Крылья Амары

I feed From the hand that struck me I drink from the blood You shed

Все знают: Амара Пинмур — блондинистая глупенькая овечка с сахарными рожками и копытцами из арахисовых вафелек. Волосы Амары — вьющиеся, словно канарский плющ, и легкие, словно синтепон. Глазки — две невинные шоколадные кляксы, широко посаженные на бледненьком остром лице. Крахмально-белый маленький ротик-бутончик, забавно взъерошенные крохотные уши. Ключицы — воткнутые в линию плеч спицы, конечности — ломко-тонкие нити молочной пенки, описанные орнаментом аквамариновых венок. Хрупкая красота агнца на заклание.       Амара водит по волосам расческой — деревянные зубцы вгрызаются в нежность снежной шевелюры, ниспадающей к горизонту плеч. Амара морщит носик-кнопку. Она смотрится в зеркало и не может отвести глаз: такое совершенное существо. Нимфическая, божественная девочка-ангел. Амара пунцовеет от удовольствия. Такое удовольствие — быть Амарой Пинмур.       Амару Пинмур, должно быть, зачали в Эдеме, выносили на прекрасном острове Крит, где она, ступая по следам Зевса, будучи еще в чреве матери, готовилась выскользнуть очаровательной пухлой малышкой в этот большой и пугающий мир. Должно быть, это было так. Скорее всего, ее мать была иконописной красавицей, непременно добродетельной и нежной, как ласковое итальянское солнце, мудрой и сладкой, как сахарный тростник. Амара не знает. У Амары всегда был лишь Наставник и огромное множество братьев и сестер, делящих с ней кров, еду и молельню. Жалкие, надо сказать, существа.       Они делали все как положено: носили хрустящие чистотой и дешевизной рубашечки, платьица и фартучки, заправляли за собой постель и выполняли возложенные на них обязанности. Но в них не было и сотой доли той прелести, залежи которой таила в себе красотка-Амара, — то были грубые, хоть и богобоязненные дети, с искаженными из-за родителей-пьянчуг лицами, с опухшими маленькими глазами и неразвитыми подбородками, по-собачьи преданные Наставнику и готовые ради него стать гончими, остервенело вгрызающимися в чью-то плоть. Смурные, противные, жестокие дети!       Амара откладывает расческу. Опоясывает волосы розовой лентой из-под коробки песочного печенья. Печенье тайком принес ей Уильям — паренек из города, близ которого располагался приют Амары. Уильям был красивый рыжий мальчик-подсолнух, приносящий ей разные безделушки. То перламутровую пуговку принесет, то мамино карманное зеркальце, то серебристую пудреницу, то персик, то полевой цветочек. Настоящий джентльмен, хоть и всего лишь дитя фермы!       Амара встает изо стола, прячет под матрас расческу, чтобы никто из девчонок не украл; рука нащупывает увесистый фолиант, меж страниц которого ввинчено вороново перо вместо закладки. Убедившись, что тайник никто не обнаружил, Амара облегченно улыбается и вынимает кисть. Амара чихает, когда приподнятый матрас опускается, обрушивая на нее облако пыли. Она брезгливо разгоняет ее движением кисти, достойным опытного дирижера, координирующего огромный оркестр.       Амара томно вздыхает, кинув взгляд на окно: день пепельно-сер, небо занавесили тучи, быстрые потоки реки, протекающей в пасти обточенных ветрами скал, вздымаются на дыбы, как перепуганные кони. Живописно. Амара думает о «Грозовом перевале», лежащем под матрасом. Ах, как это трагично! Жаль, что Наставник такое не одобряет — он против литературы, «славящей дьявола», и два с половиной года назад, когда ей было пятнадцать, он выпорол ее розгами до кровавых борозд на спине за это. Амара, взяв в руку зеркальце, голышом садилась перед ростовым зеркалом в ванной на холодный пол и рассматривала понесенный ущерб — раны напоминали следы от вырванных с корнем ангельских крыльев.       Больше Амара за чтением «запрещенки» не попадалась. Ангелу уже вырвали крылышки, зачем же жертвовать еще и нимбом?       Стук в дверь. Амара направляется к выходу — половицы визгливо скрипят.       За дверью — Наставник. Сердце громко ухает у Амары в груди, едва его взгляд рапирой пронзает все ее существо. У Наставника страшные глаза, своим студеным оттенком похожие на корочку льда, что образуется на подмерзшей воде; тонкая арка губ сурово сдавлена; брови — два росчерка сажи на оливковой коже, сведенных хмуро к римскому носу; широкие, острые скулы. Если бы у Амары спросили, как выглядит Мефистофель, то она бы показала пальцем на Наставника. Ей казалось: ну не может быть Мефистофель так уродлив, как о нем говорят! Вместо искалеченного уродством демона вырисовывался масляными мазками портрет Наставника. В зле должна быть эстетика, иначе никто не был бы на него так падок. Злу непременно должна принадлежать соблазнительность привлекательного мужчины в расцвете сил, при том обладающего кровожадным блеском глаз и чем-то потусторонним, не лишенным ни первородной животной силы, ни демонического начала, почти стирающего любое его внешнее очарование. И лощеный блеск Наставника терпел сокрушительный крах, едва сумрак его души вырывался наружу, почуявши абсолютную вседозволенность. Вседозволенность, какая свойственна существу, чей авторитет не подлежит сомнению, — такое существо, осознавая свою непререкаемую власть, позволяет себе быть собой. Выставляет на всеобщее рассмотрение свое нутро, какие бы пороки и ужасы не скрывала сумрачная мгла его глаз.       Наставник для них — локальный Бог, его чтят, боготворят и боятся. Амара давно не восхищается Наставником: он гордец и манипулятор, он упивается властью и своим местом на пьедестале. Он несправедливый, гадкий человек!       Амара невольно касается пальчиками креста, спрятанного под слоем хлопковой ткани темного платья. В нем она еще бледнее, да и с щек совсем схлынула краска. Амара читала о вампирах — Наставник точно один из них. Энергия, окутывающая его иссиня-черным саваном, не оставляет сомнений. — Доброе утро, Наставник, — поспешно роняет Амара, потупив взгляд в пол. Амара рассматривает мысы своих туфелек, подмечая каждую шероховатость от многолетней носки. — Доброе утро, Амара. Ты пропустила мессу. Если тебе нездоровится, ты должна была предупредить соседок. Да и то не было бы серьезным поводом пропустить службу, — его тон обманчиво-мягок, глаза цепляются за ленту в ее волосах. — Извините, у меня с самого утра головокружение. Я осознаю тяжесть своего проступка, — кротко шепчет Амара. — Как в тот раз, когда читала допоздна? — Наставник проницательно сужает хищные глаза. — Библию, Наставник. Засидеться за Священным Писанием — это ведь не грех? — Не в ущерб мессе, — отрезает он, подавшись вперед, отчего Амаре приходится испуганно отступиться в сторону. Наставник по-хозяйски прохаживается по комнате, скрестив руки за спиной.       Его тело почти идеально сложено: плечи и спина широкие, талия тонка, переходя в узкие бедра, руки крупны, но не лишены изящества аристократа, закаленного фехтованием и рукопашным боем. Скромная сутана сидит на нем так безукоризненно, как не могла бы сидеть на короле мантия, отделанная золотой тесьмой и мехом горностая. Амара с волнительным трепетом наблюдает за его передвижением, и в груди зреет тщательно скрываемая ярость — что это он рыскает, как ищейка?! — Где твоя Библия, девочка? — Вот тут, Наставник, — услужливо подсказывает Амара, подплывая к прикроватной тумбочке. Амара вынимает книгу из ящичка. — Пожалуйста, — она протягивает предмет Наставнику со скромной улыбкой.       Он задумчиво перелистывает страницы, прежде чем поднять на нее тяжелый взор. — У остальных воспитанников есть места, где страницы изношены больше других. Случается, что кое-где смят уголок вместо закладки, или видны отпечатки мокрых пальцев, примявших бумагу. Бывает поврежден переплет и бумага истончается до такой степени, что рвется и при самом аккуратном касании, сравнимым с невесомым поцелуем ангела-хранителя, даруемым новорожденному. У тебя — ничего, книга идеальна, словно ты и вовсе не берешь ее в руки. — Я очень чистоплотна. Разве не этому вы учили нас, Наставник? — При самом щепетильном подходе невозможно сохранить товарного вида книги, над которой молишься, ломаешь голову и льешь слезы. Я и до того замечал в тебе ростки бунта, Амара, но сейчас отступничество от веры произрастает в твоей душе так быстро, словно кто-то извне влияет на это.       Наставник делает шаг к ней, Амара бросает все силы на то, чтобы сохранить самообладание и не отскочить от него, как ошпаренная. Наставник снимает ленту с ее волос, и белокурые пряди рассыпаются по спине. Его палец ласкает нежный атлас. Амара старается не выдать страха порывистым дыханием, но склизкими лапами горло сжимает тревога. — Кто дал тебе это? Тот же умелец, посеявший в твоем сердце зерно сомнения?       Наставник касается подбородка Амары, она — прячет глаза, стараясь не поддаться вкрадчивому тону. Амара знает, что за чистосердечным признанием неизменно следует наказание. Наставник сжимает пальцы, вынуждая ее вскинуть голову выше, встретиться с его въедливым взглядом. Воздух густеет. Капельки холодного пота струятся по спине. — Нашла во дворе около магнолий. — И решила, что подобрать — наилучшее решение? Не верю, Амара. Ты брезгуешь просто находиться в одном здании со своими братьями и сестрами, не то что трогать их вещи. — Вы обвиняете меня в гордыне? — Что это за тон? — сталь проскальзывает в его голосе. Рука Наставника мягко плывет с подбородка к шее, сжимая. Амара напрягается, дышать становится труднее, и она инстинктивно хватается за обхватившую шейку кисть. — Где твое уважение?       Тре-во-га. Пища душевнобольных и писателей. Липкий страх, концентрирующийся в солнечном сплетении и поражающий весь организм полным онемением. Амара ощущает себя парализованной неведомым ядом, впрыснутым жуткой рептилией, готовящейся поглотить жертву.       Тре-во-га. Амара жадно хватает ртом воздух. — Извините… — сдавленный шепот.       Хватка ослабевает. По инерции Амара падает на кровать сзади, ощупывает горло, откашливаясь. Слезинки скапливаются в уголках глаз, брови трогательно-обиженно складываются домиком. Наверянка на горле останутся красные отметины, как у какой-нибудь шлюхи! Амара никогда не видела настоящих шлюх и носу своего не показывала около публичного дома, но ассоциация напрашивается сама собой. Такое клеймо на ней, идеальной девочке-мечте, сошедшей со страницы прозаического произведения эпохи романтизма! — В полночь придешь ко мне в келью и получишь свое наказание, а пока приступай к своим обязанностям, Амара. Я не поверил ни единому слову, вылетевшему из твоего порочного рта.       Наставник уходит, а шлейф его присутствия тягостным напряжением повисает в спертом воздухе. Амара подавляет дрожь, прикусывая губу — под натиском кожица лопается, со рта и вниз по подбородку проскакивает юркая алая капелька, которую тут же сметает язык.       Стараясь отмахнуться от шепота страха, разгулявшегося в сознании, Амара перебирает мысленно очерченный на день план дел. Амаре нужно переписать несколько текстов Священного Писания, а потом помочь девочкам убраться в молельне и обеденном зале. Так много дел для такой субтильной принцессы, созданной для любви и нежности, а не огрубевших от унизительной работы рук!       Расправившись с заботами к ужину, Амара, собрав всю волю в кулак, сбегает из приюта. Оглядываясь через плечо, она преодолевает одинокую пустошь, отделяющую ее пристанище от ущелья и близлежащего леса, за которым скрывается поселение, откуда тянется ниточка рода Уильяма. Схватив полы платья, Амара несется навстречу ветру, бьющего плетьми по лицу. Неужели и матушка-природа журит Амару за что-то?       Кроны деревьев окружают Амару безопасным полумраком, делая незаметной, но и подвергая смертельной опасности не узреть монстра меж величественных стволов.       Внезапно, не уследив за дорогой, Амара спотыкается о булыжник. Амара сваливается навзничь, руками уткнувшись в колючую траву и обломанные ветки, царапающие тонкую кожицу. Платье сминается, скучковываясь на талии и обнажая лодыжки. Колено, неудачно приземленное на острый камень, саднит.       Амара поднимает глаза, занавешанные вуалью выпавших из прически прядей, и зрачки расширяются от щемящей сердце жалости: перед ней лежит мертвый олененок — благородное животное, даже умершее с привычным достоинством. Его круглые глазки-пуговки распахнуты, пасть приоткрыта и высунут персиковый язычок, в животе зияет рана — то ли от безжалостных рогов сородича, то ли от руки человека, привыкшей нарушать таинство девственной природы. Но поза поруганной чистоты и застывший навек взор стеклянных очей так и кричат о благородстве. Амара ощущает дикое сердцебиение, мигрирующее из горла в виски. Увиденное вызывает головную боль и приступ тошноты.       Жизнь так хрупка. Ведь недавно это наивное существо, не смыслящее ничего, беззаботно бегало, пощипывало травку и грызло древесную кору, а теперь… Нет никакого теперь. Лишь кровавое пятно, окрасившее пятнистый шелк шерсти и пожухлую листву под трупом животного.       Амара отползает назад, прижимая трясущуюся ладонь ко рту. Нос пощипывает. Глаза печет, и Амара, жмурясь, шатко приподнимается, рукой опираясь о ствол сосны. Мощь, таящаяся в нем, придает силы продолжить путь. Амара утирает запястьем нос, шмыгает. Пытаясь не смотреть на бедное существо, она идет глубже в чащу.       Уильям сидит у дерева, привалившись к нему спиной. Он ловко крутит в руке перочинный ножичек, лицо задумчиво, огненные волосы неряшливо взъерошены. Едва он замечает Амару, его рассеянность меркнет и он подскакивает к ней, в движениях появляется суетливость ухажера, усердно ищущего возможность услужить избраннице. Амаре становится неловко за свой неидеальный внешний вид, и румянец окрашивает яблочки щек. — Я очень ждал тебя, Ама, — перебинтованной рукой Уильям бережно касается ее шеи, скулу опаляет теплота его учащенного дыхания, и в то же мгновение мягкие мальчишеские губы оставляют на скуле Амары поцелуй. Она утыкается носом в крепкую грудь, вдыхая запах лесопилки, жевательного табака и пота — грубоватая простота, какой не было в фантазийном мире Амары, но какая манила ее своей колючей, поразительной реальностью. — Что случилось? Ты поранилась?       Уильям обеспокоенно берет ее ладонь, водит пальцем по созвездиям розовых царапин. — Упала. — Сильно болит?       Амара глупо приоткрывает рот, но не может проронить и звука. Да, Уильям, больно. За увядшую жизнь чудесного, благочестивого создания Божьего, да разве новость это — неизбежность конца?       Уильям дует на ее ранки, становится будто бы легче. Амара приподнимает уголки губ. Прелестные ямочки играют на лице, слегка тронутом предчувствием нависшей угрозы.       Уильям неожиданно тянет ее на себя за предплечье, и они плюхаются на то же место, где он сидел. Амара смеется. В его объятиях ни Наставника, ни угрюмых приютских стен не существует. Амаре спокойно, как после умиротворяющего травяного чая. Она льнет щекой к мускулистому плечу, а чужие руки обвивают ее продрогшее тело. — Наставник велел прийти к нему в полночь, я буду наказана. То ли за то, что нашел у меня твою ленту, то ли за то, что не явилась на мессу — я даже не поняла. Он странный человек, — произносит Амара. Ресницы трепещут, прикрывая глаза, клонит в сон от ощущения уюта. — Да, странный… — Он омерзительный человек! — с презрением выплевывает Уильям. Амара ощущает, как его тело наливается свинцом напряжения. — Почему именно в полночь, Ама? Ты ведь понимаешь, что это может означать?       Амара вспоминает стальную хватку Наставника, перекрывающую ей кислород, и ее передергивает. Хорошо, что платье с высокой горловиной и никаких следов Уильям не лицезреет. Он бы совсем обезумел от ненависти! — Не уверена. — Возьми это.       Покопошившись, Уильям достает из кармана ножик и протягивает его Амаре, глядя умоляюще. Трудно отказать. Амара осторожно принимает необычный подарок из его рук. Увесистая железяка — вот только сможет ли она в решающий момент вонзить его? Завладеть на секунду чужой жизнью? — Пообещай мне, что воспользуешься им, если он станет склонять тебя… Язык не поворачивается говорить с девушкой о таких гнусностях! Просто пообещай мне.       Амара кладет нож на колени, и он утопает в складках ее юбки. Амара обхватывает по-детски миниатюрными ладошками веснушчатое лицо Уильяма, источающее подавленную злость от собственного бессилия и желания защитить, чмокает его в кончик носа, впалую щеку, упрямый подбородок, челюсть, воздушно, почти дразняще, касается губ. Уильям вздрагивает. Амара пальцем очерчивает линию его брови, костяшками пальцев проводит по выступающей скуле. Симпатичный мальчик. Заботливый мальчик.       Хочется расплакаться. — Обещаешь? — Он меня не тронет. Мне всего семнадцать лет. Мне нужен мальчик, как ты, а не взрослый мужчина!       Уильям фыркает со скептицизмом. — А его, думаешь, волнует это? Да и потом, старше у вас не задерживаются. Я все думаю: куда пропадают воспитанники после восемнадцати? Ни одного я не видел, заказывающим доски у моего отца, ни одного — пьющим в пабе у Саливан или пасущим скотину. Будто в воду канут. За этим точно стоит этот урод, иначе воспитанники не пропадали бы без вести. Вот стану шерифом! — пылко шепчет Уильям. Он шарахает сжатым кулаком по дереву, отчего кора с хрустом ломается, а Амара пугается. — Я поймаю этого ублюдка, точно тебе говорю. А пока… Я подкоплю еще немного денег, чтобы нам не пришлось жить с моими родителями. Мы поженимся, на первое время снимем комнату, как и хотели… Потом… Потом он получит по заслугам.       Амара неуютно ежится. Рука автоматически нащупывает ножик. Изучает каждый изгиб, примеряясь. — Мне нужно идти, Уильям, пока меня не хватились. — Я провожу тебя.       Тема сменяется чем-то более отстраненным, и Амара ощущает снижающуюся заинтересованность в разговоре и повышающееся опасение предстоящего наказания. Прежние слова Уильяма не дают покоя.       У ущелья они нехотя расстаются — Уильям вжимает ее в себя так, словно хочет сплавиться единым телом. От столь бурного прощания воображение Амары разыгрывается еще больше, и ожидание встречи становится еще более невыносимым. На негнущихся ногах Амара доходит до приюта и юркает в заднюю дверь, ведущую на кухню, где по-прежнему трудятся изможденные трудом девчонки. Амара, не желая встречаться ни с кем взглядом, опустив глаза, одной лишь тенью проносится мимо присутствующих. Лестница кажется бесконечной, вереницы ступенек изматывает.       Ввалившись в комнату, Амара придавливает собой дверь, пытаясь отдышаться. Порывающаяся в судорожном дыхании грудь то и дело касается угрожающего холода ножа, спрятанного в корсете из китового уса. Соседки смотрят с осуждением. Презренные дуры!       Амара подходит к шкафу, вынимает оттуда свое единственное сменное платье, выцветшее от времени и поросшее неаккуратными катышками. Отвернувшись, чтобы никто не увидел оружия, Амара сбрасывает с себя испачканную одежду, перешагивает через нее и облачается в другой наряд. Прежние вещи наскоро застирывает в холодной воде, тщетно стараясь не измочить все рукава. Голова соображает туго, и Амара в нервном возбуждении повторяет одно и то же действие раз за разом, пока подушечки пальцев не разбухают от влаги, становясь похожими на старушечьи.       Закончив со стиркой, Амара приводит в порядок прическу, щипает себя за щеки, чтобы придать им здоровый и цветущий вид. За время ее приготовлений многие уже легли спать, а часы перешагнули рубеж одиннадцати часов вечера. Амара тихо выскальзывает в коридор.       Тук-тук-тук. Слышатся тяжелые шаги за дверью.       Щелкает замок, изнутри надавливают на ручку, и в узкой щели приоткрывшегося входа показывается лицо Наставника. Дверь призывно раскрывается настежь. Амара опасливо входит в келью.       Помещение просторнее, чем многие спальни, отведенные детям. Пространство залито лунным светом, серебрящим скучный дубовый пол, кровать безукоризненно заправлена, письменный стол в аскетичном порядке, и даже стопка бумаг на нем не выглядит случайной. Керосиновая лампа озаряет рыжим всполохом лица присутствующих, а на стенах рисует жуткие тени. Амара выжидающе разглядывает Наставника, стараясь прочитать хоть намек на его бесстрастном, неживом лице. Великолепная скульптура, вылепленная усердием и страстью гения. Бездушное каменное изваяние. «Давид» Микеланджело — и тот был человечнее при всей своей… мраморности. — Ты когда-нибудь думала о том, что инакомыслие делает с чистой, будто белый лист, душой? Как отравляет ее тщеславие и уверенность в том, что собственное Я перевешивает не только столпы, на которых держится наша мораль, такие как любовь к ближнему, смирение и послушание, но и пресловутый инстинкт выживания? Быть частью общества — во всех отношениях лучше, и для сохранения собственной нравственности и предотвращения грехопадения, и для обеспечения банальной физической безопасности. О тебе некому потревожиться, если ты — белая ворона. Понимаешь, о чем я говорю, Амара?       Вновь этот омерзительно вкрадчивый тон, от которого подкашиваются колени. Амара кивает. — Если ты вносишь смуту в социум, в котором находишься, тебя не любят. Ты оспариваешь авторитеты, отстаиваешь собственную исключительность и ни во что не ставишь других. Должна ли быть такой праведная христианка? — Нет, Наставник.       По лицу Наставника ползет обольстительная улыбка, разрезающая уголки его глаз мелкими морщинками. Он хмыкает и выставляет руку, прежде скрещенную с другой сзади, демонстрируя все ту же розовую ленту. — Ты прелестная девочка, Амара, а прелестным девочкам всегда хочется воспользоваться всеми средствами, чтобы умножить свою красоту стократ. Такие девочки вырастают большими грешницами, если попадают под влияние пленительных обещаний сладкоречивых мужчин. Такие женщины поддаются сладострастию, подпитывая им иллюзии о собственной избранности лишь на основании смазливой мордашки, а в наказание не получают ничего кроме тяжкого греха на душе. А ты, Амара, с твоим романтичным милым сердечком, склонным придаваться нелепым фантазиям — идеальная мишень.       Амара старается ни единым мускулом лица не выдать эмоций, но напряжение так и сквозит во всем ее теле. Она нервно теребит пальцами юбку, боясь посмотреть Наставнику в глаза, а вместо того пристально вглядываясь в бьющуюся на его шее жилку.       Наставник сжимает ленту и та скрывается в его кулаке. — Я знал, что рано или поздно это случится и твое относительно невинное увлечение богомерзкой литературой перерастет в тайные сношения с каким-нибудь мальчишкой. Кстати, как там твой дражайший Уильям Келли? Надеюсь, поживает прекрасно в своей уродливой кривой лачуге? — интересуется Наставник с жуткой улыбкой.       У Амары, кажется, замирает пульс. Мертвенная бледность захлестывает ее лицо, сравнивая его оттенок с меловым. Амаре чудится, словно мир под ногами, покачиваясь, методично начинает рушиться, засасывая ее в груду обломков. Пот проступает на висках.       Она отшатывается назад, втыкаясь копчиком в письменный стол. Недоверчиво мотает головой из стороны в сторону — озорные белесые кудряшки играючи лезут в лицо. Амара сдувает с носа волосину, мешающую обзору, и с замиранием сердца наблюдает, как Наставник, будто крадучись, приближается к ней. А пути отступления нет. И она сама загнала себя в угол.       Наставник подходит совсем близко — в ее плотно стиснутые бедра втыкается его пах, а руки оказываются по обе стороны от нее. Амара жмется к столу, будто пытаясь отсрочить момент, когда они окажутся вплотную друг к другу. Паника захлестывает разум. Амара, жмурясь, царапает ногтями столешницу и отворачивается, иначе они столкнутся нос к носу, а она почувствует его дыхание в миллиметрах от своих губ… Лишь одна мысль об этом внушала отвращение. — Чего вы хотите? — всхлипывает она, упираясь подрагивающими ладошками в его грудь.       Наставник сардонически хмыкает. Заправляет прядь за ее ухо. От прикосновения Амара невольно дергается. — Чтобы ты не кричала.       Амара замирает. Распахнутые широко глаза полнятся хрустальными слезинками. Полные губки ходят ходуном и зуб на зуб не попадает.       Наставник отстраняется, а затем грубо хватает ее за запястье, вынуждая встать. Не в силах противиться, Амара покорно отвечает требованиям. Наставник толкает ее на кровать, садится рядом. Амара обессиленно лежит, ощущая, как мокнет от соленых слез покрывало. Наставник гладит ее вдоль позвоночника. Мягко, ласково.       Лжец.       Он откидывает волосы с ее спины. Внезапно слышится треск рвущейся ткани. Амара чувствует, как обнажается ее кожа и прикусывает губу, чтобы не завизжать. Сознание погружается в непроглядный туман. Окружающие звуки слышатся будто через толщу воды, реальность расплывчата и эфемерна. Вот Наставник помогает ей раздеться, предварительно вздернув наверх, вот обнаруживает спрятанный нож и искренне хохочет, запрокинув голову назад…       Он кидает ее спиной на кровать. — Знаешь, мне это начинает надоедать, — заявляет он, нависнув над ее нагим телом. — Задавай любой вопрос.       Амара ведет голову в сторону, размышляя над своей дальнейшей судьбой. Собственная нагота не вызывает ни стыдливости, ни резко вспыхнувшей страсти — мертвая пустота, как в самом засушливом каньоне. Она кидает короткий взор на Наставника — тот терпеливо выжидает. Молчание затягивается, и он губами припадает к ее груди. От неожиданности Амара выгибается, ахая, но скрещенные над головой запястья, придавленные рукой мужчины, сдерживают любое телодвижение на полпути. Она ерзает и мычит, когда чужой язык касается соска, а затем прикусывает тонкую, словно лен, кожицу.       Вторая рука наставника скользит вниз по гладкому животу, огибая лобок и проникая ниже. Там она и сама себя редко касалась. Амара дрожит, ногтями впиваясь в ладошки. Стараясь вернуть самообладание, Амара лихорадочно соображает над вопросом, отвлекшим бы Наставника от своей изощренной пытки. — Почему дети пропадают… без вести… сразу после совершеннолетия? — быстро шепчет она в перерывах между вздохами.       Наставник на секунду приостанавливается. В темноте его глаза блестят странным блеском, которой люди в средневековье непременно связали бы с одержимостью бесами. Амаре и самой чудится что-то потустороннее в его сущности. — Ты задаешь правильные вопросы, девочка, — хвалит Наставник, хлопая ее по щеке. Будто поощряет. — Помнишь ведь 4-ю главу Книги Бытия, про Каина и Авеля? Бог призрел дар Авеля — лучших овец из своего стада, принял его жертву. Вы для меня — своего рода ягнята, которых можно вознести на жертвенный алтарь. — Каин убил Авеля, — злобно напоминает Амара, щурясь. — Не имеет значения, — отрезает Наставник грубо, переворачивая ее на живот, лицом вниз, и наматывая волосы на кулак. Он тянет голову Амары вверх, вынуждая надрывно всхлипнуть от боли, и тихо шепчет на ухо: — Ты, отребье, и вовсе дочь шлюхи, больной сифилисом. Думаешь, получится из тебя что-то хорошее, если я тебя не убью? Думаешь, проклятья дурной крови нет? Или, может, ты сможешь его разорвать? — Ч-что? — вопросительно стонет Амара.       Удовлетворенный произведенным эффектом, Наставник усмехается. Рука огибает тоненькую талию Амары, кончиками пальцев пересчитывает каждое ребрышко, выступающее из-под сахарной оболочки плоти, оглаживает упругие, изящные бедра, лишенные почти жировой прослойки.       У Амары перед глазами лицо матери, которое она всегда себе воображала: холеная блондинка с дугообразными бровками, красными, что вино, губками, глубокими и умными глазами… И все меркнет. И благовоспитанная, трагично умершая, добродетельная женщина превращается в обрюзгшую, грязную, больную проститутку, пересчитывающую заработанные центы. Хотя, конечно, с сифилисом до нынешнего дня она дожить не могла…       Не в силах больше сдерживать чувства, грудь Амары производит протяжное рыдание, которое тут же прекращает жесткая рука Наставника, вдавливающая ее искаженное гримасой скорби лицо в подушку.       Резким толчком он входит в юное тело Амары. Амара не издает ни писка. Все теряет смысл и значение по сравнению с разрушением мечты о матери, такой далекой и непостижимой, как звезда на небосводе. — Сначала я подумал: «Как эта грязь, эта уличная девка смеет врываться в мой приют?», у нее был запавший от сифилиса нос, заплаканный вид и благоговейный тон. Держа сверток с младенцем в руках, она упала передо мной на колени, моля принять тебя и дать кров. Я согласился. Я даже восхитился тем, как искренне она хотела спасти свое чадо, рожденное от греховной, постыдной связи! Она не хотела тебе такой же судьбы, но теперь ты тут, Амара, в моих руках бьешься пойманной птичкой.       Амаре хочется заткнуть уши руками, чтобы не слышать ничего о своем происхождении, но те безвольными плетьми лежат вдоль ее растянувшегося на койке тела. Слова Наставника эхом раздаются в голове, отскакивая от стенок черепной коробки и ударяясь друг о друга — звук их столкновения напоминает громогласный гонг.       Ритмичные толчки, звук ударов схлестывающихся тел. Кожа Наставника лоснится, мышцы погружены в приятную негу, руки обхватили девичьи бедра. — Не верю, — тихо говорит Амара, сжимая кулак. — Я не лжец, Амара.       Наставник ласкает шрамы на ее спине с извращенным удовольствием. — Что стало с Агнес? — спрашивает Амара, внезапно переводя тему. — Агнес была строптивее тебя, погляди, — он дергает ее голову вверх, склоняется ниже, чтобы показать Амаре шрам от мелких зубов на ребре ладони. — Челюсти, как у летучей мыши.       Дыхание спирает. Агнес блеклым воспоминанием вспыхивает в голове. Она была единственным человеком, который озарял жизнь Амары светом, но пропала еще до своего совершеннолетия. И только сейчас пазл стал складываться, приобретая кровавый смысл. — В один прекрасный день я узнал, что в стенах нашего приюта кто-то подстрекает воспитанников. Агнес собирала вас вечерами вокруг себя, девушки занимались шитьем, парни — просто слушали, и поначалу это не вызывало у меня подозрений, хотя были опасения, что вы слишком объединитесь и ополчитесь против меня. Неокрепшие опасения, которые я списывал на паранойю. Агнес рассуждала о благочестии и религии — мне не в чем было ее упрекнуть, и я перестал заострять внимания на ее неформальном лидерстве среди детей. Ведьма усыпила мою бдительность! Позже я стал замечать тени не стенах, когда заходил в келью или приглашал к себе кого-то извне, будто за мной следили. Дети подслушивали, о чем я беседую с пастором в церкви, в какое время ложусь спать и сколько времени перед этим уделяю Библии. Стали пропадать мои вещи, но последней каплей стало исчезновение ритуального кинжала, который был тщательно спрятан. Я нашел его в щели между половицами под кроватью Агнес. Я овладел Агнес, убил ее, а тело скормил волкам.       Наставник замолкает. Амара жадно впитывает каждое его слово. Омерзение от осознания его в себе, его дерзких, непозволительных прикосновений, его гадких слов, очернивших мигом все, что она знала о себе и окружающем мире, заставляет стиснуть зубы. Лютая ненависть прошибает все ее существо.       Агнес, славная Агнес, могла ему противостоять, почему же тогда Амара не в силах сдвинуться с места? Если ей суждено умереть, разве не стоит попытаться утянуть мерзавца вместе с собой? Чего он заслуживает — так это Геенны огненной.       Агнес… Агнес нет вот уже шесть лет. У Агнес всегда были подходящие слова, чтобы утешить, она все знала и умела и вдребезги разбивала авторитет Наставника. Она потешалась над его склонностью к демагогии и издевательствам над младшими. «Это признак слабого человека, Амара. Сильный человек не обидит беззащитного, — говорила Агнес. — Когда-нибудь мы свергнем его с пьедестала». Только почему-то все об этом благополучно забыли, смирившись с деспотизмом, а Амара так и не научилась бояться по-настоящему. Неповиновение уже было в крови.       Позиция меняется. Наставник приваливается к стене, Амара сидит на нем верхом. Глаза в глаза. В руке Наставника сверкает тот самый нож, что подарил Уильям, но в начале екнувшее сердце быстро успокаивается. Амара впервые видит Наставника без прикрас — жалкое, напыщенное, глубоко неуверенное существо, воздвигшее себе нерукотворный памятник, поверившее в свою власть и убедившее в этом других. Она видит его не столько обнаженным физически, сколько духовно. И открывшийся ей вид не внушает ничего кроме снисхождения.       Амара сама начинает двигаться на нем, насаживаясь, тонкая девичья ручка впивается в мужское плечо, вскрывая смуглую кожу до красных отметин. Удивление на лице Наставника приобретает какой-то новый оттенок. Он скалится и ведет лезвием ножа между ее грудей, пока не надавливая, потешаясь. Амара почти равнодушна. Лишь с легким отвращением морщит носик. Лишь ладошки продолжают потеть от страха. Тупого, животного, спрятанного глубоко-глубоко, куда Амара надеется, что Наставник не проникнет. — Вы убиваете после восемнадцати, но для бунтарей это правильно недействительно, — констатирует Амара флегматично. Ее мечущиеся прежде глаза пусты и направлены строго в его глаза. — Вы боитесь, что вашу власть узурпируют и давите любое проявление индивидуальности. Это разумно и глупо одновременно. Когда вы перестанете себя обманывать? — проницательно спрашивает Амара, склоняя голову набок. Жутковатая улыбка расцветает на ее лице. Амара тыкает пальцем в его грудь. — Хороший лидер не боится, что его свергнут, значит, в глубине души вы осознаете, что неправы.       Наставник молчит, сурово сведя брови. Нож делает первый надрез — Амара сдавленно шипит. Из-под ребра начинает течь темная струйка. Наставник внимательно рассматривает лезвие, в то же время его взгляд отсутствующий. Он переводит взор на Амару, подносит лезвие ко рту и медленно слизывает с него каплю крови. Отчего-то это будоражит Амару сильнее, чем сам факт насилия над ней, и она поспешно отводит глаза.       Наставник гортанно смеется. Войдя во вкус, он делает еще больше разрезов. Инфернальные глаза сияют обезумевшим пламенем. Отметины бесовского удовольствия испещряют юную плоть Амары. — Вас жалко. Вы больной человек, — заявляет она чванливо, вскинув подбородок. Затем опускается ниже, почти касаясь его губ своими. — Никогда не видела душонки более ничтожной.       Амара впивается в его рот грубым поцелуем, кисти обхватывают лицо Наставника, не тронутое ни щетиной, ни следом прожитых в этом бренном теле лет. Все его лицо — такое тошнотворно правильное, будто восковое, и от ванили его речей воняет гнилостной сладостью. Наставник и не думает перехватывать инициативу — Амара ощущает, как он щерится, но ничего не предпринимает. Амара кусает губу Наставника, пальцы ее яростно царапают его кадык, от переполняющей ее злости голова будто кипит, мысли испаряются, а остается лишь всепоглощающий гнев.       Наставник смеется. Наставник вонзает нож по самую рукоять между ее ребер. Амара на секунду отстраняется, с булькающим кашлем из ее рта вырывается поток крови. Зрачки расширяются. Амара, обмякая, вновь припадает к губам Наставника, но на сей раз он берет все в свои руки, собственнически пропихивает язык ей в рот. Амара со всей силы вонзает зубы в его язык, прокусывая насквозь. Скользкое месиво во рту. Подбородок трясется, слезы хлещут из глаз.       Наставник откидывается назад, панически хватается за горло, затем за челюсть. Кровь брызжет из раны, стекая по губам и подбородку, бурля и заставляя захлебываться. Наставник громогласно кашляет, метаясь как раненый зверь. Амара выплевывает кончик его языка на постель. Ее губы синюшны, трясутся, горло душит стон, а грудь пронзает невероятной болью. Искры из глаз.       Лунный свет освещает келью, где грешное совокупление достигло своей зловещей развязки.

***

      Следующее утро окрашивается мрачным оттенком уныния — приют погрязает в беспроглядной мгле, и воспитанники двигаются туда-сюда как привидения, не зная, как свыкнуться с разрушением старого уклада и смертью Наставника. Загадочные обстоятельства двойного убийства — или самоубийства? — заставляют весь округ ломать головы и грызть ногти, пытаясь обмозговать загадку. Шериф лишь почесывает голову, жирное пузо, пожимает плечами и закрывает дело. Журналисты придумывают горькой истории громкий заголовок, и уже к обеду все газеты, гласящие «Извращенные Ромео и Джульетта: убийство в келье», расходятся по рукам зевак лучше горячих пирожков.       Новость доходит и до Уильяма. Он долго и неверяще вчитывается в слова: буквы путаются от закрывающих обзор слез, и приходится возвращаться к началу строки снова и снова. Снова и снова. Сердце беспокойно ухает в груди.       Уильям откидывает газету, втаптывает ее сапогом в грязь. Лицо искажается гримасой страшного отчаяния. Уильям плачет, уткнувшись лицом в грязные ладони, и лишь рыжие волосы тревожит нестихающий ветер.       И все-таки, Амара — удивительная девочка. Уильям не смог бы убить эту мразь с такой филигранной жестокостью.       Уильям шмыгает носом и утирает слезы зашитым-перешитым платком. Мама приготовила мясной пирог и зажарила цыпленка — нужно идти в дом.