегодня и на позапрошлой неделе.       — Я… — Мидей поджимает губы. — Задержался в Реке душ намеренно.       — Чт… Почему?       — Есть причина. Я расскажу позже.       Фаенон близок к тому, чтобы ворваться к Аглае и попросить её повлиять на Мидея. (Ладно, он даже почти доходит до неё, но натыкается взглядом на замеревшую в саду жизни Швею, и её равнодушный вид отрезвляет. Нет, ни к чему вмешивать других.)       В итоге он позволяет Мидею делать то, что тот делает, чем бы оно ни было.              Его терпение награждается спустя несколько дней.       Начать следует с того, что Фаенон не собирался подслушивать. Просто когда он слышит, как кто-нибудь упоминает Мидея… он не виноват, что ноги сами собой примерзают к месту, ясно?       Так что, услышав, как Трибби окликает Мидея где-то впереди за поворотом, Фаенон на миг спотыкается, зацепившись краем плаща за острие копья статуи воина (они с Мидеем не виделись несколько дней, только поэтому от знакомого имени он становится неуклюж), и возится с одеждой, пытаясь не порвать. Он не хотел подслушивать. Он хотел выйти и, усмехнувшись, дразняще спросить, почему же наследный принц не смог разобраться с жалкой тысячей отпрысков титана за день вместо трёх, но проклятое копьё его задержало, а следующие слова Трибби вынуждают застыть с краем плаща в руке.       — Мидейчик, — обеспокоенно щебечет Трибби, — *мы* заметили, как ты стал задерживаться в Реке душ. Что случилось? Чёрное течение влияет на тебя?       В груди у Фаенона смерзается щекочущее чувство, ещё мгновение назад вскружившее голову от мысли, что Мидей вернулся, и ухает в живот тяжёлым комом. Он… не думал о том, что чёрное течение могло протянуть свои мерзкие щупальца и задеть Мидея.              Немедленно. Нужно что-то придумать. Нужно спасти…       Мидей издаёт смешок. Снисходительный — на кого, на меня? — и ленивый, как у зазря потревоженного льва.       — Чёрное течение не имеет никакого отношения к этому, — пренебрежительно фыркает он.       — А что имеет? — шелестит Триннона.       Мидей смолкает. Фаенон, забыв о плаще, весь обращается в слух и напряжённо подаётся вперёд. Что ему нужно сделать, кого победить? Как он может помочь?..       — Это связано со Спасителем, — неохотно роняет Мидей. — Я… кое-что делаю. Для него. Поэтому задерживаюсь в реке душ.       — Он знает?       — Нет. Не нужно говорить. Пока я не закончу поиски, не хочу раньше времени обнадёживать его.       Фаенон, сжав в кулаке край плаща, приваливается спиной к злополучной статуе, чувствуя, как копьё теперь упирается ему под колено, и пытается переварить тот факт, на что Мидей пошёл ради него.       Стоит ли говорить, что сердце болит, а он чувствует себя абсолютно, по-глупому, невозможно влюблённым.       

***

      Когда в один из разов, Мидей, воскреснув, как ни в чём не бывало продолжает с ним спорить ровно с того момента, когда его прервала полдюжина стрел, прилетевших в грудь, Фаенона разбирает нервным смехом. Хочется вцепиться в плечи Мидея, встряхнуть и сказать: хватит! Хватит вести себя так, будто бы твоя смерть на моих глазах — что-то нормальное и не переворачивающее во мне всё вверх дном. Ничего подобного. Каждый раз это больно. Даже если меня отпускает, когда я вижу, как ты снова начинаешь дышать, перед этим — ужасные мгновения, когда тебя н е т.       Но он ничего не говорит. Фаенон молчит.              Пока не срывается парой дней позже.       Когда Фаенон немного — чуточку, на ноль миллионных процента — начинает смиряться с отношением Мидея к собственной смерти, Мидею едва не отрезают руку во время засады в пригороде Охемы.       Мидей с его ужасающей привычкой использовать предплечье как щит перехватывает удар, предназначенный Фаенону. Раздаётся ужасающий звук пронзённой плоти, и Фаенон видит кость. Рана так глубока, кровь всё льётся и льётся. От монстра чёрного течения не остаётся ни единого следа, когда в него прилетает одновременно два удара: от перчатки со смертоносными когтями и от меча.       Когда враги поблизости уничтожены, трясущими пальцами Фаенон отрывает длинную полосу от плаща и перематывает рану; кожа вокруг горячее камней в купальнях, а Мидея слегка лихорадит, судя по блуждающему взгляду и тому факту, что он не вырывает руку, позволяя Фаенону помогать.       — В Сумеречный двор, быстрее! — кричит Фаенон.       Один из стражей-охемцев колеблется и под гневным взглядом неуверенно пожимает плечами (время тянется, драгоценные секунды вытекают золотом, быстрее, быстрее):       — Разве, ну… господину Мидею не проще… умереть и вернуться здоровым? Добираться до двора долго, он будет мучаться от боли.       Перед глазами темнеет. Сперва его оглушает абсолютной чернотой, а потом часть сознания понимает: это не чёрный. Это кровавый цвет, кровожадный и смертельно убийственный. В груди клокочет рыком.       Он ничего не отвечает на возмутительное предложение стража, только запоминает лицо мужчины, и, перехватывая почти бессознательного Мидея, делает упрямый шаг.              Мидей не умрёт. Его жизнь не становится менее ценной только потому, что он обречён на бессмертие.       Кратер находит его на скамье, тесно жмущейся к наружной стене, окружающей Сумеречный двор с лечебницей. Фаенон не поднимает головы, продолжая опираться предплечьями о ноги и смотреть вниз, на траву, где осталось несколько блестящих на свету капелек крови, упавших с кончиков пальцев Мидея, которого он нёс вчера вечером. Прошла ночь, он всё время провёл в лечебнице. Одежду ему принесла Трибби, она же заставила его поесть.       Кратер смотрит на него молча в течении минуты, словно ища что-то, затем говорит:       — Мы, кремносцы, знаем, что наш наследный принц будет в порядке. Ты партнёр Мидеймоса, для тебя нормально переживать, но тоже не забывай: с ним всё будет хорошо.       Сперва Фаенон — не спавший ночь, уставший переживать, в котором накопилось столько страха за все те смерти — думает о том, что кремносцы народ странный, а потом — что всё-таки он действительно партнёр Мидея по спаррингам и соревнованиям. У кремносцев свои понятия, так что он не поправляет Кратера, только дёргано кивает ему и чуть успокаивается.       Он неохотно покидает Сумеречный двор. Остаётся лишь ждать, когда Гиацина в очередной раз совершит нечто невероятное и поставит Мидея на ноги в самый короткий срок.       Тем же вечером, вернувшись после переговоров с Сенатом, Фаенон заглядывает в лечебницу и становится невольным свидетелем, как Гиацина предлагает Мидею перевязать руку, но тот отказывается. Тогда Гиацина, положив ладошку ему на предплечье, нежно-зефирным голосом говорит «Я п е р е в я ж у тебе руку». И Мидей слушается.       Фаенон ожидает, когда они закончат, чтобы Мидей не воспользовался его появлением как поводом отмахнуться от обработки раны. Выпорхнувшая из палаты Гиацина налетает на него, округляет рот, а потом дёргает завитыми хвостиками по бокам головы:       — Ах, я всё ждала тебя. Проходи, как раз время посещения пациентов. Только без странных споров, ладно? Ему нужен покой.       Внутри его встречает пытливый взгляд. Фаенон, как заботливый друг, вежливо интересуется самочувствием Мидея. Старается держать в голове: он ранен, нужно быть бережным, но Мидей принимается поддевать пальцами бинты, словно хочет снять, и Фаенон, в одно мгновение оказавшись рядом, перехватывает его запястье, тяжело дыша — снова накатывает та ночная волна усталого, обречённого страха.       — Позволь лекарям делать их работу. Оставь повязку, если не хочешь отправиться в Реку душ.       — Я не запоминаю, сколько раз уже умирал, — пожимает плечом Мидей. — Одним разом больше, одним м…       — Тридцать три, — Фаенон распрямляется, выпуская чужое запястье из хватки. — После того, как я присоединился к Преследующим пламя, ты умирал тридцать три раза.       — И столько же раз возвращался обратно.       — Да, ты бессмертен, — отвечает Фаенон более резко, чем обычно, и всё ещё смотрит в сторону, — но это не значит, что твоя смерть — пустяк.       Мидей склоняет голову, щуря глаза. От движения заплетённая косичка в волосах мажет по плечу.       — Хорошо. У нас время для Разговора, верно?       Фаенон посылает в его сторону невпечатлённый взгляд: он буквально видит заглавную букву, а Мидей беспощадно продолжает:       — Тогда заодно давай поговорим о тебе. Ты можешь быть собой, Спаситель. Если ты собираешься исполнить желания всех вокруг, то я желаю, чтобы ты вынул палку из задницы и вёл себя так, как тебе хочется. Хотя бы рядом со мной.       — А как же кремносцы, твой народ? Неужели ты не желаешь, чтобы они смогли вернуться на родину?              — Мой народ — моя ответственность. Лучше позаботься о себе.       — О, так теперь ты заговорил о заботе.       Фаенон прищуривается: верный признак, что ему в голову пришла глупая мысль, которую он сейчас озвучит. И Фаенон, оглядевший палату, не разочаровывает:       — Что же, тогда предлагаю соревноваться в том, кто дольше проживёт.       Мидей не сдерживает смешка. Серьёзно?..       — Я не дурак, чтобы участвовать в соревновании, которое для меня заведомо проигрышно. Я умираю не потому, что я слаб. Я умираю, потому что знаю, что вернусь и вместо меня не погибнет кто-то из моего народа.       — Разве так не интереснее? Когда кажется, что шансы на победу малы? — нарочито легкомысленно отмахивается Фаенон, но глаза у него пытливые, серьёзные. То, что он предлагает, продиктовано не обычным желанием выяснить, кто из них лучше.       Именно поэтому Мидей позволяет себе задуматься над тем, чтобы согласиться. И спросить:       — А что получит победитель?       — Разберёмся ближе к делу.       — Ну уж нет, — губы Мидея вздрагивают в ухмылке, так и говорящей: идиот. — У меня должна быть мотивация.       Фаенон задумывается над наградой, которая была бы достаточно привлекательна для них обоих (или над наказанием, чтобы подстегнуть к победе), но предлагает только глупости. Мидей движением брови отвергает вариант с деньгами и, не дожидаясь, когда тот расщедрится на нечто стоящее, медленно говорит:       — Проигравший встанет на колени и признает, что он слабее. Будет признавать до тех пор, пока не убедит победителя, что говорит искренне. За такое я готов постараться.       Фаенон моргает. Встанет… на колени?.. Так унижать друг друга они ещё не пробовали. Ему уж точно не захочется…              Он переводит взгляд на лицо Мидея и застывает от того, какое тёмное чувство мелькает в чужих глазах. И соглашается. Потому что, ну, вполне понятно, что проиграет Мидей, верно? А раз уж он сам выбрал странный приз, кто Фаенон такой, чтобы отказываться.       (Внизу живота ощутимо теплеет от мысли, как будет выглядеть непокорный Мидей, задравший подбородок и смотрящий снизу вверх так, точно это ничуть не умаляет его величия.)       После заключения их пари на душе становится легче (может быть, потому что его переполняет предвкушение от того, что Мидей станет осмотрительнее), и спустя пару дней Фаенон встречает покидающего лечебницу Мидея с лёгкой улыбкой и светлым чувством в успокоившемся сердце. Разговор с Кратером ещё свеж в памяти, поэтому, наверное, с губ Фаенона срывается дразнящим:       — Рад, что ты вернулся, партнёр. У нас впереди много совместных сражений.       На лице Мидея мелькает торжествующее чувство, как если бы Фаенон только что вручил ему готовый ответ к не дававшему покоя вопросу.              — Так давай же победим в каждом из них, — странно церемониально отвечает он.       Они обмениваются ухмылками, а Гиацина кричит, чтобы они не делали ничего опасного хотя бы сегодня. Хотя бы в ближайший час.       

***

      В общем, нет ничего удивительного в том, что Мидей перестаёт умирать.       Гиацина удовлетворённо хлопает в ладоши, радостная, что Мидей прислушался к её советам. Даже Кастория слабо улыбается, глядя, как Трибби оживлённо щебечет, радостная и вдохновлённая тем, что дела пошли на лад. А Аглая смотрит на Фаенона, точно зная, кто к этому причастен. На её лице мелькает… облегчение?       Что бы там Мидей ни считал, пускай каждая его смерть — временна, всем становится легче, когда он начинает наконец-то уворачиваться от ударов, которые прежде бы принял плечом, чтобы самому быстрее добраться до слабого места врага. Правда, он устаёт сильнее, вертясь и уворачиваясь, но от этого Фаенон только выигрывает, потому что Мидей начинает тренироваться в уклонении, и это новый опыт для них обоих.       Ещё Мидей начинает использовать целебную мазь, которую Фаенон притащил ему целую вечность назад. Мидей и прежде заботился о своём теле, но теперь это стало более… вдумчивым? серьёзным? Там, где раньше он бы пренебрёг раной, сейчас останавливается и обрабатывает.       Также от Гиацины Фаенон узнаёт, что вода определённых купален помогает восстанавливаться после ранений любой тяжести, поэтому начинает таскать Мидея с собой в купальни по два раза на дню. Вечером свойства воды — лечебные, а ещё в это время нет лишних глаз, и они вдвоём могут расслабиться.       Хотя между ними уже две недели идёт серьёзное соревнование «не умирать», это не мешает им продолжать состязаться в мелочах. Счёт близок, поэтому каждый проигрыш Фаенон встречает с шумным сетованием, жалуясь, что Мидей втайне от него тренируется по ночам. («Так, значит, ты меня провожаешь каждый день до дверей моих покоев, чтобы убедиться, что я буду спать, а не тренироваться?» — дразнит Мидей, напоминающий сытого льва.)       Словом, всё, что случается дальше, начинается именно с Фаенона, который проиграл и не может смириться с этим.       Они в купальне златиусов, и поздно вечером здесь нет никого, кроме них. (А даже если кто-то был — обычно остальные быстро исчезают, стоит им с Мидеем появиться и начать зубоскалить.)       — Неужели мне тоже нужно провести несколько лет в Реке душ, чтобы так развить мышцы? — жалуется Фаенон.       Они сидят в небольшой чаше друг напротив друга. Фаенон скользит взглядом по телу Мидея. На них лишь банные полотенца, прикрывающие бёдра; Мидей носит полотенце с таким же достоинством, как и доспехи. Вообще-то для купален существует лёгкий хитон, стекающий по телу прохладной дымкой, но сейчас их никто не видит, а они не стесняются друг друга, поэтому в какой-то момент оба начинают прикрывать только пах, благо, от горячей воды поднимается пар, скрадывающий очертания тел.       — Хотя в плечах мы одинаковы, — задумчиво произносит Фаенон.       Мидей под его взглядом не кажется смущённым. Напротив, он удобнее откидывается спиной на ложе чаши, показывая себя — лениво расслабленного, как отдыхающий лев, великодушно позволяющий бестолково кружащему вокруг псу играться с кисточкой на хвосте.       — Но, кажется, у тебя лучше развиты грудные мышцы, — чуть более хриплым голосом замечает Фаенон.       Он скользит взглядом ниже, по подтянутому животу. И, ну. Фаенон ничего не может с собой поделать; взгляд задерживается на полотенце, где сквозь воду смутно угадываются контуры члена. Мидей шевелится, и Фаенон торопливо отводит глаза, чувствуя, как лицо опаляет огнём, но… Мидей ничего не говорит. Мидей чуть разводит ноги в стороны и сползает ниже, подставляясь взгляду.       О.       О!..       — Продолжай.       Сердце трепыхается где-то в животе, и там жарко-горячо, плавко, как раскалённый огонь.       Фаенон делает вид, что смотрел на бёдра Мидея.       — Зато у меня ноги сильнее. Да, точно. Вот, видишь?       Под тихий всплеск воды он поднимает ногу, показывая натянутые мышцы. Всё его тело напряжено, гудит от нервной потребности сделать что-то, лишь бы стравить возбуждение.       — Я отсюда ничего не вижу, сядь ближе, — вдруг приказывает Мидей, у которого орлиное зрение и который через половину Охемы видит, если Фаенон показывает язык его спине. — Ещё бы дальше сел и оттуда показывал.       Его голос густой, как забродившие ягоды, и так же сильно бьёт в голову. Вода с шумом льётся, когда Фаенон, сглотнув, поднимается и пересаживается на скрытое под водой сиденье в чаше, оказываясь бок о бок.       Ждущее выражение лица Мидея, больше не скрытое паром, должно быть, означает безмолвное «продолжай». А его взгляд, проникающий в душу, очаровывает и пленяет. У Фаенона с кончика языка срывается неожиданное:       — У тебя красивые глаза. Напоминает пшеничное поле на закате.       Это не имеет никакого смысла: как прикажете соревноваться в цвете глаз? Глупость, рождённая странным напряжением в купальне, густым воздухом, разлившимся между их телами.              На самом деле он ждёт в ответ едкую подколку, может быть, самую малость смягчённую, потому что ну кто так говорит, Спаситель? Но Мидей… На мгновение его брови изгибаются, и лицо становится… понимающим? Будто он знает, что для Фаенона такое сравнение — не то, чем он будет разбрасываться.       Почему — будто. Он знает. После всех их разговоров он совершенно точно представляет, как Фаенон баюкает-нежит светлые воспоминания о доме, прикрывает ладонями, чтобы чёрное течение не могло замарать и уничтожить хотя бы их.       — Твои глаза, — глухо и резко говорит Мидей, — такие же голубые, как отблески пламени при ковке оружия. Сядь ближе.       Но садиться ближе некуда. Фаенон непонимающе поднимает взгляд, замешкавшись, и Мидей дёргает его, затаскивая себе на колени. Недоумевающее восклицание остаётся невысказанным, когда он вблизи видит лицо Мидея: голод-нужда-потребность, вместе с тем — дикая нежность, изломавшая линию бровей и засевшая в изгибе глаз.              От сдержанности не остаётся ни следа. Грудь Фаенона часто вздымается, как после долгой тренировки, и слышен оглушающий стук сердца — не разобрать, чьё именно грохочет в груди.       — Никто до тебя не вызывал у меня такого зубного скрежета, — выталкивает Мидей обвиняюще.       И целует Фаенона.       А, слабо проносится в мыслях. Потом всё исчезает из головы.       Вода в чаше комфортной температуры, но сейчас, когда его тело вспыхивает и всё внутри опаляет лавой, кажется прохладной. Фаенон цепляется пальцами за плечи Мидея, удерживаясь в закружившемся мире. Рот Мидея неожиданно ласковый, хотя целуется он неумело, впрочем, восполняя напором, который можно принять за уверенность. Они сталкиваются носами, и Фаенон первым наклоняет голову. На губах расцветает вкус гранатового сока и немного — молока.       Какова вероятность, что он перегрелся и всё это ему примерещилось?.. В груди болит, но, может, это тоже из-за перегрева.       — Я… нравлюсь тебе? — считает нужным уточнить Фаенон, когда они разрывают поцелуй, тяжело дыша.       Мидей смотрит на него. Хотелось бы сказать: с любовью и нежностью, но нет — в янтарных глазах усталое терпение, с которой пожилые супруги объясняются после тысячной ссоры на тему, набившую оскомину. Он терпеливо говорит:       — Ты мой партнёр. Конечно же, ты мне нравишься.       — Партнёр… по спаррингам, верно? Ты про это?       Лицо Мидея становится пустым и невыразительным.       — Если я возьму его прямо сейчас, до него дойдёт? — спрашивает Мидей у высокого потолка, подняв глаза. Потом ворчит: — И жители Охемы считают, что это кремносцы тупые. Очевидно, им просто нужно лучше узнать тебя.       — А ты мне нравишься, — говорит Фаенон. Беспомощно и ласково — потому что это чувство настолько сильно, что переполняет его, пронизывает всего насквозь, навылет.       И — как бы Мидей ни ворчал, каким бы ни казался раздражённым, всякое недовольство смывается с его лица; остаётся — вот оно: прищур глаз смягчается, жёсткий янтарь плавится, становясь мёдом. Всё это едва-едва уловимо — но, по меркам Мидея, он широко улыбается и его взгляд переливается любовью. Дело в том, что Фаенон знает, куда смотреть.       — Разве стал бы я разрешать кому-то чужому делать со мной всё, что делаешь ты? — ворчит Мидей. — Я позволяю таскать меня в купальни, когда тебе только вздумается.       — Потому что это полезно для твоего тела и ты это знаешь! — возражает Фаенон.       — Я прихожу на собрания Совета, чтобы послушать, как ты уделываешь Кениду.       — Все златиусы ходят туда.       — Я выношу общество Анаксы только потому, что ты его уважаешь.       — Я думал, тебе интересно слушать про его исследования…       — Проклятье, ты читаешь мне стихи, а я их слушаю! Каждое!              — Потому что ты не учился в школе и я приобщаю тебя к высокой литературе!       Мидей закатывает глаза и спихивает ойкнувшего Фаенона со своих колен в воду.       — Всё, ты меня уговорил, Спаситель. С таким же успехом можно сказать, что мне нравится Кастория, а не ты.       — Кастория милая, — говорит сидящий в воде на заднице Фаенон (потому что он тупой, очевидно).       — Тогда пойду и признаюсь ей, — в голосе Мидея слышится вызов.       Фаенон замирает, осмысляя всё, что происходит. Они не могут перестать соперничать даже сейчас, но… Но такие уж у них отношения. Такими они были всегда: одно их существование привлекает друг друга, они тянутся навстречу, обжигаются-сталкиваются, но всё равно норовят прижаться плечами или замереть по разные стороны клинков, слишком близко для поединка.       Мидей, который обычно ведёт себя настолько сурово, что пугает людей, рядом с ним становится мальчишкой, который легко ведётся на подначивания и творит глупости. Рядом с Фаеноном он вообще становится мягче и ласковее — по кремносскому мерилу, прямо размякает.              Фаенона захлёстывает такой волной выламывающей кости нежности, что он покачивается от осознания, как сильно влюблён. Или покачивается, потому что от поднявшегося Мидея разбегаются волны, которые толкают его из стороны в сторону.              Мидей поднимает Фаенона, взяв за плечи, смотрит глаза в глаза, затем кладёт ладонь на грудь напротив.       — Я нравлюсь тебе. Ты нравишься мне. Теперь мы вместе.       В романтике Фаенон не силён, но часть его уверена, что это самое сомнительное признание, которое могло бы прозвучать. А другая часть вспыхивает и растекается воздушной лёгкостью по груди.       Такие уж они.

***

      Спустя некоторое время после признания Фаенон — крадясь, как вор — наведывается в книжную лавку, сменив одежду на что-то малосочетающееся по цветам, но искренне им любимое (Аглая бы задушила его золотыми нитями, узнай, в каком наряде он посмел выйти на улицы Охемы), зато его точно никто не узнаёт.       Вот так Фаенон разживается парой томов о том, как доставить удовольствие партнёру в любовных ласках, и проглатывает их в кратчайшие сроки. Оказывается, существует множество способов ласкать партнёра; есть такие, которые он не смог бы придумать, даже если бы от этого зависела его жизнь.              Однако вскоре, когда он доходит до середины первого тома, перед ним встаёт вопрос: кто из них двоих будет… снизу. Фаенон, пролистав книги, думает, что был бы не против, хм, попробовать всё, но вопрос, как к этому относится Мидей. Фаенон знает, что он не безмозглый варвар (как бы тот ни пытался обмануть других, решая все вопросы силой, на самом деле хитрости ему не занимать) и к нему нельзя применить стереотип, что он не подпустит Фаенона к своей заднице. С Мидеем возможно всё. Поэтому Фаенон готовится к двум возможным исходам, сглатывая от мыслей о каждом из них и переступая с ноги на ногу.       Вечера становятся тем, чего они оба ждут с нетерпением. Фаенон к вечеру от предвкушения становится ещё более болтливым, а Мидей принимается с тихим звоном барабанить пальцами в перчатках по предплечьям, и его взгляд тяжелеет; он весь — напряжённая угроза, сжатая в точку гроза.       Если Аглая не дёргает их куда-то в пригород разобраться с последствиями чёрного течения или с отпрысками титана, то у них есть свободное время, чтобы лучше узнать тела друг друга. К сожалению, это происходит не так часто, как хотелось бы, поэтому несколько недель они кружат друг против друга, не заходя дальше ласк руками.       Из них двоих именно Фаенон считал себя нетерпеливым. Однако первым не выдержал Мидей.       Они всю тренировку перед ужином бросали друг на друга жаркие взгляды и норовили вместо оружия задеть рукой или втиснуться грудью, так что распалились достаточно, чтобы Фаенон, дрогнув от волнения, когда ощутил твёрдое напряжение бедром, подумал: о, это тот самый день. Что-то случится.       Что-то случается — возле святилища, как бесстрастно сообщает Швея Аглаи, возникшая из ниоткуда рядом с ними на тренировочной площадке. От новости взгляд Фаенона стекленеет, он весь застывает, мучительно ощущая каждой клеточкой тела возбуждение, которое не выплеснуть даже в битве. Мидей ничего не говорит, и у Фаенона колет под грудиной: конечно, он один так глупо переживает и хочет зайти дальше, снова торопится.       Мидей вместе с врагами разносит половину прохода, заслуживая не один недоумевающий взгляд («Что тебе сделали эти колонны, Мидейчик?» — хохочет Трианна), а на следующий день в час ясности ловит Фаенона за воротник и выдыхает:       — Сегодня.       Фаенон склоняет голову к плечу (повторяя за Мидеем его излюбленный жест, но не отражая этого) и вопросительно смотрит:       — Что сегодня?       — Будь готов. Я позаботился, чтобы нас вечером не побеспокоили.       В мыслях воцаряется хаос. Сердце не сразу вспоминает, что ему нужно стучать в груди, зато потом принимается навёрстывать упущенное так, что оглушает и кажется, стоит открыть рот — вместо слов раздастся гул биения.       Фаенон спрашивает:       — Значит, я…       Мидей смотрит на его маловразумительный жест, который должен обозначать неуверенное «снизу?..», и только повторяет:       — Будь готов.       Так что Фаенон готовится.       Он в жизни не мылся так тщательно (и в таких местах, ха! ха-а…) и ни капли не жалеет, что пропустил ужин. Всё равно бы от волнения не смог поесть.       Вечером он суетливо-беспокойно мерит шагами покои, мысленно перебивая содержимое книги, чтобы не забыть места, где Мидея следует приласкать и где ему может быть приятно, если верить автору, хотя внутренний голос философски замечает: зачем, если можно исследовать всё самому? чтобы всё было так, как должно быть у них? Фаенон на миг стискивает лицо ладонями, затыкая голос; он обязан впечатлить Мидея, а не выглядеть глупо, как неопытный дурак лапая его за коленки с поплывшим взглядом.       Неизвестно, сколько времени он занимается самокопанием, когда в дверь уверенно стучат.       Не облажаться, повторяет Фаенон про себя, открывая дверь. Не облажаться. Привет.       — Не облажаться, — говорит он вслух.       Губы Мидея вздрагивают в позабавленной улыбке. Фаенон страдальчески стонет, прикладываясь лбом к проёму, и пропускает нежный взгляд, который обласкивает его.       — Как я и ожидал, ты себя накрутил, — тянет Мидей, сам приглашая себя в покои и запирая дверь.       Вот уж кто спокоен: и дышит мерно, и говорит всё с той же ленцой, и сглатывает через слов…       О.       Когда Фаенон перестаёт думать о пустяках, он замечает расширенные зрачки Мидея и успокаивается.       Он не один такой. Их двое — каждый переживает по-своему.       — У меня есть гранатовый сок, — бормочет Фаенон.       Им нужно отвлечься. Может быть, немного вина? О, или зачитать вслух поэму о любовниках из полиса Пафас: там есть момент с чувственными поцелуями, это настроит на нужный лад.       Бесцеремонная рука хватает его за предплечье чуть ниже локтя и толкает на софу, на которой Фаенон обычно отдыхал.       — Я ждал две с лишним недели, — сухо говорит Мидей, пока у него в глазах занимается зарево пожара, обжигающее и алчное. — Сок меня интересует в последнюю очередь.              И, ого. Фаенона всегда восхищала его целеустремлённость и прямолинейность. Вот уж с кем точно не нужно притворяться кем-то другим, а можно быть собой.       — Дай хоть принять соблазнительную позу, чтобы разжечь в тебе страсть, — смеётся смущённый Фаенон, устраиваясь удобнее полулёжа на спине на мягкой обивке.       И осекается. Мидей устраивается на нём сверху, расставив ноги сбоку от его талии. Фаенон не успевает задуматься, как в этой позе ему подставить зад, потому что звучит:       — На твоё счастье, я нахожу тебя возбуждающим, даже когда ты несёшь абсолютную чушь.       Мидей расставляет ноги шире и, взяв Фаенона за запястье, направляет ладонь между своих ягодиц, где подозрительно податливо, потом вовсе достаёт из складок лёгкого хитона бутылёк с маслом и ставит на тумбочку рядом с софой.       — Мне казалось… готовиться нужно мне? — выдыхает Фаенон, не веря.       Мидей приподнимает брови. Он кажется спокойным, но широкие зрачки и рокочущий голос ниже обычного выдают жажду.       — А мне показалось, ты из тех, кто любит соревноваться.       В груди пузырится смехом, Фаенон прикусывает губы. О Кефал, он так сильно влюблён в этого невозможного мужчину.       — Мы будем соревноваться даже в постели?       — Хм. Посмотрим, кто окажется лучше. Даю возможность начать неопытным новичкам, так ведь принято.       В нём поднимает голову уродливое и тёмное чувство, щерится голодным оскалом. Что значит — новичкам. Что. Значит.       Его пальцы впиваются в загорелую кожу, задевают алые узоры, и это не остаётся незамеченным.       — Ты когда-нибудь что-то засовывал себе в задницу? — щурится Мидей.       Фаенон отвечает с вызовом:       — Час назад пальцы.       — А я ещё два часа назад. Так что из нас двоих новичок тут ты. Получай удовольствие.       Фаенона отпускает. Разом, так резко, что он почти заходится кашлем от воздуха, поступившего в лёгкие. О, он и понятия не имел, какое чудовище у него живёт под рёбрами. Но понимает Мидей, который ведёт ладонью по его груди (угадывая, где оно дремлет).       — Ты мой единственный партнёр, — повторяет он. — Ты единственный, кто смог привлечь моё внимание и пробудил во мне плотский голод.       Плотский голод. Это словосочетание вызывает у Фаенона смешок, потому что он впервые его встретил в книге, которую недавно купил. Интересно, а откуда узнал Мидей?..       — Хотя иногда я не понимаю, как повелся на тебя. Не замечал за собой симпатии к собакам.       Желание заставить Мидея поплатиться за свои слова так велико, что Фаенон, не думая дважды, быстро льёт себе на пальцы масло, трёт сжатое колечко мышц и мягко давит подушечкой. Мидей крупно вздрагивает, беззвучно ахнув, и мгновение, пока не успевает опомниться, выглядит удивлённо. Он не ожидал, что так отреагирует, и Фаенон каким-то звериным чутьём угадывает: когда он себя готовил, то не чувствовал этого. Наверняка досадливо хмурился и не понимал, что же такого другие люди находят в постельных утехах.       Под сердцем пульсирует в предвкушении тяжёлой сытостью. И бесконечной, всепоглощающей нежностью.       — Ни слова, — рычит Мидей.       Спустя миг он захлёбывается звуками и сжимает коленями талию, когда Фаенон снова принимается ласкать его сзади, задирая хитон и осторожно растягивая двумя пальцами. Мидей внутри горячий и узкий. С ума сойти.       Из головы вылетает всё, что он читал и пытался запомнить, но это не нужно сейчас. Фаенон читает Мидея: как тот дёргает верхней губой, если пальцы задевают особенное местечко внутри; как его грудь напрягается, когда Фаенон, ведя по ней ладонью, задевает сосок.              Мидей очень отзывчив, но норовит это скрыть, унимая лёгкую дрожь и делая вид, что она не имеет никакого отношения к действиям Фаенона, а вскоре идёт на хитрость: заметив, что Фаенон откровенно любуется им, Мидей наклоняется и принимается глубоко целовать. Фаенон любит целоваться с ним, но в то же время хочется увидеть распалённого Мидея, и он совершенно точно не скулит, даже если губы Мидея приподнимаются в улыбке от изданного им звука.       — Поменяемся местами? — выдыхает Фаенон, когда спустя долгое время понимает, что Мидей растянут и сможет легко принять его.       Мидей всё ещё нависает над ним, стискивая коленями, и ему будет неудобно, если… Аг-га-а, если он попытается сам опуститься сверху на член, как делает прямо сейчас, седлая бёдра Фаенона.       Их обоих встряхивает. Зрачки у Мидея становятся широкие-широкие, и выглядит он оглушённо. Подобное зрелище редкость, поэтому Фаенон, внутри сгорающий дотла от того, что его член обхватывает так тесно и хорошо, первым приходит в себя, движимый целью доставить удовольствие. Он принимается блуждать ладонями по алым татуировкам, трогает шрамы и вскоре делает маленькое открытие: Мидей забывает дышать, когда Фаенон трёт низ подтянутого крепкого живота, пытаясь прощупать, где именно внутри находится член, и его так размазывает, что он ненадолго перестаёт контролировать процесс, потерявшись в ощущениях.       Ключевое слово — ненадолго. У Фаенона мелькает смутное подозрение: Мидей что-то задумал, однако тяжело проводить логические цепочки, когда ты полон страсти. Наклонившийся Мидей кусает его за плечо, пониже места с узором солнца, урча от удовольствия и запаха, бьющего в нос. Это становится последней каплей. Обхватив ладонями бёдра — мощные, шикарные бёдра, между которых можно провести часы, — Фаенон втискивает Мидея в себя ещё ближе, желая вплавиться-слиться, и его сгибает в оргазме. Перемалывает в крошево, в звёздную пыль, пока он прижимается вспотевшим лбом к плечу, содрогаясь, а Мидей приобнимает его, что-то шепча на чужом языке.       Разум Фаенона пуст, все мысли выжжены солнцем, только потому он не замечает, что член Мидея всё ещё напряжен. Чтобы немного прийти в себя, ему требуется несколько минут, которые он проводит, растянувшись на софе, потом чувствует, что член опустившегося поверх, как одеяло, Мидея прижимается к его бедру, и пытается двинуть рукой, мгновенно трезвея после оргазма.       — Ты… Ты не…       К горлу подступает горьким комком, когда Фаенон осознает, что был эгоистом и не позаботился о…       — Всё в порядке.       Мидей, жадно смотревший на него всё время, пока Фаенона уносило на волнах истомы, почему-то ухмыляется. Его ни капли не беспокоит собственное возбуждение, хотя дыхание поверхностное, а на лице разлит румянец.       — Так было нужно.       Он переворачивает утомлённого, бескостного Фаенона на живот и опускается сверху всем немаленьким весом, втискивая в софу.       — У тебя… был план, — пытается обвинить его Фаенон, подозрения которого оправдались, но голос звучит слишком тягуче и томно.       Хмыкнувший Мидей не сдерживается в ласке, облапывая руками так, что на коже наверняка останутся следы от его жёстких пальцев. Глубоко вдыхает знакомый запах с шеи, невесомо целуя в загривок, и Фаенону на миг кажется, что на его кожу ложится тихий выдох, несущий какие-то слова, но, когда он пытается повернуть голову и переспросить, на затылок давит неумолимая рука, которая затем стекает вниз, ведёт дорожку по вспотевшей спине, оглаживает ямочку на пояснице, и вот пальцы ныряют между его ягодиц, вызывая дрожь от первого прикосновения. Это действительно отличается от того, когда он готовился сам.       — Ты что, не можешь расслабиться, — выдыхает на ухо Мидей. — Ты только что кончил.       — Тяжело это делать, когда твои пальцы. У меня внутри.       — Но я же смог.       — У тебя руки… больше. И пальцы тоже больше. Чем мои.       Мидей рвано смеётся за его спиной:       — Всего лишь нужно было засунуть тебе пальцы в зад… чтобы ты начал говорить комплименты.       — А ты попробуй… засунуть что-то ещё, — подначивает Фаенон, напрягаясь, чтобы почувствовать, как крепко его прижимают, запирая под собой. — Вдруг в любви признаюсь.       На мгновение Мидей замирает. Ничего не говорит, но его касание к бедру так нежно, что это — признание без слов; и все следующие прикосновения — тоже. Фаенон плавится под его размеренной лаской и неохотно признаёт, что Мидей хорошо придумал: после оргазма он так размягчён, что не зажимается даже инстинктивно, просто замирает от непривычных ощущений. А Мидей с его большими пальцами действует неторопливо, покрывает поцелуями шею сзади, и чем больше это делает, тем дольше его губы остаются на коже, сея семена засосов.       Сухой язык книг не передавал, какое удовольствие он получит, когда Мидей толкнётся внутрь, наполняя его. Прогибаясь в пояснице и топя в подушке стон, Фаенон думает, что забросит на самую дальнюю полку оба тома книг, потому что они стали бесполезными, ведь у него есть кое-что получшее теории — практика с самым горячим мужчиной Амфореуса.       …Когда они оба — взмыленные, в засосах, заляпанные семенем и с одинаково припухшими губами — вымотаны так, что даже дышать удаётся с трудом, а часы показывают глубокую ночь, Фаенон подытоживает, потому что не может захлопнуть рот и перестать нести всякие глупости:       — Ты вынослив, а я быстро восстанавливаюсь. Мы отлично друг другу подходим, верно?       — Так и есть, — коротко соглашается Мидей, но в этом — кремносская незыблемость, обещание крепче скал и металла. Клятва нерушимее вечности.       С некоторых пор Фаенон пересмотрел свои представления о романтике, поэтому под рёбрами всё трепещет даже от отрывистых фраз, сказанных обманчиво спокойно и равнодушно.       Например, раньше он никогда не думал, что ему будут нравиться укусы, но вот где он — открывает шею, стоит лениво потянувшемуся Мидею опалить горячим дыханием кожу на ней, и подставляется, дрожа от нетерпения. Это что-то первобытное — метки на шее: полукружия от зубов, плотно врезающиеся в кожу. Это знак принадлежности, и у Фаенона слабеют колени, когда Мидей накрывает их ладонью, унимая тянущее чувство.              — Должен сказать, я не удивлён, — хмыкает Фаенон, касаясь пальцами следа от зубов. — Такие варварские способы выразить привязанность.       Мидей с благодушным видом звонко шлёпает его по голой ягодице.       — А у тебя стоит на мои варварские способы.              

***

      Они не каждый свободный вечер проводят в постели, но всё-таки половину времени теперь занимают ласки и тихие разговоры в развороченной кровати — после.       Фаенону оказывается противопоказано появляться в купальнях в какой-либо одежде, кроме полной экипировки, потому что иначе видно ежевично-фиолетовые засосы и кружево от следов зубов на плечах. Что бы там ни говорил Мидей, ворча о ярлыках про варваров, он обожает кусаться.       Одежда прикрывает метки на Фаеноне, а на самом Мидее засосы исчезают довольно быстро, но их обоих вполне устраивает то, какой расцвеченной становится бледная кожа Фаенона. В глазах Мидея мелькает сытое удовлетворение, когда перед ним в купальнях или вечером в покоях мелькают метки на теле Фаенона. Моё, говорит хищный прищур, а внизу живота у Фаенона предательски сжимается влажным жаром.       Слабость у Фаенона не только от меток. Вообще от всего Мидея. Когда он нависает сверху, закрывая собой и становясь единственным миром вокруг; когда он оказывается снизу — ни за что не признает, но от глубоких толчков с тонких губ срываются почти мурлычущие звуки, и если Фаенон постарается, то сможет утомить его настолько, что Мидей заснёт с членом внутри него, грея собой всю ночь.       У Мидея нет любимой позы; его волнует только то, сможет ли он кусачим ртом нашарить кожу Фаенона и взрызться в него новой меткой, а Фаенон предпочитает видеть Мидея, чтобы любоваться им и зрачками впитывать его выражения лица, судорожно поджимающийся чувствительный живот. Фаенон стал зависим от податливого Мидея, который растекается под ним и становится гораздо мягче обычного. Даже не ворчит, если Фаенон принимается облизывать и целовать его грудь, уделяя внимание твердеющим соскам.              (Как бы ни было тяжело это признать, но мышц у Мидея больше. Его фигура сверху тяжелее и массивнее, чем у более жилистого Фаенона, и очень быстро Фаенон привыкает к упругому ощущению плоти под пальцами, которую он стискивает и мнёт почти одержимо.)       Поскольку в кремносском языке, видимо, нет слова «стыд» и Мидей ходит с полуобнажённой грудью, Фаенон не раз видел его шрамы, целую карту шрамов, и думал с тяжестью в груди: сколько же ещё их скрыто под одеждой?..              Он получает ответ на свой незаданный вопрос, когда они начинают проводить время за ласками.       Шрамов много. Много.       Их настолько много, что не сразу заметишь. Часть из них перекрывает друг друга, часть спрятана под алым узором, и поначалу кажется: как забавно, у Мидея сзади под лопаткой кожа светлее, как если бы неравномерно загорел. А потом понимаешь: это шрамы, уже накладывающиеся друг на друга, оттого светлые-выбеленные. У Мидея кожа как мозаика, словно на неё падает свет, льющийся через крону дерева.              Фаенон знает, что шрамы у Мидея остаются только от смертельных ранений. (Его теория подтвердилась месяц назад, когда однажды после битвы, давшейся им весьма тяжело, он заметил шрам от меча сбоку, ставшего причиной перерождения, и не нашёл шрама от стрелы, до этого попавшего в плечо.)              Как бы ему хотелось стереть хотя бы часть шрамов и боль от них, въевшуюся в кости.              Если твёрдая сталь подвержена коррозии, что говорить о человеке, которого может рано или поздно погрести под собой Река душ, полная мертвецов. Так что Фаенон старается быть поддержкой, чтобы этого не случилось.              Они не то чтобы скрывают новую сторону своих отношений, да и сами отношения.       Мидей ведёт себя вне их покоев как обычно, то есть пререкается и насмехается, однако появляются прикосновения: его ладонь на плече, рука на талии, которой он придерживает Фаенона, когда хочет отвести в сторону; губы возле уха.       Фаенон тоже решает вести себя как раньше. (Но он не знает, что окончательно перестаёт контролировать своё лицо и поведение. Его глаза вспыхивают теплом, когда появляется Мидей; он норовит встать рядом с ним, нарушая всякое понятие личного пространства, во время тренировок облепляет собой Мидея; постукивает кончиками пальцев по обнажённому плечу, когда нужно привлечь внимание.)              Трибби советует Фаенону мазь от аллергии, замечая однажды тёмно-фиолетовые точки на его шее. Присутствовавшая при этом Кастория с тихим выдохом округляет рот, а потом всю следующую неделю заливается румянцем, стоит ей увидеть Фаенона и Мидея вместе.              Аглая всё знает (она всегда всё знает), но ничего не говорит, поскольку они оба остаются лучшими воинами и эффективно борются с черным течением. Пока они хорошо сражаются — у неё нет причин что-то делать. Она задумчиво наблюдает, выжидая момент, когда придётся вмешаться, чтобы напомнить об их миссии, ради исполнения которой каждый обязан пожертвовать собой и тем, что ему дорого.       Фаенон собирается сделать так, чтобы жертвовать не пришлось. Мидей со снисхождением хмыкает над его по-наивному запальчивыми речами, но всё равно делает всё, что может, и даже больше, чтобы приблизить мир, в котором они смогут быть счастливы вместе.       

***

      Дело вот в чём.       Дело в том, что Мидей доверил ему свою уязвимость. Оказалось, что бессмертный Мидей, который заявляет, что победил смерть, — у вот этого Мидея есть уязвимость.              Десятый позвонок.       Фаенона эта новость оглушила. Ещё бы, одно из его твёрдых убеждений пошатнулось, в нём оказалась трещина, в самом основании. Да, незаметная никому другому, её не найдёшь без подсказки — но она есть. Слабость.              В общем, теперь Фаенон знает, что даже Мидей может умереть, и знает, как ощущаются его губы на вкус. (Как горячий гранатовый сок.)       И на очередном задании, похожем на сотню других, ничуть не опаснее и ничуть не легче, ничем не отличающимся, Фаенон видит, что к Мидею, рычащему на заражённого течением стража, со спины подбирается отпрыск титана со вскинутым копьём. Фаенон кричит предупреждение — обернись, чтобы не в спину, ну же!.. — но Мидей поглощён битвой, выдерживая натиск огромного меча, который не даёт сдвинуться ему с места. Поэтому Фаенон рвётся вперёд.       Копьё брошено. Уже нет толка нападать на отпрыска, нужно успеть защитить Мидея.       Не хватает времени, чтобы поднять руку с мечом и отразить удар. Времени — только на то, чтобы самому его поймать.       Фаенон собирается подставить плечо, но его толкает вибрация от упавшего сзади авангарда ярости, и вместо плеча он ловит копьё грудью. Сила удара отбрасывает его назад, на Мидея, и тот наконец отвлекается, взбешённо оскалившись, но в одно мгновение его лицо меняется, и он хватается за Фаенона, удерживая, пока тот оседает на землю.       Вот, что чувствует Мидей каждый раз. Приятного мало.       Фаенон часто и неглубоко дышит, хватая ртом воздух, которого не хватает, пока внутри расцветает-взрывается огненный цветок боли, его лепестки растекаются по груди.       — Я… не собираюсь… умрт, — булькает Фаенон. На его губах лопаются с влажным звуком блестящие золотом пузыри.       Мидей смотрит на него в ужасе. Всего мгновение. А потом он рычит приказ над головой кому-то, сдёргивает перчатку и вжимает ладонь в грудь, сдерживая кровотечение.       Не волнуйся, хочет ему сказать Фаенон, у которого в груди так горячо-горячо и становится с каждым мгновением всё тяжелее, дышать получается с трудом, воздуха не хватает. Я последую твоему совету. Не буду умирать. Легче лёгкого. Если ты смог, смогу и я.       Перед глазами всё расплывается.       Фаенон думает: если Мидей решит снова умереть, в следующий раз он будет держать его за руку, чтобы Мидей мог сжимать её настолько сильно, насколько захочется. Потому что, кажется, так становится легче: когда он сам впивается пальцами в ладонь Мидея, лежащую на груди, и чувствует, как чужие пальцы сводит судорогой. Он заземляется и наполняется теплом.       Тепло.       Пульсирует в груди.       Горячо. Ломит. Выламывает рёбра.       Фаенон закрывает глаза.       И не умирает.       Ведь он решил поступить ровно так, как советовал Мидей охемцам.              Фаенон приходит в себя в лечебнице Сумеречного двора. Здесь тихо и умиротворяюще. В косых лучах света пляшут пылинки. У него отдельная палата. На невысокой тумбочке возле кровати лежат цветы, перехваченные фиолетовой лентой (вероятно, от Кастории), и книга по археологии. Вряд ли книгу читал кто-то другой; Фаенон подозревает, что её принесли специально для него.       Хочется пить. Прежде чем он успевает задуматься над тем, как бы оповестить лекарей о своём пробуждении, дверь приоткрывается. Однако никто не заходит. Фаенон, шипя сквозь зубы, приподнимается на локте, потому успевает заметить яркий хвост Ики, скрывшийся обратно в коридоре, и вскоре, взволнованно стуча каблучками, прибегает сама Гиацина.       — Заставил же ты нас поволноваться! — щебечет она, пока проверяет бинты и прощупывает неожиданно сильными пальцами грудь Фаенона, вежливо не замечая налившихся насыщенным сливовым цветом засосов на шее и плечах.       Как только она заканчивает осматривать состояние Фаенона, то на мгновение отвлекается на свой камень связи. Фаенону не нужен дар предвидения, чтобы понять, что Гиацина оповещает златиусов о его пробуждении.       Ему интересно, сколько потребуется времени Мидею, чтобы примчаться и выплюнуть в лицо оскорбления, за которыми будет скрываться тревога.       В час претворения к палате приближаются — торопливые — гулкие шаги. Двери открываются, и первым же, что говорит сжимающий руки в кулаки Мидей, становится:       — Идиот, я бессмертен. Зачем ты грудью поймал за меня копьё?       — Оно бы попало тебе в спину, — шепчет Фаенон. — Позвонок…       — Я уже жалею, что раскрыл тебе свой секрет.       Но Фаенон знает его слишком хорошо, чтобы не увидеть замешательство: Мидей сам забыл, что у него есть слабое место.       Однако у раненых есть небольшие послабления. Мидей, видя бинты и вялое состояние, всё-таки весьма быстро сменяет гнев на милость. Даже кормит его виноградом, хотя и выглядит так, словно бы думает, что Фаенон может поперхнуться насмерть и вообще теперь собирается самоубиваться обо всё подряд.       Мидей проводит с ним время до часа разлуки. Он бы задержался ещё, несмотря на становящиеся всё настойчивее покашливания Гиацины (которая связала очевидное: их отношение друг к другу и засосы, которые видела, потому не так строга касательно посещения), но Аглае требуется его присутствие в другом месте, и Мидей, напоследок бережно поцеловав Фаенона в висок — и проворчав требование не делать глупости, а поправляться и беречь своё тело, — уходит.       Фаенона навещают друзья, каждый искренне беспокоится за него. Он смеётся, на мизинцах обещая Трибби больше так не пугать *их*, и мягко кивает стоящей на расстоянии Кастории, заменяющей цветы в вазе на новые. Ещё его посещает Кратер, который приносит корзину с подарками от кремносцев, желающих Фаенону скорого возвращения в строй (некоторые из подарков… мягко говоря, сомнительны; зачем они послали ему столько хлеба?.. это что, еда для поддержания здоровья в Кремносе?), и своеобразно ободряет, давая советы, как ловить копьё руками, чтобы не пробить лёгкое или сердце.       Фаенон не чувствует себя настолько тяжело раненым, чтобы о нём так переживали, но каждый дружеский визит понемногу исцеляет.       

***

      Быть пациентом Гиацины — занятие, которое довольно быстро начинает вызывать опасение.              В свободное от лечения время — маленькие островки отдыха для души; редкие моменты, которые она проводит, потакая своему увлечению — Гиацина носится с камнем связи и всё пытается записать на него что-то достаточно интересное, чтобы на неё подписывались. В лечебнице практически пусто, и Фаенон самый интересный из пациентов, поэтому Гиацина сосредотачивается на нём.       — Если у меня есть Спаситель… — с настораживающими нотками бормочет она себе под нос, пока Ика с одобрением мурлычет. — То можно привлечь больше аудитории…       Она пытается сфотографировать на камень связи растрёпанного Фаенона с книгой в руках — но внезапно экран показывает насыщенный бордовый цвет. Гиацина, вскинув глаза, ойкает.       — Что ты хотела сделать, — ровным голосом спрашивает Мидей, загораживающий собой Фаенона.       — Уже ничего, — вздыхает Гиацина. — Пожалуй, лучше сфотографирую, как Ика играет с химерами. Я скоро вернусь, Мидей, последи пока за Фаеноном, чтобы он был послушным пациентом.       Под стук удаляющихся каблуков Мидей оборачивается. Его уголки губ приподняты, глаза самодовольно сощурены. Через большое окно льётся дневной свет, и Мидей кажется светящимся от удовольствия.       — Это рекомендация врача, — рокочет он. — Слушайся меня.       Фаенон откладывает книгу и сдвигается на кушетке, чтобы Мидей мог сесть, что тот и делает, окинув его изучающим взглядом, как проверяя — восстанавливается, выглядит лучше с последней встречи?.. Увиденное приходится Мидею по душе, так что он откидывается назад, опираясь на руки, но в позе угадывается некоторая борьба. Фаенон ободряюще подпихивает его бедром и улыбается на недовольный взгляд.       Кажется, его улыбка что-то задевает в Мидее, потому что тот вдруг смурнеет. А потом говорит:       — Ты спрашивал, почему я иногда задерживаюсь в Реке душ. Я искал твою подругу детства. Вот поэтому. Глупость, но я вчера подумал: было бы жаль, если бы ты не узнал. Так что говорю сейчас.       Фаенон замирает. Эта рана (нежно-розовая заря в волосах и меч — в груди) никогда не затянется. Она всегда с ним: глухо сосёт место под сердцем, но и придаёт сил поднимать оружие, когда рука немеет после часовых тренировок.       — Я думал, что смогу найти твою подругу в царстве мёртвых, — продолжает Мидей; его голос почти мягок, насколько это возможно, и это бьёт ещё сильнее. — Или кто-то бы её вспомнил, я спрашивал, но… Не смог её найти. Её там нет. Наверное, мне понадобится ещё время, чтобы…       — Нет. Не нужно, Мидей. Тех, кто ушёл, уже не вернуть, — стряхнув оцепенение, Фаенон поднимает болезненно сухие глаза. — Лучше будь живым. Для меня это более важно, чем новость о Кирене. У меня было достаточно времени, всё давно отболело.       Мидей изучающе смотрит ему в лицо. Потом, протянув руку, с силой ерошит белоснежные прядки, чтобы они упали и спрятали глаза, и вздыхает:       — Ты отвратительно врёшь. У тебя всё ещё болит. Но я услышал.       В лицо лезут волосы, но так проще притвориться, что именно из-за них он жмурится, пока сильная рука держит его за плечо, придавая миру, потерявшему чёткость контуров, основательность и твёрдость.       Ему требуется время, чтобы прийти в себя. Они сидят в комфортной тишине, пока в горле Фаенона не рассасывается ком, а Мидей поглаживает его по плечу, глядя в окно, потом обсуждают блюдо, которое Мидей приготовит, когда Фаенона выпустят из лечебницы, и повседневные мелочи возвращают душевную стойкость.       — Гиацина сказала, что через пару дней разрешит мне вернуться к тренировкам и миссиям, — говорит Фаенон.       Мидей молча кивает и скрещивает руки на груди, расслабляясь. Фаенон всё ещё видит в глазах Мидея тень, которая появилась там с момента его ранения. Тень держится там уже несколько дней и, догадывается Фаенон, не исчезнет сама по себе, даже когда он вернётся в строй.       В голове мелькает мысль. Немного глупая, но должна сработать. В конце концов, с чего всё началось?       Фаенон поднимается с кушетки и неожиданно опускается на колени между разведённых ног изумлённого Мидея, подталкивая колени в стороны, чтобы места стало больше. Кладёт ладони на бёдра, поднимает глаза, улыбаясь широко, чтобы так скрыть волнение.       — Ты ведь помнишь наш спор? Поскольку я проиграл, исполняю твоё желание. Кхм. Ты сильнее меня.       Наверное, когда Мидей загадывал это, он думал, что голос проигравшего должен звучать смиренно и почтительно. Фаенон же говорит мягко, с восхищением, и его глаза сияют, когда он смотрит на Мидея. Потом наклоняет голову к плечу, будто спрашивая с застенчивой улыбкой: убедительно или как?       У Мидея, смотрящего сверху вниз, сложное выражение лица. Словно он решает что-то очень и очень важное, а не выслушивает признание в проигрыше. Наконец мелькает решимость и нечто серьёзное. А ещё в зрачках — глубокое чувство.       Он кладёт Фаенону ладонь на затылок, тянет на себя, вынуждая подняться, и властно целует. Выдыхает в губы:       — Ты не проиграл, ведь ты жив. Но раз ты признал меня победителем, я объявляю ничью и заявляю: ты принадлежишь мне. Отныне и вовеки веков.       Изо рта Фаенона вырывается потрясённое восклицание.       — Что? — выдыхает он, ошеломлённо придерживаясь за плечо Мидея.       В груди творится что-то невероятное, но сейчас это не имеет ничего общего с раной. Сердце сперва стискивает в точку, а потом оно разбухает и всё его тело превращается в одно большое сердце, которое лихорадочно бухает. В голове не лучше — там полный беспорядок; он не ожидал, что его попытка подбодрить Мидея приведёт к подобному.       — Ты мой по традициям Кремноса, — рокочет Мидей, прямо как в моменты, когда он бескомпромиссно заявляет врагам, что настал их конец. Его глаза сверкают. — Ты не уступил мне, значит, оказался равен по силе, и я заявляю на тебя права. Ты можешь принять это или бросить мне вызов, чтобы отказаться. Но ты сейчас не в том состоянии, чтобы бросать вызов. Так что принимай.       Это самое абсурдное, что только можно услышать от человека, которому ты проиграл в споре.       Фаенон растерянно смотрит на него, медля из-за попыток уложить в голове происходящее. Они уже признались друг другу в симпатии и встречаются, что это сейчас такое Мидей говорит? Что это з н а ч и т?       Однако… В нём отзывается нечто такое же собственническое, яростное и желающее брать без остатка. Что-то дикое, дремлющее глубоко внутри и способное разрушать, если не утолить его голод.       — Я принимаю, — выдыхает он, и слова, стоит им сорваться с губ, наполняют его уверенностью, что всё правильно, когда он видит, как проясняется напряжённое лицо Мидея.       Что бы ни значила фраза, это сказал Мидей, и оно не сулит неприятностей. Он упомянул традиции Кремноса — наверное, это что-то из их причуд. Ему ещё предстоит узнать.       Мидей снимает со своего плеча браслет и защёлкивает его на Фаеноне на том же самом месте, бормочет под нос какое-то слово на кремносском (кажется, Фаенон слышал его мельком в разговорах кремносцев, когда те обсуждали Горго и Еврипона; надо будет спросить у Кратера). Наклоняется вперёд, положив ладонь на загривок Фаенона и задевая кончиками пальцев начавшие гореть метки на коже. Их дыхание смешивается, они дышат одним воздухом на двоих, пока смотрят в глаза друг другу.       Я люблю тебя, думает Фаенон. Думает так громко, что ладонь на загривке становится нежнее и Мидей притягивает его ближе для сладкого поцелуя.       Из коридора доносится отдалённый голосок Гиацины, зовущей Мидея. Они выпрямляются. Дверь приоткрывается, на пороге замирает взволнованно курлычущая Ика, нетерпеливо вспарывающая крыльями воздух. Видимо, что-то произошло и нужна помощь.       Жизнь не стоит на месте, ей всё равно, что у них тут важный момент. Ничего, впереди много времени.       — Ладно, иди, — Фаенон заботливо проводит ладонью по накидке Мидея, поправляя, чтобы она прикрывала плечо. — Потрудись за нас двоих.       — Я и с тобой здоровым тружусь за двоих, — отвечает Мидей.       Фаенон успевает поцеловать его в подбородок, затем толкает ладонью, отпихивая от себя, скрывая за нарочито небрежным жестом привязанность. Однако, когда Мидей, напоследок властно облапавший его бедро и обжёгший взглядом, от которого в паху всё сладко потянуло, оказывается возле дверей, Фаенон бросает ему в спину:       — Постарайся не умереть.       Мидей замедляет шаг и оборачивается. На губах — знакомая ухмылка, делающая его настолько невыносимо самодовольным, что заткнуть можно лишь поцелуем (и то, даже в поцелуе будет ощущаться дерзкий изгиб губ). Он тянет:       — Заключим новое пари?       — Принимаю. На что ставим?       — Если я не умру на этой неделе, то буду сверху.       Откинувшийся на кушетку Фаенон смеётся, потирая горячую щеку ладонью:       — Осторожнее, тогда тебе придётся защищаться и от меня. У меня ещё не все укусы зажили с прошлого раза, так что в моих интересах не дать тебе победить.       — Никогда, — неожиданно серьёзно отвечает Мидей, не превращая всё в шутку. — Пока я владею собой, я не подниму на тебя руку. Что бы ни случилось.       Фаенон ловит его взгляд. Грудь стискивает от мысли, что возможен мир, в котором бы они дрались не просто по-настоящему — так они сражаются всякий раз друг с другом, потому что выкладываются на полную, показывая, что каждый из них достойный партнёр, — а насмерть. До смерти, после которой не поднимешься; после которой один рухнет, а второй перешагнёт и двинется дальше, не оборачиваясь.       Но этот мир — не их, не сейчас, ни за что. Он где-то в несуществующих вариантах. В тех, которые невозможны, потому что нет такого, чтобы они, узнав друг друга ближе, смогли выйти на смертный бой, став противниками.       Невозможно, чтобы Фаенон не попытался исправить такой мир, а Мидей бы не воспротивился этому миру всей своей несгибаемой волей.

***

      — Рыба… Свежая рыба, — потерянно бормочет торговец.              Вокруг — тишина, царящая уже много лет. В Стиксии всегда тихо. Изредка могут раздаваться восклицания от душ, которые переживают момент смерти, но и эти звуки не в силах вспороть купол жуткого безмолвия.       Торговец оглядывается, смаргивая пелену забытья, в которую он проваливается время от времени, когда его сознание устаёт, и замечает рядом смутно знакомого солдата. Тот всегда жалуется, что у него истёрлись ремни доспехов и никогда не покупает рыбу, даже не спрашивает о цене.       Торговец ковыляет к солдату и останавливается рядом. Они обмениваются осмысленными взглядами. Солдат начинает:       — У меня…       — Скоро порвётся ремень на спине. Знаю.       — А у тебя свежая рыба.       Между ними устанавливается мгновение понимания.       Не успевает торговец спросить, сколько прошло времени с их прошлого разговора, как замечает краем глаза движение снизу. Солдат тоже напрягается по давней муштре, и они вдвоём подходят к балкону, заглядывая вниз, в пространство внутреннего двора. Невдалеке, по колено в воде, движется высокий мужчина с алыми узорами на коже; его шаги тверды, взгляд целеустремлённо направлен вперёд, а губы изогнуты в дерзкой, бросающей вызов ухмылке.       — Я давно его не видел, — бормочет солдат.       — Помню его.       Они оба некоторое время в молчании смотрят, как фигура воина, окутанная тёплым оранжевым цветом — цветом солнца и рассвета жизни, — пересекает затопленный двор. Это самое яркое событие за последние недели, и оно заряжает их кратким всплеском энергии. Должно быть, поэтому солдат перегибается через балкон и кричит:       — Эй, друг! А ты всё никак не угомонишься, как я погляжу! Неужели тебе не надоело возвращаться отсюда в мир живых? Ну же, оставайся с нами!       Воин на несколько мгновений замедляется, чтобы взглянуть на них — как лев смотрит на щебечущих пичуг, посмевших отвлечь от важного дела. Торговец замечает на его груди богатое украшение; значит, не рядовой боец. Тем временем воин осматривает округу, фокусирует взгляд на чем-то за их спинами, что не видят обернувшиеся души, после чего, оскалившись сквозь гримасу сосредоточения, бросает:       — Покойтесь с миром, но я другой.       И, сияющий жизнью, движется дальше против течения Реки душ, словно сама смерть для него не указ.       Словно кто-то его очень ждёт там, за пределом царства мёртвых.