Счастье

В этот промозглый, как вчерашний чай день, Валентайн раскрыл письмо отправленное от Дориана, где он строгим и всё же усталым почерком извещал: — "Дорогой друг, вынужден просить тебя не ожидать меня сегодня в конторе. Простуда сломила меня быстрее, чем я предполагал. Не тревожься, всё под контролем — но сегодня я останусь дома." Последняя фраза была выведена заметно дрожащей рукой. Оставив дела Валентайн принял решение, закрыть конторку, клиенты конечно не ждут. Но и они не единственная контора похоронного бюро в Лондоне. повесив табличку на закрыто, и закрыв двери на ключ, тот отправился к улицам святого Джеймса. Приостановив кеб Смит взволок внутр. Ходить по улицам в такую погоду, чистый вид мазохизма! И к тому же, так будет быстрее. Дом встретил его тишиной и слабым дымком из трубы — привычный, поддержанный заботой и строгостью миссис Раджани быт, тем не менее казался посторонним без Дориана. Он не стал хлопать дверями, не шумел шагами — оставил свою мокрую шляпу с пальто в прихожей и тихо поднялся к дверям Дориана. В комнате пахло лекарственными травами, страницами старых книг и отчетливо — одиночеством. Дориан, бледный и выбившийся из сил, все же попытался приподняться, но Валентайн жестом остановил его. — Позволь мне хоть в этот раз нарушить твой драгоценный порядок, — сказал он со спокойной решимостью подошёл к креслу, что был ближе к кровати — Миссис Раджани займётся хозяйством, а я прослежу, чтобы ты не перестарался с аристократическими страданиями.— Дориан посчитал уместным промолчать. Да и, даже если бы он хотел выразить свою возмущение, у него это вышло бы вяло. Горло буквально ныло с каждым попыткой прочистить его, голова гудело а виски отдавались болью при движении головы, и казалось бы, это будет продолжаться вечно. Валентайн подвинулся ближе, чтобы проверить температуру. Приложив ладонь на лоб друга, Смит ахнул поспешно убрав руку. — милый мой, да вы весь горите.. Я попрошу миссис Раджани сделать чай. — Валентайн быстро выбежал из комнаты, и казалось, не прошло и нескольких минут, как он вернулся, и не один. Миссис Раджани тонкой поступью прошла вдоль коридора — не громче, чем скользит утренний туман по мостовой. Она оставила на столике чашку крепкого чая с долькой лимона, кивнув, наверное про себя, и тут же скрылась за дверью, позволяя двум джентльменам остаться в своей особой тишине. Дориан облокотился о подушку, вслушиваясь в завораживающий ритм дождя; он не спешил нарушать покой, а когда всё‑таки заговорил, голос его был чуть хрипловат — словно голос человека, который много времени провёл за книгами, а не в разговорах. — Если уж пришлось остаться взаперти, — он попытался улыбнуться с прежней лёгкой иронией, — то, пожалуй, нет для этого лучшей компании, чем вы, Валентайн. Признаюсь честно: Мне приятно что вы решили меня проведать. Но, не стоило ради меня оставить бюро и прийти сюда.— — Милый мой. Как я мог оставить вас в такую, столь не простое для вашего здоровья время? Это было исключительно моим решением, посвятить этот день только вам. — Тишина, что вернулась в комнату, наполнилась не тревогой, а спокойной уверенностью: пока двое джентльмена, которые умеют слушать друг друга, терпеливо с ожиданием ответа, вслушиваются в тишину. Никакая Лондовская слякоть или хворь не окажется страшна, ведь теперь, Дориан Хейзел не один. Дориан, прикрыв глаза, потянулся к стопке книг у прикроватной тумбы, где сверху лежал Оливер Твист— вишневая обложка, перетертая от времени, рассказавшая бы не меньше их разговоров. — Раз такое дело, почитайте мне, Валентайн. Ваш голос успокаивает, и оно для меня будет лучше любых лекарств.— — С превеликим удовольствием! Устраивайтесь по удобнее друг мой.— Валентайн оживился и принял книгу из рук компаньона. Бережно развернул закладку, находя нужный строк, слегка подчеркнуто, начал вполголоса читать вслух: такими вещами они занимались в самый упрямый лондонский дождь, когда прочие радости были недоступны. Дориан слегка привстал и потянулся к чашке с чаем, что недавно принесла миссис Раджани. Сделав большой глоток, тело начало расслабляться. Простая простуда для Дориана, считалось пыткой. По крайней мере, когда он работал клерком. Но в данный момент, когда он гробовщик, и не один, а с компаньоном, вместе с которым прошел огонь и воду. Дориан был рад, что именно сегодня его охватил недуг, и он может отдохнуть от всего прочего, и надеялся, что у Валентайна тоже получится сегодня отдохнуть. — «Слёзы не могли проникнуть в душу мистера Бамбла; его сердце было непромокаемо.» — Под конец фразы Валентайн позволил себе короткую, негромкую усмешку. Мысли Дориана прервались от голоса Смита — казалось, даже дыхание его стало ровнее; ядовитая усталость, на миг отступили перед голосом друга и строками, знакомыми с юности. Если бы кто-то попал в эту комнату случайно, задержался бы взглядом на полосе света, упавшей на вытертый ковер, и заметил бы изменения, что после прихода Валентайна Смита, здесь витало уютное атмосфера. Этот человек, способен дать свет в том месте, где казалось ему быть не место. Например, Как тот же похоронное бюро или комната Дориана, что недавно, до прихода Смита давил на нервы, и жизнь казалась безнадежной. — Если бы вы только знали, Валентайн, сколь мало для счастья иногда надо, — заговорил Дориан, голос его то исчезал в мягкости пространства, то снова всплывал, — один друг, немного терпения и старая книга, которую читали столько раз, что кажется, будто слова уже прописаны на стенах. Валентайн выпустил короткий смешок — так, будто бы этот день был специально сбережен для них обоих, для медленного чая с лимоном и невозможности скрыться от самих себя. В нем была неспешная забота, почти невидимая, но такая узнаваемая по деталям: поправленная подушка, приглушенный голос, ироничное замечание брошью к последнему письму. — Не обманывайтесь, Дориан, — негромко сказал он, чуть склонившись вперёд, чтобы не нарушить зыбкую границу уютной усталости. — Все самое важное, всегда случается не за выпивкой ,и не в дымных балах, где будут кружится в танце, чтобы забиться от проблем, а именно так: между последней страницей и очередной чашкой чая, мой дорогой Дориан. Часы тикали у окна, растворяясь в тени, люди шли по своим делам. В такие моменты, было что‑то, от бесконечной надежды — именно такой, которая не шумная и не враждебная к одиночеству, а тихая, разрешающая быть собой. И именно в такие моменты, Дориан чувствал, как к нему возвращается влечение к жизни. Ведь Дориан Хейзел больше не один.