всякие грехи

биллли шестнадцать, кажется, пик, когда пубертатная язва разрывается на языке жвачками.  очередной психоз сопровождается приступом туретта, ее руки трясутся в агонии, острые лезвия ножниц чуть не прорезают глаза-океаны.  она режет подол брендового розового платья, нитки струятся выше колен. все кажется таким бесполезным и большим, что ее существование — беспомощность. она одинока, одна во Вселенной и платье выше колен ей не поможет. ткань летит на пол. мальчики любят девочек в коротких розовых платьях — въелось в устои айлиш в её больной голове.  а в порванных — темболее. от резких неконтролируемых движений билли задевает  тумбочку, с которой  падает фоторамка, стекло разбивается. в осколках девчачьи глаза океаны наполняются солеными волнами.  финнеас закрывает инстаграмм и выключает телефон. винный привкус на губах кажется слишком сладким, слишком липким.  за стеной раздается стук. потом еще один, словно нарочно прямо об стену. а потом громкий грохот чего-то на пол.  финнеас медленно встает с кровати и так сильно сжимает кулаки, что полу-месяцы от ногтей в ладони остаются кровью. не сейчас. не снова.  дверь в комнату билли приоткрыта, свет выключен, только синева экрана ноутбука мерцает звездой.  – ты.. опять? – шепот финнеаса срывается на хрип. билли стыдливо голову не поднимает и еще сильнее горбится.  в комнате ужасно душно, пахнет стухшим букетом, подаренным очередным кавалером айлиш.  – ты знаешь, – начинает она, глядит на него, а в зрачках — шторм. – они все думают, что ты просто заботишься о сестре – билли встаёт, платье осыпается на пол блестками и торчащими нитками. – но даже если ты и заботишься, финнеас, то разве о сестре? не о любовнице?  финнеас громко сглатывает. делает вид, что не понимает о чем речь. хотя, конечно же, он в курсе, что билли говорит про то, что началось три года назад, с их первой песни. билли шагает ближе, дрожа, чуть пошатываясь, словно на седативных. – о любовнице, финнеас, о любовнице. – повторяет айлиш, но её губы уже так близко, что слова больше походят на поцелуй.  финнеас знает, что должен остановиться. должен набрать матери или терапевту. должен поступить правильно, как старший брат. но билли растекается по своему старшему брату, потому что её заводит этот страх попасться, знать, что это незаконно. кажется, она никогда так не любила.  его пальцы впиваются в девичьи бедра, оставляя следы, которые завтра станут синяками.  это не любовь(точно ли?). а если и любовь, то гниющая, пахнущая старыми розами, кровью и дешевым вином.  билли нападет на него с укусом в губы до крови, до громкого мычания ей в рот. она позволяет себе оттягивать корни его рыжих волос и залазить на его бедра так, чтобы ноги перекинуть и обхватить, чтобы быть ближе-ближе-ближе. финнеас бродит руками по её телу, под платьем, на голых коленях, потом сжимает щеки аккуратно.  финнеас закатывает глаза, потому что билли опять доказывает, что только она может видеть его настоящим.  не финнеаса о'коннелла — гения, музыканта, идеального старшего брата.  а того, кто спрятан за этим фасадам, кто сидит в клетке и ждет, когда хозяин спустит с цепи. того, кто сломан также, как и сама айлиш.  их пальцы сплетаются, и боль от впившихся в ладонь осколков кажется чем-то связанным.  мальчики все-таки любят девочек в коротких розовых платьях.  *** мысли — это липкие пальцы. они лезут куда не надо, цепляются за запретное, оставляют следы.  билли сжала веки, но картинка под ними не исчезла: собственные пальцы в рыжих волосах, родные губы на шее.  «о боги» — прошептала айлиш в тишину. разве это простительно?  она резко открыла кран. ледяная вода хлынула, ударила по запястьям, но не смыла и привкуса стыда. в зеркале лицо казалось слишком бледным, виноватым, неузнаваемым.  «ты же не веришь в бога» — сказал бы финнеас, будь в ванной комнате с ней. и был бы прав. но сейчас ей хотелось упасть на колени и молиться — неважно кому — лишь бы вырвать из себя все эти мерзкие чувства. мерзкие и ненавистные ли? если каждый раз охото повторить, напасть, убить остатки рациональности и здравых мыслей. билли открывает пачку таблеток, записанных на её мать (чтобы нигде не числилось, что айлиш принимает такое), и, отсчитав две, смывает их в раковину. хватит уже травить тебя. билли не хочет казаться сумасшедшей, но в этих приступах, в этой маниакальной фазе или депрессии, ей спокойнее, чем с нормальной головой. когда мама узнает, что айлиш не пьет препараты недели две, то устроит истерику. но мамочка ведь даже не подозревает, что именно благодаря паническим атакам айлиш оказывается в сильных руках брата и скачет вверх-вниз.  вода в раковине розовеет — билли только сейчас замечает, что сплюнула кровь изо рта – опять прикусывала щеку до мяса.  за дверью — тишина.  финнеас не идёт за ней, не стучит, не зовет, не пытается остановить. может, он тоже сидит сейчас где-то в темноте, сжав вискИ, и шепчет проклятия себе в ладони. или, что хуже, не раскаивается вовсе. билли прикусывает язык до боли. в зеркале ее отражение кривится. совсем чуждое. может, что-то похожее на грешницу. из под двери пробивается полоска света. значит, финнеас включил лампу. она слышит, как он передвигает стул, вздыхает. знает этот звук, этот ритм: он садится за клавиши. опять убегает в музыку. опять убегает в песни.  билли вытирает мокрое лицо полотенцем, но отражение чище не становится. когда она выходит, действительно застает финнеаса за электронным пианино. его пальцы скользят по инструменту, но звука нет — наушники воткнуты. он не замечает её, пока она не подходит вплотную и не выдергиваеь провода. – ты что, собрался об этом записать? – девичий голос звучит хрипло.  финннеас медленно поворачивается и смотрит голубыми глазами. такими же океанами, как у неё.  – я просто пытаюсь понять. – отвечает он. – понять, как мы докатились до такого.  билли фыркает. она достает из рядом стоящей шкатулки пачку ксанекса и закидывает одну штуку в рот.  – мы не "докатились", финнеас. мы родились такими.  может, это правда. кто-то проводил исследования, передается ли склонность к инцесту? может, их дальние родственники тоже развлекались?  – нам нужно остановится. – жалобно тянет финнеас, а мир для айлиш становится далеким-далеким, потому что таблетка начинает действовать.  – мы не сможем. – говорит простую истину билли.  за окном начинает барабанить дождь. где-то в доме скрипят половицы.  – мы уже в аду, финнеас, так какая разница? – и пока билли устраивается на его бедрах поудобнее, финнеас быстро записывает карандашом в блокнот «все хорошие девочки попадают в ад» она тянется к нему, потому что это, кажется, единственное, что остается. потому что мир снаружи — фальшивые улыбки, фанаты, которые не знают, кто они на самом деле.  *** лучше бы финнеас не рассказывал ей все свои грехи, потому что билли исповедь его вплетает в тихие строчки песни, пока ногами по переднему сиденью машины бьёт и задорно улыбается. финнеас руками глаза прикрывает и прикладывает лоб к окну. бедная мамочка, если продолжит слушать еще дольше, то точно заподозрит в неладном. и тогда придется справляться самой, потому что мужу не расскажешь — он отправит финнеаса в армию, «чтобы мозги на место встали», а билли запечет в психбольницу. бедная мамочка, ты, лучше, не слушай. билли лежит на полу в студии, раскинув руки, как распятая. губы остывают от поцелуев и укусов, а подол её шорт смят, открывая бодрящие синяки. финнеас сидит за синтизатором, пальцы бесцельно бьют по клавишам — никакой мелодии, только диссонанс. – ты опять не взял телефон. – говорит билли, тыча пальцем в экран. мама звонила пять раз.  – знаю. – она придет. – пусть.  билли перекатывается на бок, смотрит на него сквозь густые ресницы. в горле першит от смеха, который нельзя выпустить.  – ты же трус, финнеас. не боишься, что она увидит?  финнеас резко обрывает их немую игру, встает. в глазах — тот самый холод, что сводит с ума. – а ты чего добиваешься? – его голос шипит. – хочешь, чтобы нас поймали?  билли приподнимается на колени, тянется к нему, цепляясь на пояс брендовых брюк.  – может, и хочу.  её шустрые пальцы растягивают пуговицу на мужских джинсах и вжикают молнией. финнеас перехватывает её запястье, но не останавливает, просто сжимает так, что кости болезненно саднят.  и тут — стук в дверь.  – ребята? – голос матери. – вы здесь?  билли замирает. финнеас резко тянет её за волосы, но она падает не на пол, а прямо на него.  – билли. – он срывается на хрип, и имя больше похоже на полу-стон перед плачем.  – она не войдет, – шепчет в ответ айлиш. – не посмеет.  дверная ручка дергается. заперто.  – финнеас? – мать стучит снова, уже громче. – у вас интервью скоро, вы чего?  финнеас закатывает глаза, чувствуя, как её пальцы скользят под футболку.  – мы идём! – бросает он в сторону двери, стараясь, чтобы голос звучал ровно.  пауза.  – ладно. через десять минут жду вас в машине. о да, десяти минут айлиш хватит.  шаги затихают, билли хихикает и прижимается лбом к его груди.  – ты ебнутая. – финнеас хватает её за подбородок. а айлиш облизывает губу, смотрит из под лобья и улыбается.  они оба знают — это не последний раз, когда они почти были пойманы. но не всегда будет везти.  на обратном пути маленький дождь превращается в настоящий ливень. вода стекает по стеклу, как слезы по щекам айлиш. она почему-то перешла на плач. мама за рулем что-то говорит о графиках, о промо перед туром, напоминает о том, как им повезло с продюсерами. финнеас молча кивает, грызет ногти, — уже до крови, уже до мяса. потом аккорды на гитаре будет больновато зажимать.  билли ловит его взгляд в отражение, и непроизвольный звук, больше напоминающий обращение на «ты», врывается у нее, как тик. мать вздрагивает. – опять? – спрашивает мама, но не уточняет, что именно: психоз? приступ туретта? таблетки, которые билли должна была пить, перестали действовать?  – всё нормально. – бормочет билли и утыкается в телефон, листает ленту инстаграмма. попадает на фотки папарацции, которые уловили момент выхода айлиш из отеля вместе с финнеасом. комментарии заполнены восхищением их семейной, милой дружбе. вы не представляете, насколько ошибаетесь.  *** билли валяется на диване, с телевизора доносятся обрывки реплик из сериала «офис». финнеас что-то пишет в блокноте, но айлиш знает, что он просто ждёт.  – мама спит. – говорит айлиш как бы не в попад.    финнеас не поднимает головы. – ты вообще знаешь, чем это всё может закончится? – чем? – она спрашивает в потолок. – тем, что мы напишем хит? или тем, что ты наконец перестанешь притворяться святым?  его блокнот падает на пол. страницы раскрываются — между аккордами чьи-то инициалы, даты, цитаты из бибилии. – ты что, хочешь чтобы нас ненавидели?  билли смеётся: – нет, я просто хочу, чтобы ты перестал врать хотя бы себе.  финнеас вдруг покрепче вжимает ее в диван. губы пахнут вином и порохом — она кусает его, пока не почувствует железо. финнеас встаёт с дивана, выходит из комнаты молча, а потом возвращается в чем-то блестящим и черным в руках.  поводок. он блестит, как змеиная кожа, черный и туго-сшитый. финнеас разматывает его медленно, давая айлиш рассмотреть каждый миллиметр: пряжка тяжелая, холодная, с внутренней стороны мягкая ткань, чтобы следов не осталось. но билли же блять знает, что они все равно вопьются в шею. девичие пальцы дрожат, не от страха, а от предвкушения, от той самой лихорадки, что сводит челюсть и заставляет кусать губы до крови.  – подойди. – командует он, и как же билли это нравится. он распределяет вещицу и билли с воодушевлением падает на колени и выгибается в пояснице. финнеас присаживается на корточки, зацепляя на ней черный чокер, и за болтающийся круглешок цепляет поводок, наматывает на кисть туже, пока её кожа не покраснеет от натяжения. брат обратно встаёт, билли хнычет, но не отстраняется, наоборот, выгибается дугой, как кошка. – дыши. – приказывает он, наблюдая, как зрачки стеклянеют от нехватки воздуха. билли хватается за повод, но не чтобы ослабить, а наоборот – её пальцы скользят по искусственной коже, дабы добавить натяжения. – не могу.. – хрипит она в удовольствии, слюна скатывается на подбородок и падает на чистый пол.  – можешь. – он делает шаг вперед, и поводок провисает на секунду, — она жадно глотает воздух, но финнеас тут же отходит назад, и хватка опять впивается в её горло.  билли вдруг осознает, что он, блять, ездил и покупал эту херню. он стоял в магазине, выбирал, мерил в руках. может, даже спрашивал у продавца, какой прочнее. предоставлял ли он ее в этот момент? завелся ли? есть ли у него план отпуспления, если билли потеряет сознание? – ты купил что-то еще? – выдыхает она, покрасневшие глаза поднимает на него и старательно убирает влагу с губ языком. – может быть. – он ухмыляется, подходит ближе и садится на корточки перед ней, наматывая повод так, что его начало его руки полностью обмотано. – ты же хотела, чтобы нас поймали? – он наклоняется, и его дыхание замирает на её щеках. – вот так, да? чтобы мама зашла и увидела, что её дочь стоит на четвереньках, в поводке, как собака? – он дергает поводок на себя.  билли хрипло смеётся, финнеас заворожено смотрит, как мышцы её живота дергаются. – она все равно не поверит, скажет, что это перфоманс. что мы так веселимся. как в детстве. финнеас пальцами большими своими цепляется в ее голубые волосы, потом стекает прикосновениями ниже, задирая футболку, выкидывая вещицу, чтобы грудь билли, все еще в синяках и укусах, покрылась мурашками от холода. – а если я сейчас позвоню ей? скажешь ей в камеру, что это перфоманс?  айлиш хихикает. но если он попросит — попросит этим своим грубым тоном и оставит пощечину — она сделает, точно сделает. финнеас притягивает её ближе, и билли уже знает, чего он хочет. она открывает рот до того, как он просит, но финнеас все равно шепчет: – ну же, давай, котеночек. билли берет его в рот, но не до конца, — никогда не до конца — потому что её рвотный рефлекс сильнее желания угодить. но финнеас не злится. он помогает: натягивает поводок, и петля на её шее сжимается, перекрывая воздух. на секунду все плывёт перед глазами, но зато горло расслабляется, и она может захватить глубже. билли прогибается, не отпуская, бедрами покачивает, заставляя финнеаса оставить шлепок. боже, боги, помогите, билли сейчас кончит просто от представления, как они выглядят.  – ну же, котеночек, помурчи. – срывается финнеас на умоляющий шепот, дергает бедрами вперед, и айлиш выполняет его просьбу: гортанный стон отпускает, чтобы вибрации прошлись прямо по финнеасу. он головой бьется об стенку, но так плевать, так приятно, когда билли руками вводит вверх-вниз, все еще неопытно, будто не делала это десятки раз. финнеас водит головой в разные стороны, сдерживаясь, чтобы не кончить так быстро, но то, как повод жжет его кожу, заставляет натянуть посильнее, чтобы услышать стон айлиш. он бы никогда не подумал, что сестре нравится аутоасфиксация. – котеночек, еще немного. – билли смеётся, почему «котенок», если собак обычно на поводке выгуливают? ну ладно, это не так важно. просто у финнеаса, похоже, совсем мозг расплавился. финнеас постанывает с каждым движением, почти хнычет, а потом резко хватает сестру за плечи, притягивает к себе и целует. сразу в жаром, с напором, просовывая язык и кусая за губы. финнеас сам толкается в её руку и стонет в девичий рот. на рваном вздохе он кончает, скуля, практически умоляя не замедляться. она слизывает, проглатывает, пальцы облизывает,  и финнеас смотрит на неё пьяным взглядом, отпуская повод и помогая ей расстегнуть чокер. красный след ошейника теперь будет оставаться еще неделю примерно, придется ходить в водолазках.  – мы сгорим за это. – говорит финнеас, поглаживая её плечи.  – ага. – соглашается билли и зарывается носом в ямку ключиц под футболкой его. – зато какое пламя. *** спустя пару дней мама постоянно перекрывает путь финнеасу в комнату сестры. она заговаривает его, отдает какие-то задания и просит помочь по дому тут же. финнеас хочет верить, что мама не могла догадаться. мамочка ведь тогда сойдет с ума! просто мама заметила, что у айлиш колени все в синяках и на бедрах отметины, что странно, раз она только с братом проводит время. билли записывают на две дополнительные сессии к психотерапевту, но конечно, о тайных встречах с братом она не рассказывает. да, они фетишисты, да, они больные и любят играть, но голова на плечах все равно остается. поэтому билли рассказывает о чем угодно, только не о том, о чем думает перед сном. мамочка начала пить чаще, ну не могла же она догадаться! мамочка ведёт своих детей в церковь, и финнеас такой послушный, действительно молиться и ставит свечки. а вот билли язык иконом показывает и, кажется, даже не планирует замаливать свои грехи. не этому проповеднику. у неё свой. рыжий такой. который сам грешит и только с ней.  – выпей, пожалуйста, таблетки. – просит мама утром на кухне, приготавливая кофе. мамочка, бедная мамочка, замечает, как билли кладёт их себе в рот, а потом, спустя пару секунд, думая, что мама не смотрит, выплевывает капсулы прямо на ладонь финнеаса. а брат не брезгует совершенно. он сам заглатывает таблетки, будто ему нужнее. просто не замечать. надо просто не замечать. мама отворачивается. мамочка больше не спрашивает. но теперь видит это везде: как финнеас слишком долго смотрит на сестру; как билли никогда не стучит, заходя в его комнату; как они оба перестали боятся.  и последнее самое страшное. потому что если они перестали боятся — кто их, теперь, остановит?  этим вечером финнеас опять закрывает глаза в комнате сестры. он знает, что это безумие. но её губы — единственное, что кажется настоящим.  а мамины подозрения… пусть.  они уже в аду. а в таком месте правила пишут только грешники.